Вас. Ив. Немирович-Данченко. «Кама и Урал» (очерки и впечатления)

Вас. Ив. Немирович-Данченко. Кама и Урал: очерки и впечатления. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1890. 750, IV с.

 

Страницы: главная |  1  2  3  4  5  6  7

XXXVII. От Няра до Губахи по безлюдью. — Картины берега. — Губаха. — Первый лесопромышленник
Быстро скользила наша лодка, когда мы, оставив за собою красивый Няр, двинулись вниз по Косьве. Берега обставлены скалами; иные, словно башни, далеко вдвигаются в воду, поддерживая в своих щелях и трещинах одинокие островерхие пихты… Совсем на южные кипарисы похожи они издали. Особенно эффектно это дерево, когда цепкими корнями вопьется оно в известковый утес и держится, темное на его белой поверхности. Оставленная рыбачья избенка на берегу полуразвалилась вся; такие же безлюдные теперь куреньки для дровосеков — и опять несколько верст горных берегов без малейшего намека на присутствие человека.
— Тут у нас жернова ломают, показывает гребец на жилье какое-то, прислонившееся к громадному утесу. И не рассмотришь даже вблизи этого убогого логовища — совсем теряется оно.
— Есть народ?
431
— Были, да ушли.
— Что же, не выгодно?
— Тяжко… Все молчит округ тебя… Коли бы люди были — людей нет. У нас народ к заводам привык; на заводах округ тебя шум, суета… А тут гора насупилась, лес насупился… ну, и бегут люди. Ты думаешь, легко тут…
Потом я встречал таких рабочих за Салдой — в другом уголке Урала. В конце концов, человек и сам насупится, так что от него слова не добьешься. Подумаешь — больно говорить ему, а он просто молчать привык среди этих величавых гор, где как-то дико звучит громкая молвь человека… Вон, точно из зеленых облаков лиственного леса, круглящихся на красивом острове, подымаются из самой середины стройные, высокие пихты. Совсем готической архитектуры дерево — так и кажется, что это стрельчатые колокольни какого-то чудесного собора. Известковые скалы горы Хорошей по пути на минуту останавливают внимательный взгляд туриста узорчатым и изящным наслоением своим, совсем фантастического рисунка.
— Нашей красе конец приходит! — замечает гребец.
— А что?
— Да железнодорожные здесь проявились…
Действительно, в то время как я путешествовал по этому краю, думали, что девственная глушь его накануне кончины. Партии инженеров проходили мимо, делали съемки. В конце концов, рельсовая линия прошла стороной и Косьвинские пустыни остались нетронутыми.
Скалы за скалами, некоторые совсем розовые, горы за горами… Косьва делает извилину за извилиной. Плывешь по каким-то котловинам, дно которых залито во-
432
дою… На высотах утесы напоминают фантастические замки, внизу леca ползут по ним и, бессильные добраться до темени, остаются на полугоре. Это какое-то царство диких уток: некоторые плесы чуть не сплошь покрыты ими. Изредка в прозрачных водах сверкнет xapиуc, или видно, как юркая щука погналась за маленьким сижком. У входа в большие, необследованные пещеры сидят ястреба и кречеты, совершенно сливаясь серым пером своим с цветом окружающего их камня. И камень весь исщелился совсем, точно это громадная кирпичная кладка какая-то. Черные зевы пещер провожают вас далеко, тянутся они внутри тоже на десятки верст. Так, например, если ветер отсюда, то он, войдя внутрь пещеры, выходит из Артемьевского рудника верст за 15; если ветер оттуда, то выдувается он из Губахинской пещеры. Иная пещера прячется за круглую, как старая башня, скалу, на вершине которой вместо зубцов давно выросли и давно уже постареть успели мрачные ели… Окрестности чем далее по направленно к Губахе, тем становятся все грандиознее. Не доезжая шести верст до нее, вы совсем обманываетесь фантастическим складом утесов. Это десятки, сотни башен, громоздящихся одна на другую, крепостных стен, перепутавшихся какими-то самыми смелыми и неожиданными зигзагами. И налево и направо они… Башни перемежаются развалинами громадных дворцов и храмов. Вот уцелевший свод арки, вон куполы повисли в воздухе, вон какая-то колонна торчит вверх, поддерживая фантастическое Т — целую скалу, упавшую на нее поперек… Вон на вершине горы двубашенные укрепления, вон точно массивная мечеть с тонким минаретом… Протираешь глаза себе — куда попал я? Неужели это уголок Poccии? Отчего же, где
433
такой здоровый воздух, такие чудные окрестности, такие поэтические виды — отчего сюда не направляются наши скучающие туристы?.. Вон скала нависла над Косьвой; вся река стосаженной ширины течет под этим утесом… Наверху, на самом конце утеса, три громадные ели. Так и кажется, что вот-вот — и они, и сама скала сползут вниз и перегородят совсем течение этой светловодной реки… Как хороши эти картины, когда вечерняя заря обдает их своим багровым заревом, все эти развалины никогда не существовавших городов, руины никогда и никому не грозивших крепостей!.. Вон одна сквозная пещера на алом фоне гаснущего дня… Вся черная, а в ее зеве горит багровое уже солнце… Словно в окно оно смотрится сквозь этот удивительный туннель.
Река здесь почти недвижной кажется… Течение незаметно… Медленно, таким образом, подплываем мы к Губахе, тоже спрятавшейся на дно котловины и богатой со всех сторон такими же очаровательными видами. Громко рокочет она, перекидываясь через тысячи переборов, прежде чем здесь ей удается соединиться с тихими водами Косьвы… Все ее ущелье полно этого веселого, деятельного грохота… Весною Косьва здесь очень опасна. Дальше на ней масса порогов, и в одном 1875 году, например, здесь утонуло 16 человек гребцов на барках. Речка бешено мчится тогда мимо этих поэтических берегов… Косьва вспучивается на две сажени, питаемая тысячами речек и ручьев, и стремится с чудовищной силой в Каму.
— При такой глубине по ней могли бы идти и пароходы?
— Да, только никакой пароход не подымется вверх при быстроте ее течения. Тут падение реки громадно.
434
То и дело весенние воды Косьвы выбрасывают на берега трупы гребцов и барочной прислуги… Недавно, за месяц до моего приезда, в четырех верстах от Губахи нашли таким образом прибитыми к берегу пять трупов гребцов и барочной прислуги, а двумя верстами ниже — шесть таких же.
— Тут раз полой водой медведя сбросило в реку. Он было барахтаться — куда! — понесло его… Верст за тридцать выбросило вон, только мертвого. Всю ему башку о скалы наши разбило…
— Ладились мы шкуру достать!
— Не годится?
— Спорчена. Ослизла да стерта… А где так и звания шкуры нет — сбило о камень… И медведь же огромаднеющий был… Я его увидел, как его в воду сбросило, потом пошел по берегу, думал, мех даром достанется… Только поехал в цветном, а приехал ни в чем.
— Самого ободрало?
— Да малость в речушке одной… Я думал малая, сунулся, а она и меня, что Косьва медведя, прихватила… Едва-едва выбился.
— Пошел на собаке сено косить.
— Точно что! В баню идти — пару не бояться. Любишь парко — люби и жарко… На уру пошел. У нас медведи чудесные!
Не знаю, каковы губахинские медведи, но комары губахинские ужасны. Они не кусают, а подлинно жрут… Тут мажут лицо дегтем от них; иногда, впрочем, и деготь не помогает… Скот в воду загоняют эти звери. Часто кони даже тонут от комара.
— Здесь по всему этому околотку — пьянства мало…
435
Все наша брага! До пропасти пьют её. С огня на заводах и так здесь постоянно пьют ее. Она очень вкусна, белая; из проросшего овса и солода варят ее. Иной по полведра в день выпивает ее.
Трудно сказать, как бы питался местный рабочий, если бы не это пойло. Мяса он не видит и в праздник, хлеба не всегда вволю, рыбы мало. Особенно много ее употребляют в губахинских каменноугольных копях. Они были известны давно, но до сих пор не разрабатывались, да и теперь — не особенно, хотя содержание этих копей рассчитано на 90.000.000 пудов угля. Дело в том, что как его не эксплуатируй, но пока этого богатства девать некуда. При заводской топке и на Усольских солеварнях сто пудов угля соответствуют кубической сажени дров. Последняя заводам и варницам обходится в шесть рублей, тогда как только один подвоз угля обойдется в семь рублей, не считая расходов по эксплуатации. Только тогда, когда ценность его будет низведена на местах потребления, а не производства, до 6 коп. пуд, можно ожидать, что его целыми массами станут жечь солевары и железняки. Но это долгая песня, а пока под топорами дровосеков гибнет лучшее богатство Урала — его леса!.. Самая речка Губаха замечательна здесь тем, что она верстах в семи уходит в землю и через десять к северу опять показывается на свет, пробежав все это пространство какою-то подземною жилой.
— У нас река хитрая!.. В прятки играет! — шутят губахинские крестьяне.
У Губахи пропадает одно из красивейших деревьев нашего севера — кедр; от Губахи на Каму идет уже все лиственница… В старое время и на самой Каме во-
436
дились кедры, но лет семьдесят тому назад они почему-то стали вымирать, уступая свое место другим лесным великанам. В Губахе же я встретил лютого ворога лесов. Смотрю — идет ожирелый кулак в простой сермяге. Сапоги бутылками, на голове широкополая шляпа; грязная ситцевая рубаха, воротник весь просалился — взглянуть ужасно. Борода реденькая, косичками, красные глаза из-под рыжих бровей так и бегают…
— Миллионщику!.. — приветствовал его мой спутник.
— Здорово, Иван Степанович. Каково прыгаешь?
— Ничего… Твоими молитвами. Чего тебя сюда занесло?
— Да вот, ладился леску прикупить, на сруб то ись. Сухмелился с управляющим… хорошую цену давал.
— Ну?
— Не пошел, чтоб его! Уж я ему резонты всякие подводил. Говорю: отпиши, что пал прошел и лес пожег на корню.
— Что же он?
— А, забодай его комар, в шею выгнал.
— Тебя-то, миллионщика? Как же ты это стерпел?
— Что ж — дело торговое, стерпишь…
— Вы посмотрите-ка на Федосеева этого, — обратился ко мне Иван Степапович, когда лесопромышленник отошел на минуту. — Вы как думаете о нем — мужик, по виду, самый последний, а у него мильона два, у козыря у этого. Он один, я так полагаю, по Каме больше лесов извел, чем все заводчики вместе взятые. Он как это дело ведет — явится к лесничему и давай его охаживать, а какой народ лесничие — вы сами знаете… Ну, сторгуется и давай рубить. Сколько он этих казенных участков извел…
437
— Да ведь ревизия бывает же?
— Какая там ревизия. Вся ревизия в том и состоит, что приедет набольшой, пообедает, получит, что ему следует — и дальше, на следующую получку. У нас такие участки есть, которые только числятся на бумаге да на картах, а их давно и след простыл… и не пахнет. По тем местам давно один песок, где когда-то рощи кудрявые стояли… Самые осторожные — те позволяют «расчищать лес», т. е. рубить не сплошь, а через три-четыре дерева. Лучшие, разумеется, по корень, а худые пущай стоят. А то еще, когда пал — так это очень выгодно. Лесничий от этих «божьих произволениев» большие тысячи наживает. Молонья снимет пяток деревьев, а лесничий срубит их на версту. Все равно: кто поверять станет? А то тоже есть еще гниющие на корню деревья, которое перезреет — его рубить надо. Вы посмотрите на пни этих, «сгнивших» как бы, лиственниц… Крепкие как камень. Этот Федосеев еще на какие штуки пускается. У него паутина везде раскинута, и в Питере тоже. Узнает он, примерно, что молодой заводчик какой в Питере закутился, деньги спустил. Он сейчас своим паучкам: «Дай денег под больше проценты»; те дают. Прошел срок — векселя вдвое… А потом и сам Федосеев является. «Так и так, ваш векселек у меня?» — «Погоди, голубчик, денег нет!» — «Ждать-то нельзя, мне теперь надо леса покупать, контрактом обвязался поставить туда-то». — «Да у меня ни гроша, говорят тебе!..« — «Уж вы не заставьте ко взысканию»… Сунется заводчик туда, сюда — никуда ему пути нет… Опять к Федосееву. А тот: «Да что вам, батюшко, с лесом-то возиться. У вас гниленький лесишко есть… Я бы его взял за долг. Вы спросите
438
у вашего управляющего, какой это лесишко; ему грош цена… Я уж бы его так, что к месту очень близко». Спросит дурак у управляющего, а тот уже стакнулся с Федосеевым. «Если есть покупатель, нужно скорей продать. Ничего этот лес не стоит». Так на сто тысяч за какие-нибудь десять и сбудут ему чудесного, крепкого леса… И он-то, Федосеев этот, дурак!.. Коли бы он рубил с толком. Одно вырубил, другое оставил, исподволь у него бы гораздо больше было, да и на будущее время тоже осталось, а он все сплошь. Хуже лесного пожара пройдет. Там хоть обгорелые стволы останутся, а от этого ничего. Сколько у нас рек из-за этого Федосеева обмелело в Камском бассейне — не сочтешь. Я это все про тебя, — обратился мой спутник к Федосееву.
— Ругаешь меня, должно?..
— А как же тебя хвалить-то? Не за что. Самый ты вредный человек.
— Я-то?.. Ты спроси, сколько я народу кормлю.
— Знаем мы твои кормы! Впроголодь народ живет, весь он у тебя в кулаке зажат. Крепко ты его держишь.
— А как иначе? Распусти, попробуй. Все же я за них и подать, и недоимку… и казне от меня хорошо! Вон из Перми меня к кавалерии представили — святого Станислава хотят навесить, а все за что — казне пользу доставляю.
— А чиновникам-то еще большую.
— И чиновникам есть-пить требовается. Ты думаешь, у ево, у чиновника, брюха нет — сделай милость, какое еще. Младенцев у них тоже понасыпано. Ты думаешь, он на царское жалованье прожить может, да мадаму
439
свою одевать-обувать!.. Bcе мы люди, все человеки. А вот как Федосеев налицо — ему и думать нечего. И младенцы евоные сыты будут, и мадаму он подкует в лучшем виде. Я и судье дай, мировые-то нынче еще побольше берут, чем прежде. Прежде, бывало, с десяткой пришел — первый гость, а ныне — врешь! И с радужной-то не сразу сунешься… А у нас и такие язвы завелись, что и вовсе не клюют… Какую ему наживку не надавай — не идет на уду, хоть ты что хошь… Вот это точно что зловредные мигилисты… Опять же в губернии — тоже всем подай. Ты вот что умом-разумом раскинь… В пользу бедных у них разные генеральши собирают. К кому? — к Федосееву. Клуб строили в заводе — к Федосееву… Все я… не разорваться же мне, дело явственное.
— А у народа хлеб плохо родится, а заработков нет — потому на заводе топлива мало — завод закрывается.
— Посмотрю я на тебя, совсем ты необстоятельный парень, Иван Степаныч.
— Что так?
— Ты подумай-ко, о чем ты говоришь… хлеб плохо родится… от того, что я леса рублю?
— Верно.
— Лeca Бог на потребу человеку создал и рубить их указал… А хлеб не родится, потому ноне греха много стало. Везде грех… Разве народ ноне такой, какой прежде был? Оттого Господь и наказует, неурожаи ниспосылает… Теперчи заводам не хватает леcy — опять потому, что Бога перестали знать… Иначе и Бог бы возращал леса сколько надобно. Ну, перестану я рубить, положим. Что ж, Бог без меня не найдет сред-
440
ствия покарать? Да он молоньёй спалит лес, и все едино останется завод без дров. В лесу всякая нечисть водится… Злодеи куда укрываются — в леса… Где больше всего убивств — в лесах, где странному человеку страшно — в лесу. Их и изводить-то не грех… То ли дело поле. Оно откровенное, на ем все видать — зеленое стелется тебе… Смотрит на него Бог сверху — и Богу весело… потому поле Божие…
— А лес?
— А лес — наш, мы его и рубим. Молитесь, Господь вам такие ли возрастит леса… А вы Его всемогущего забыли, да на меня жалитесь… А я что! Я свое дело сполняю, да народ кормлю. Ты узнай, сколько от меня жить-то пошло.
— Да, мошенников здоровых наплодил.
— Их грехам я не ответчик… Сколько храмов Божьих из моих лесов построено! На Каму выйдешь… беляна бежит — глядишь и радуешься. Из моего леса сердешная. На беляне народ — бедовали бы вы, други, коли бы не срубил я вам беляны. Моим лесом и зимою греются, и летом от стихий укрываются… Ты сначала пойми, какое это дело-то… Тут, брат, не то, что сразу рискнул умом и решил… Коли бы еще барин сказал — не обидно, а ты свой человек, торговый… ты меня этим словом как ушиб-то
— Ушибешь тебя!
— Отчего не ушибить… Всякий злой человек ушибить может. Вот в Екатеринбурге мировой судья есть ***. Слыхал?
— Как не слыхать!
— Ты послушай… Он человек умный… Что он
441
говорит: Федосеев всему Пермскому краю благодетель. Вот как умные-то люди!
— Этот ***, — обратился ко мне Иван Степанович, — прежде горным чиновником был… Зверь зверем. Просто злодействовал в своем округе. Пришли новые времена, его в Екатеринбург выбрали судьей… Вот он по одному делу приговорил мужика к штрафу и объявляет ему:
— Вы можете в двухнедельный срок, если недовольны, обжаловать мое решение.
— Кому же жаловаться-то?
— Принесите жалобу ко мне, а я ее направлю в съезд.
— К тебе-то, да на тебя-то?.. — и ответчик изумленно уставился на него.- Лучше уже получай-ка! Зубы-то у нас, слава Богу, не раз считаны, знаем мы это, как на тебя жаловаться.
— Теперь, мой друг, время не то…
— Коли ты сидишь да судишь — значит никакой перемены не будет… Это ты уже прости меня… Нам-то ручки твои хорошо известны. На, получай эту штрахфу, Бог с тобою… И квитка не надо мне, ну его к Богу…
В Губахе было несколько человек больных, одного уже два месяца трепала лихорадка.
— Надо бы в Кизеловскую больницу отправить, да все некогда. У нас земство ничего по заводам для народного здравия не делает. Вы как бы думали — с Лaзаревских дач оно получает ежегодно пятьдесят тысяч рублей, а взамен дает нам ноль. Только уже благодаря настойчивости управляющего прислали нам в этом году в Чермоз акушерку. Тут по веснам народ страсть мрет. Особливо у Федосеева на лесных
442
работах. Иному придется целый день по пояс в воде, ну, прохватит мороз — и кончено. Пища у них плохая, одежонка тоже. Ночью согреться негде: избушки-то на курьих ножках, сквозные…
443

XXXVIII. По низовьям Косьвы. Хлебопашество. Косьвинские бабы. Местное предание о бабе-разбойнице
Хлебопашество начинается в верстах восемнадцати ниже Губахи, да и то плохое. Сеют, только для подспорья при заводских работах, ячмень и овес, ржи совсем мало. В двух деревнях по левому берегу — Малковой и Тихой — хлеб родится ничего, так что из своего хватает до Масляной, на остальное время года нужно прикупить. Поля тут окаймлены лесами, защищающими их от непогоды: часто посреди нивы поднимаются нарочно оставленные «для красы» пихты. Эти же северные кипарисы и в самом селе Малкове торчат между избами, придавая много оригинального жалкой деревушке. Ранее Малковой мы оставили за собой Плоскую, Шестаковку, Кедровку и Сонливу. Эти жалкие выселки похожи на становища переселенцев, устроившихся в новых местах не совсем, а так, для опыта, что-де из этого выйдет. Очевидно, здесь скудно живется населению. «Рыбой живем — да рыбы мало. На завод ходим, когда
444
работа есть, а то по лесам уголь жжем». Видимо — ничего определенного. Косьва тут разливается по веснам и зачастую сносит прочь гнилые избы, останавливаясь только перед громадными утесами правого берега, которые снизу доверху выдвинули точно какие-то ребра. Все они из пермского песчаника. В горных лесах на каждом шагу слышны дятлы.
— Опрятная птица!.. — замечает мой Иван Степанович.
— А что?
— Да не только за собой ходит, но и дерево чистит, червя выклевывает…
— Нужно есть что-нибудь!..
Проплыли мы мимо Брюханова, Малкова. Ни одной церкви по всей реке до сих пор, только в тени красивых рощ поставлены часовни. Более усердные крестьяне и без попа устраивают общие моления в часовнях по субботам и праздникам, и то, впрочем, старики. Молодежь в часовню не заманишь. Ей некогда. Нужно работать. Здесь если не потрудишься — так и есть нечего. С жиру не бесятся!.. И погулять-то им не удается… По заливным островам косят траву исключительно бабы… Изумленно оглядывают они меня, видимо посторонний человек в этой глуши — дело дивное.
— Купца везешь?.. — орут они Ивану Степановичу.
— А что у вас, продать есть что?
— Самих себя, друг любезный… Почем с пуда платите?
— А вы почем ноне ходите? — отшучивается мой спутник.
— А цена по покупателю. С молодого дешевле, а с тебя, старого да неладного, дороже.
445
— Тут у нас баба бойкая! — замечает Иван Степанович. — Она тебя языком забодает.
— А на деле?
— Совсем другая статья. Послушай-ка: подумаешь разврат, а ты попробуй, приступи. Ни за деньги, ни так… Еще есть девки, которые шалят, а баба знает своего мужа и больше никого…
— Плывите сюда! — кричат нам с другого заливного острова.
— Зачем?
— У нас мягко… Ишь сколько травы накосили… Есть где поспать.
— Экие вы бабы смелые.
— Ты выйди-ка, мы тебе покажем, какая у нас такая смелость, — и грозятся издали косами, пересмеиваясь между собой. — Ишь, у тебя чиновник заснул совсем, давай-кось его сюда… Мы его развеселим. А то он у тебя, что дятел, опустил нос, да и пыжится. Ты ему распусти-ка хвост… Соли ему насыпь, чтобы он порфорсистей был…
Столь непочтительные замечания на мой счет заставили меня от души хохотать.
— Вы еще таких дам не видели.
— Всяких видел! На севере и похуже.
— Это почему?
— А ругаются прямо… Родителей до третьего восходящего колена потревожат.
— Ну, вот погодите, на низ поплывем, так вам бабы и не такие еще встречи устроят. Вы эту бабу весной посмотрите. Тут из Малкова, да из Брюханова мужики все на сплав железа, чугуна, да руды всякой уйдут — бабам тогда воля вольная. Вы их тогда по-
446
слушайте. Подумаешь к пьяным попал, а они только что душу отводят.
Совсем населенными местами поехали. Картина изменилась. Недавнее величавое молчание красивых окрестностей пустынной Косьвы уступило место жизни и движению. Где сел нет — там по реке рыболовы скользят на своих челноках, по широким плесам — сетями рыбу тащат… На солнце блестят чайки, эти всегдашние спутницы рыболова… По островам, где людей нет, гомонит всякая птица. Задорно орут о чем-то зяблики. Одна другой выкрикивают что-то без устали.
— Ишь, птаха тоже… Махонькая, а как наговаривает… Озорная!.. — замечает гребец.
Вон мужики на берегу… Эти держат себя солидно, не то что бабы.
— Дождика дай-то Бог вам! На травку-то, на мяконькую, — кричит наш лоцман…
— Тихой погоды вам! — отзываются те, провожая глазами быстро скользящий челнок.
Горы только с одной стороны теснятся. Другая вся в кустарники ушла. Гладью легла… Далеко окидываешь ее взглядом. После недавнего безлюдья — сел точно насыпано. Одно уйдет из глаз, смотришь — другое выдвигается… И избы пошли уже чем ближе к Каме, тем лучше. Видимо, народ зажиточный. Тут уже период колонизаторства пережит, тут люди осели прочно на века. Отсюда они не тронутся никуда. Под Красным сплошь целые горы под нивами. Вон по ним ветерок волной бежит. Вон редкая по этому краю рожь тоже клонится под легким веянием жаркого сегодня воздуха. Так жарко, что я мокрым платком голову обвязал. То и
447
дело мочим водою лицо. Томит знойное солнце, рад бы Бог знает куда уйти от него…
Большая лодка нам навстречу. Бабы гребут совсем по-поморски — грудью на весла наваливаются. Лодка быстро движется от этой ловкой, мерной гребли. Лица вспарились.
— Эх вы, работницы! — иронически встречает их лоцман.
— Молчи, чертова кайла! — весело отзывается одна из баб.
— Тебе бы мутовкой кашу мешать, а ты весла взяла, дура несуразная.
— Вот лупану тебя мутовкой этой по лбу… Ты у меня станешь трогаться… Ирод! — погрозила она ему веслом.
— Псой пропахли.
— Ах ты…- и тут в воздухе повисла такая меткая и в то же время неожиданная ругань, что не только я, но и лоцман рты разинули.
Минуты две мы проплыли в немом молчании.
— Ну и бабы!.. — наконец разразился лоцман.
— А что, не вкусно?
— Да… Эта баба, брат, отзвонит… лучше попа…
— Косьвинская баба мужика загоняет, тут баба вострая.
— Ишь, какие они… уязвительные! — никак не мог успокоиться лоцман.
— Это никак иначе — с Колотовской.
— Почему? — спросил я.
— А потому, что другой бабе так не выругаться. Колотовские — мастерицы на это!..
Иной раз случается на Косьве — ругаются, ругаются
448
две лодки, из коих на одной мужики гребут, а на другой бабы, да и всерьез раздерутся. Веслами друг друга по затылкам погладят, а то и так, ради смеха, возьмут, да и опрокинут лодки одни у других.
— Ведь так и утонуть можно?
— Зачем. Нашу бабу силой не утопишь… Нашу бабу вода не берет.
— У нас бабы особые. Вы когда-нибудь слышали про камскую Фелисату?
— Нет.
— Великая атаманша была… Если верить старикам — она и на Косьве пошаливала.
— Расскажите пожалуйста. Я записываю все подобные легенды. На Волге мне удалось собрать несколько таких про тамошних разбойниц.
— Был один поп, в Усолье жил — давно уж это! Может, двести лет назад, а может и триста! Женился этот поп на работнице своей; из Орла-городка пошла она к нему в услужение. Девка была красивая, здоровая, а силы такой, что раз переоделась парнем, да на бой с солеварами и вышла. Тогда в Усолье по праздникам бои бывали. Пристала к партии, которая послабей, и всех одна осилила. Женился на ней поп и стали они ссориться. Только раз, Фелисата эта ушибла его так, что он уже не вставал больше. Ну попа похоронили с честью, хотели было Фелисату взять — не далась: кто с таким чертом справится? Наконец, стрельцов пригнали, сонной забрали ее — посадили, она в ту же ночь высадила ворота в остроге и не только сама ушла, но и всех колодников за собой увела. А в те поры на Каме, у самого Усолья, нарядная строгановская ладья стояла. Села Фелисата с колодниками
449
на ладью, отвезла их в Орел-городок* и отпустила на все четыре стороны. «Идите, братцы — промышляйте вольным разбойным делом. А вот вам и запрет: воевод и купцов хоть в Каме топите, а только мужика у меня чтоб не трогать… А кто мужика тронет — того и я не помилую»… Опосле того забрала она двух своих сестер из Орла-городка, переоделась с ними парнями, накупила себе оружия всякого и стала по всей Каме плавать… Где прослышит, что есть сильная баба либо девка, сейчас к себе сманит. Так она большую шайку собрала, баб с полсотни у ней было. Нашли они себе пещеры, убрали их коврами персидскими, утварью разною и положили промежду собой такой завет, чтобы все поровну делить и чтобы отнюдь к себе мужчин не пускать… А на ту пору из Сибири караван с царским золотом по Каме шел. Прослышала о нем Фелисата и на легких стругах кинулась по следу. Под Оханском нагнала, перебила всех стрельцов, что с караваном шли. Из Оханска хотели им помощь подать, она помощь отогнала, а оханского воеводу на берегу повесила. Потом забрала награбленное и ушла в свои пещеры… Пять годов бушевала она так — ни купцу, ни царскому приставу ходу по Каме не было. Ежели кого начальство либо хозяева обижали, сейчас к Фелисате шел. Она разбирала по всей правде. Князя одного розгами высекла, кунгурского купца вверх ногами повесила. В Сарапуле воевода один был — ладился поймать ее… Всем своим хвастался — уж запру ж я ее в клетку железную. Она одна к нему приехала… «Запирай, — говорит, — хочу посмотреть я, как это ты с бабой совладаешь».

450
Ну, у того от страху язык отнялся. Только потому она его и помиловала. Раз она прослышала, что на Чусовой проявился разбойник один и себя за нее выдает. А разбойник это больно простой народ-чернеть обижал. Фелисата на мужицких ворогов накидывалась, а он мужика грабил, да теснил. Дани ее именем собирал. Послала она к нему свою подручную, ой уймись-де… А подручная была сама собой красавица писаная. Разбойник ее не пожалел — обидел; тут и поднялась Фелисата сама, собрала всех своих и вызвала его на открытый бой. На Чусовой они и дрались. Два дня дрались, на третий она полонила его, собрала по берегу всех, кого обижал он, велела большой чугунный котел принести, связала его, да живьем и сварила… С той поры и камская вольница против нее ничего не могла… И стали все ее бояться и уважать…
— Чем же она кончила?
— Разное… Один говорит — спокаялась и в Сибирских пределах, в Беловодье, большой монастырь женский поставила и сама игуменьей была, а другие толкуют, будто тесно ей на Каме показалось и ушла она на Волгу.
— Под Казанью рассказывают, что действительно одна атаманша с бабьей шайкой на Волгу с Камы явилась.
— Вот-вот… только на Волге, будто, занимался тогда вольным промыслом Стенька Разин. Послал, будто, к ней послов Стенька, желаю-де пожениться с тобою, чем нам розно, лучше вместе жить. Ну, она и говорит — «если победишь — бери. Твое счастье». И стали они биться. Семь дней бились, никак один другого взять не могли… Тогда Стенька и слукавил. Гово-
451
рит: «Не может этого быть, чтоб ты бабой была, потому, где твои косы?» А у ней коса под шелом запрятана была, только она показала ему косу, а коса у ней по земле волоклась, он и схватил за нее… Схватил, закрутил на руку — и победил Фелисату. А после они поженились и Персию вместе воевать ходили…
— Да имеет ли действительный смысл эта сказка? Было ли что-нибудь подобное?
— Это насчет чего же?
— Случалось ли, чтобы бабы в Пермской губернии когда-нибудь разбойничали?
— В демидовских владениях ста полтора лет тому назад была Марья, одна лиховала; у Всеволожских лет семьдесят назад тому одна баба тоже разбоем занималась!..
Деревни за деревнями сменялись по обоим берегам. Только два села попалось нам побольше. Вот Фетиновка. Трудно глаза оторвать от нее — так она красива… Сползает с одной горы, заполоняет лощину и опять взбирается на скат противоположного кряжа. Горы мало-помалу отступают. Силуэты их точно висят над зелеными понизями. Кое-где по гребням отдаленных вершин словно ласточкины гнезда лепятся деревнюшки… Вот одна прислонилась к круче, на весу вся. Так и кажется, что первым ветром снесет ее прочь…
— Отчего внизу не строятся они?
— Нельзя, Косьва заливает все. Вода ярая в ней веснами. Иной раз так пойдет, что от деревни бы и следа не осталось. Не нашли бы где и была она…
За Кушгородом Косьва воложками пошла. То и дело дробится на рукава, точно ей каждую пядень земли этой по всем сторонам обласкать хочется.
452
— Это на Волге воложками зовут, — замечает мне Иван Степанович.
— А у вас как?
— У нас проточины эти — заостровками зовутся.
Совсем время стоит какое-то несуразное. То печет, то вдруг налетит туча, грянет гром, обольет дождем как из ведра, а через минуту солнце опять жарит еще пуще, так, что не знаешь, что делать: лечь ли мертвым трупом на дно лодки, или броситься за борт в Косьву… Каждый час мы купались, но спустя несколько минут всякий раз нам становилось еще душнее, еще невыносимее…
— На воде здесь всегда так жжет! — отозвался лоцман. — Погодите, дальше пятнами по телу пойдут ожоги…
Я было усомнился.
— А вот завтра увидите…
— Да что же это — Астрахань, что ли?
— Нет, не Астрахань, а Косьва… Почище Астрахани истомит… Пекло такое!..
Первую церковь мы встретили у села Пермского… Еще издали заметили ее массивный белый силуэт у самой воды. Кругом превосходные постройки. Видно, что народ живет зажиточно. Поля на десятки верст раскинулись кругом. Здесь, сравнительно, сеется много хлеба и урожай чудесный. Кому нельзя дома прокормиться, тот идет заготовлять дрова для Чермоза или Кизела, а то и на заводскую работу нанимается… Само село разбросалось на большое пространство кучками. Тут группа изб, в полуверсте — другая, а там — третья… Таких групп мы насчитали до двенадцати… А вдалеке мерещились еще и еще. Бабы здесь совсем бесцеремонны.
453
Нас от берега обдавали такими любезностями, что даже привычный Иван Степанович и тот диву дался.
— Ну, однако!.. — только и мог проговорить он.
Зато, только что мы причалили и вышли на берег, — перемена декораций полная. Еще минуту назад ругавшиеся девки застыдились и даже стали закрываться рукавами. Пробовал было им лоцман напомнить некоторые подробности их же собственного словаря — они и вовсе разбежались! Никого я по всему этому краю не встретил в лаптях. Пермский мужик всегда в исправных кожаных бахилах, которые сотнями тысяч заготовляются в Сарапуле, на Чусовой и в Кунгуре. Отсюда их развозят во все захолустья… Даже в Вологду — в какой-нибудь Кадниковский уезд идут они…
— Перед этим Пермским селом каждую весну несчастья с барками. Шибко тонут. В мае между двумя барками расплющило мужика… так, чтобы вынуть труп, пришлось вырезать часть стены одной из них.
— Что же они, разойтись не могли?
— Куда тут разойдешься, когда разом целый караван собьется. Чтобы понять, какая это кутерьма, нужно здесь самому быть. Иначе и представления более или менее верного себе не сделаете. — Вот приезжайте к нам весной. Тогда вы нашу кормилицу Косьву — не узнаете.
454

XXXIX. Село Пермское (Никольское тоже). — Бабы на рыбной ловле. — Привилегированная птица. — Село Филагино. — Свободная любовь. — Неплательщики
В Пермском селе даже роскошь заметна. Есть хорошие крестьянские избы с расписанными голубцами, красными и желтыми цветками фантастического рисунка. Около окон устроены затейливые шкапики того же пестрого письма, с набойкой на полатях. Кое-где просто по стенам расписано наивной кистью.
— Кто это у вас искусник такой?
— Из села Нижегородки один ходит. Да что, мы его ноне к себе не пущаем.
— Что так?
— На девок больно лих. Сколько он у нас перекастил их, страсть.
— Да ведь у вас на этот счет не особенно строго. У вас баба должна остерегаться, а девка — вольный казак.
— Точно это, а только водись со своими парнями. У
455
нас такого заводу нет, чтобы с чужими. Чужой за себя не возьмет — он перервал ей горло и прочь, а свои поженятся.
В крестьянских избах до пропасти картин суздальского дела навешено. Видимое дело, люди со вкусом живут, и не об едином хлебе заботятся. Особенно популярна обтянутая в трико дама с громадным шиньоном, катающаяся на велосипеде, тысячелетие России и еще одна картинка совершенно фантастического содержания, где под ногами у коня с зеленым генералом в седле проходит процессия митрополитов и архиереев.
— Что это обозначает?
— Торжество!
— Какое?
— А бес его знает.
Тут в нынешнем году (1876) как с весны засел тиф, так и до сих пор держится. Народ мрет от него — врачебная помощь совсем бессильна. Наезжал фельдшер, но он, с неделю позанимавшись легкомысленным поведением, убрался восвояси; доктора нет. За всех за них лечит какая-то баба, дает пить воду с трех угольев, шепчет какие-то «тайные слова» по зорям и парит больных в бане. Больные после всех этих хлопот о их здравии «дохнут, хоть ты что хошь».
— У нас, брат, согласно помирают, не то, что с упирательством; у нас так — помирать, так помирай. Мы этого нисколечко не боимся. Иному-то и помереть лестно, потому — оденут его во все чистое, воют над ним, честь честью — ну, он и понимает это!.. А наши бабы точно что от кашля могут, от трясавицы могут, а от синей болезни — никак.
456
— Почему же эта болезнь — синяя?
— Потому — человек весь поголубеет… Весь в синее пятно пойдет… Это у нас каждую весну шибко держится болезнь… Ишь до самого леса дотянулась… Все от реки. Бездушная наша Косьва река. Другие реки смирные есть, а наша — буйная, ярая… кормилица! А что толку в смиренстве? Смирен пень, да что в нем?
Местный тип совершенно иной, чем в верховьях Косьвы. С Пермского села начиная, живет здесь народ рослый и сильный. Плечи широкие, хребты могучие. Пермские на заводах любят работу при кричных печах, вообще открытую, на земле. В рудник под землю пермского никак не заманишь. «Последнее это дело — от солнышка хорониться. Мы не черви, чтобы в землю заползать. Человеку указано на земле жить».
Мягкие зеленые луговины стелятся отсюда вдоль реки, особенно по левому берегу — уходят они в необозримую даль. По сочным низинам торчат пихты; мерещатся богатые нивы по отлогим скатам, там, где земля едва всхолмливается… Где-то далеко-далеко, нет да и примерещится смутный силуэт одиноко стоящей горы. А там, смотришь, и целый кряж, точно какая-то тучка застоялась на горизонте. Мы отплыли из Никольского (Пермского) к вечеру… Солнце склонялось к западу, и пропало, не дойдя до горизонта.
— Неужели село уже?
— Не должно по времю. В мороку, надо быть, ушло.
В синих сумерках вечера тонут понизи… Берега тальником заросли. Вдали густится «морок», а что в нем — не разглядишь. Ветром с лугов пахнуло — медом запахло.
— Ишь, как обносит! Чудесно!
457
— Пчел держите?
— Нет… Медом мы не занимаемся. Где нам! Некогда, да и морозы большие и долги — до медов ли тут! У нас пчела не живет!.. Тут поправей надо взять, ишь намывная мель. Косьва за эту весну мелкого каменья сюда наворочала до страсти!
Мель всползла, наконец, поверх воды. По мели груды бурой руды разбросаны.
— Что же это такое?
— А барки здесь весною здорово било. Ну, вот какую руду успели спасти сгребли сюда!.. Завтра быть хорошей погоде — ишь птаха, как она разыгралась, — прибавил он, немного помолчав.
Ласточки взмывали все выше и выше… Река тянется спокойными плесами; несмотря на трудные и капризные извивы, вода точно расплавленная тяжелая сталь — не шелохнется… Гуще пахнет медом с далеких лугов, должно быть, сплошь затянуло их ароматными цветами. Вот направо маленький выселок. Бабы, по пояс в воде, тянут невод… Мы плывем близко-близко… На поверхности реки в черте невода булькают хариусы, голавли… «А это вон щеклея мечется, — замечет лоцман, показывая на юркую рыбку, перемахнувшую через край невода. — Она завсегда уйдет».
— Эх ты, матка, рыбину-то опустила!
— Довольно и без нее… Каждому жить хоцца!..
— Нет, которая рыба справедливая, та завсегда в уху согласна. Она в неводе себя тихо держит. Не шелохнется!.. А эта, щеклея, завсегда такая лукавая. От ее пользы мало!..
Бабы давно уже остались позади со своим неводом. Сумерки вечера густились все больше и больше. Вон едва-
458
едва выделились из них тесовые кровли села Веселкина. Рыбачье и земледельческое — весь берег перед ним усеян лодками да челнами, земли не видно, а по объяснению гребцов веселкинские поля так далеко идут, что их и глазом не окинуть… Тут и караванничают, по Косьве и Каме.
— Богаты Веселкинские?
— Богаты, богаты, и все на заводах работают. Как не работать, подать заработать надо, из-за подати идут на завод. Зато им хлеба своего хватает от урожая до урожая… Не то что у нас в верховьях… Здесь народ не заморен…
Хорошее понятие о богатстве: хлеб есть — значит, богаты. Веселкинцы, как и по всей Косьве, не продают своего хлеба на сторону — самим надо. Поюжнее, у устьев, торгуют хлебом, но там в последние десять лет кулаки завелись, и излишек хлеба поэтому стал не источником крестьянского богатства, а напротив, поводом к мужицкой нищете. Кулаки и в Веселкино забирались, но народ здесь имеет несколько промыслов и заводы под боком, так что мироедам пришлось не сладко и они убрались прочь. Кроме того, в Веселкине не настолько дисциплинированное население, чтобы ему можно было на шею сесть.
— Веселкинца не обидишь!
— Почему это?
— Потому что он у мироедов избы палит. Веселкинцы на всякую отчаянность пойдут. Тут народ храбер. Ему что, ему все равно. Ивана Артемьева в раззор раззорили. Стал он их кабаками донимать. Они и пропились было, а потом и кабаки, да и дом у Артемьева пожгли. Так он ни с чем от них и ушел. Тут
459
и против начальства если пойдут, ничего с ними не поделаешь… Силой с начальством нельзя, потому что силы у начальства больше, так веселкинцы, как и прочие по Уралу, чуть что — сейчас белые такие кафтаны повздевают, на горку выйдут и объявляют: мы-де не платильщики, не хотим ни податей, ни мирских сборов платить… И как только объявятся у нас неплательщики, ничего ты с ними не поделаешь — пори его, в землю рой, в Сибирь сошли — ни копейки не даст. Тут, по заводам, где мужик разорен — этих неплательщиков много. Всем селом в неплательщики идут. Взять с них нечего — скота нет, имущества никакого, избы сами на дрова пожгли. Молятся, да белые кафтаны носят.
Наивное описание «неплательщиков», сделанное моим лоцманом, оказалось верным. Неплательщики, главным образом, объявляются там, где народ разорен дотла безработицей, или где и есть работа, да заводское управление неисправно в расчете. Народ отказывается работать; начальство налетает «усмирять бунт» и к ужасу своему видит толпу совсем спокойную в белом, заявляющую, что отныне они неплательщики, и тут уже действительно — пори насмерть, а толку не добьешься. Неплательщики эти имеют даже религиозную подкладку… О них мы расскажем впоследствии, когда очередь дойдет до Чусовой.
Из затончиков то и дело выплывают лебеди. Самец неизбежно впереди, самка за ним рядом с детенышами.
— У нас их не бьют. Убьешь лебедя, другой над этим самым местом неделю, а то и весь месяц плакать будет, на следующий год прилетит туда же и снова плакать начнет. У нас их жалеют. За них и Бог наказывает.
460
Тут верят, что убить лебедя — значит накликать на себя большое несчастье. Один охотник, будто бы не веря этому, застрелил лебедя, а у самого жена умерла сейчас же. Он взял другую, и опять на промысле не удержался, убил птицу — и вторая жена тоже умерла. Он женился на третьей — с ним повторилась та же история…
— Жаль, петербуржские мужья не знают столь простого и легкого средства, — заметил я Ивану Степановичу.
— А что?
— Они бы живо собрались на Косьву лебедей бить! И просто, и хорошо, и совесть спокойна.
Выгибая длинные грациозные шеи над водою, дикие лебеди плыли мимо нас, не сворачивая в сторону. Кажется, совсем неподвижны они, а между тем живо оставили за собой нашу лодку.
— В Верхневьянском округе водится такой обычай (крестьяне между собой постановили): кто убьет лебедя, того в волостное правление и драть.
— И дерут?
— Еще как.
— Значит, поверье исполняется неукоснительно. Убьет лебедя и сейчас же несчастье накликает.
— В Тагиле про одного из Демидовых рассказывают (кажется, про деда нынешнего): привез он себе из Питера любовницу, красавица была, и стал с ней жить где-то в Невьянске, что ли… Только раз пошел он на охоту, побродил целый день, ничего не удалось ему убить, озлился он, а тут на него лебедь белая как раз и выплыла. Он приложился, да прямо в грудь ей… Ну, лебедь шею склонила, готова!.. Приходит Демидов
461
домой, а прислуга бегает вся ополоумевши. Ни на ком лица нет.
— Что случилось? — спрашивает.
Никто доложить не смеет. Только один выискался, пал на колени.
— Великое горе!
— Да что такое?
— Час тому назад, невидимо откуда, выстрелили в барыню… Прямо в грудь ей попали! Насмерть!..
— Кто?..
— А неизвестно… Вдруг точно сверху ударило…
Бросился к ней Демидов, а у той под правой грудью ранка и кровь из нее сочится… Он и понял, в чем дело. Разумеется, сказка, но сказка характерная и не лишенная своеобразной поэзии. И Ермака припутывают тоже к этим преданиям о лебедях. По Чусовой когда Ермак подымался, так лебедь ему показывал дорогу, впереди плыл, где отмели или камни, лебедь в сторону сворачивал, и атаман тоже забирал стороной. Поэтому по всему Уралу теперь лебеди в большой милости. До них никто не дотронется. И в таких заводьях водятся они здесь охотно, прилетая каждый год на знакомое место.
Ночь окутала нас своим сумраком. С берегов кое-где светили огоньки. Коростели скрипели в тальнике, гагары завели болтовню в тихих заводях, резкий крик лебедя порою покрывал их. Где-то издали слышен был словно плачущий окрик белоголового орла-скопы.
— На ночлег мы приворотим во Филагино. Там хорошие избы есть.
— У них ноне все пожары, сказывают, жгут филагинцев.
462
— Кто?
— Мало ли злого человека.
Пристали, вышли на берег. Прямо большая, красивая изба в два этажа выведена; хозяйка ведет наверх, в чистые комнаты. На стенах из хвостов рябчика звезды сделаны, висят для красы. С потолка болтаются деревянные голуби. Крылья и хвосты приклеены к ним из лучинок. Сами голуби выкрашены в голубую и красную краски. В окна доносятся песни. Парни и девки за селом собрались.
— У них теперь до утра веселье пойдет, — объясняет нам хозяйка.
— После работы?
— Да ноне косили. А вечером — хороводы. А потом каждый свою возьмет, и в лес. Дело молодое! У меня там две дочки со своими парнями.
И все это говорится совершенно спокойно. Видимое дело, сама молода была — так же поступала.
— Ты бы нам, Марья, сена сюда послала.
— Чего?.. — точно ушам своим не веря, переспросила хозяйка.
— Сена…
— Зачем?
— Спать что бы мягче.
— В горницу да сена… А! Это, может, кровать, по-вашему?
Пояснили ей.
— Нет, как это можно, горницу сеном поганить, сено во хлевах, да на сеновалах лежит!
Едва-едва удалось уговорить ее… Всю ночь нам слышались песни. Замрут в одном месте, слышишь —
463
заводят их в другом… Из лесу тоже неслись они, с той стороны Косьвы тоже кое-как долетали до нас отзвучия молодых голосов… Здесь, в Филагине, и всего чаще в этом доме, останавливаются караванщики. Вследствие этого и нравственность здесь не особо высоко стоит. В Пермском наблюдается, например, чтобы девка со своим парнем путалась, а чужой — не тронь. А в Филагине все равно — свой ли, чужой ли. От чужого еще лучше — больше прибытку. Девственность не ставится ни во что, и теряется очень рано. И не таятся совсем. Молодой парень из караванщиков ухаживает, например, за девкой. Та, наконец, соглашается на все и назначает куда ему прийти. Хоронится да таится парень — чтобы не узнали… Вечером — крадется, встречает другую бабу:
— Не туда, парень, идешь-то. Паранька вон где тебя дожидается.
Оказывается, что девушка уже рассказала всем…
— Эта Кулька — так себе, слякотная девка! — говорят здесь про какую-нибудь из местных красавиц.
— Почему?
— А ни с кем не цапается.
— Что ж, это хорошо, скромная.
— Что доброго, если девку никто не любит. Значит не стоит она!.. Из такой девки и бабы хорошей не будет…
Детей девка может иметь сколько захочет, от них прибыль в дом. Все лишнего работника воспитает.
На другой день, когда мы уезжали, даю я хозяйке рубль.
— На-ко-ся!.. Много!.. — с ужасом возвращает баба.
464
— Как много?
— Много!.. Не возьму!..
— Да сколько же тебе…
— А вот сколько… За горницу — гривенник, за кур — гривенник, да за самовар — гривенник…
— А хлеб?
— За хлеб деньги брать — грех…
— Ну, а сена мы у тебя сколько попортили.
— Сено свое у нас, бери сколько хошь. Что ж за сено брать!
Так и не взяла!
Тут уже коней много у крестьян. Везде по берегу, где только зеленый лог — и кони пасутся. Пустыни не стало. По берегу сети развешены на шестах. Сохнут. Из лесков слышно, как коровы позвякивают бубенцами.
— Стерлядей не надо ли? — кричат нам рыболовы.
— А почем ноне? — вступает в беседу Иван Степанович.
— Да ежели рыбина фунта в четыре — двугривенный… Ноне у нас дорого!
А вчера мы купили штук двадцать хариусов, больших и жирных, да головля крупного за 40 коп, и рыбаки еще как рады были. «Вот дай вам Бог!..«- провожали нас.
465

XL. В устьях Косьвы
Светлое безоблачное небо обещало яркий и знойный день. По всему берегу нас преследует пение петухов. И орут же они здесь! Какая-то особенная порода; на безголосье пожаловаться не могут. Па яру гнилушки взобрались на самый гребень. Издали и не сообразить, что это такое — тучи хвороста или жилье человека. Оказывается, здесь «поселенный черкес живет».
— Не живет, а бедствует. Голодом весь изморился. На человека не похож. Он нашего дела не знает, а мы его понять не можем. Прежде он разбойничал, а теперь и на это силы у него нет, совсем дохлый стал.
Стал было я подробнее расспрашивать гребцов — молчат. Вообще замечательна несловоохотливость здешних гребцов сравнительно с северными. Те охотно делились своими сведениями — косьвяне как-то понуро молчат, редкий отзовется, да и то нехотя. Песни не запоет; только сонливо передвигает веслами. Раз мне привелось с ними четыре дня проплавать — и ни слова. Даже
466
любопытства никакого не обнаруживают. Сказывают, что и на барках то же самое. Соберутся у костра, где пристанут, смотрят в огонь и молчат; так целые вечера. Водка развязывает языки, да и то не всегда. «Очень уже мы затомивши тогда, — поясняют гребцы, — это кому от безделья и разговаривать хорошо, а нам трудно. Птица — та целый день языком щебечет, а пользы от нее все нет никакой. Привалиться бы да заснуть!» На заводах тоже народ хмурый, сумрачный. Видимое дело, нелегко ему живется.
— А то и совсем у нас безглагольные есть.
— Это какие же?
— А по Вильве живут; те больше руками. Спросишь что — отмахнется от тебя и прочь пойдет… Там есть из татар которые… До Строганова татарами были, так у них и доселе облик держится нерусский. Они страсть говорить не любят. Задичали. Поди-ко ты у лесовиков наших, что рубят дрова, слова выпроси. Смотрит на тебя, смотрит, понурится, да и прочь. А то и просто рукой махнет.
Таким образом, мы проехали мимо Плесо, Крутиковой, Красной, Собольково, Плаксиной и Боровской деревень, а там вдруг и поселков не стало. Едем версту за верстой — ни одной избушки. Понизи все глаже и глаже, тальник у воды гуще и гуще. Косьва все ширится, делая самые прихотливые извилины по ровному месту, а жилья нет! Солнце начинает печь немилосердно. Пристать бы — ни одного уголка.
— Куда народ делся?
— Нет тут народу… Пустынь пошла. И в песне про нее поется — «мати зеленая пустынь».
— Да ведь Кама близка.
467
— Оттого и сельбища нет, что Кама близка. Теперь все деревни да села по правую ее сторону, а сюда — река разливается очень широко. Всякое жительство снесет. Здесь жить нельзя.
Безлюдье полное. Тоска охватывает. Горы ушли далеко; теперь и силуэтов их не видать на дальнем плане… Все одна гладь без перерыву. Плывем час, другой, третий… Жара стала такая, что дышать трудно. Вчерашнее предсказание Ивана Степановича исполнилось. Солнце буквально в нескольких местах обожгло кожу. Красными пятнами пошло все, жгло сквозь рубаху — и в сукне стало совсем невыносимо. Отражение солнечных лучей в воде глаза слепило. Невыносимо трудно было пережить эти несколько часов. Я терпел легко летний зной Ирана и Турции, но тут мне казалось, что мозг в голове растопится в этом томящем пекле. Наконец свалился как сноп в лодку, вытянулся на дне ее и постарался заснуть. Вместо сна — кошмар какой-то. Весь в испарине обессиливающей лежишь, дышать нечем… Чуть ли не каждый час приворачивали к берегу купаться. Но выйдешь из воды — и спустя мгновение зной опять начинает томить… В одном месте хотел было броситься в воду — освежиться. Гребцы остановили.
— Здесь нельзя, место нечистое.
— Почему?
— Здесь две девки утопли. Так и зовется: девкина муть.
— Они это радуются, когда девка утонет.
Гребцы засмеялись.
— Чего же?.. Что хорошего?
— А здесь поверье: девка утонет — хлеб дешевле
468
будет. И откуда пошло оно — Бог их знает… А верят все этому.
Навстречу показался маленький челночок. Дряхлый старик кое-как греб вниз по воде. Мы его живо нагнали. Обернулся к нам, уставился подслеповатыми глазами и — ясное дело — не видит ничего. Шапку снял на всякий случай.
— А, дедушко, здравствуй! — крикнул ему Иван Степанович… — Ну что, как живешь?
— Нудно живем, батюшко!
— А еще пенсионщик!.. Получаешь ли пенсию?
— Дай Бог здоровья грахвам! Получаю…
— Это еще что за пенсионщик? — спрашиваю у Ивана Степановича — смеется… — И какие это графы?
— А видишь ли, у графов Строгановых, которые у них рабочие всю жизнь прожили — тем пенсион выдают до смерти.
— Что ж, это прекрасное дело, по крайней мере, человек обеспечен.
— Еще бы! А знаете, сколько пенсиону этого… Дедушко, а дедушко?
Тот опять повернул к нам старое, покрытое морщинами лицо.
— Сколько ты пенсиону получаешь?
— Я-то?
— Ты, а то кто же еще, не мы ведь.
— Я полный получаю… Девять гривен в год! За службу.
— А долго ли служил ты?
— Я-то… я сорок годов служил на заводе. А теперь не могу — силы моей нет. Теперь уже я покуда только хлеб жую; помирать вот, батюшко, собираюсь.
469
— Уж ты который это год собираешься…
— Пора, батюшко, пора… Сам знаю… Надо и совесть знать, зажился. Болести какой жду, да не идет, не хочет… Боится она меня-то
Потом я узнал, что такие пенсионы действительно выдаются у Строганова. У Абамелик-Лазарева рабочим приходится иногда до шести рублей в год пенсиону. Тем не менее, у крупных владельцев еще сносно, а уж у купцов — не приведи Господи. Искалечит тебя — лишнего дня кормить не станут, как падаль выбросят вон из завода. Умрешь на работе — на похороны денег не дадут. На днях случилось, например, в Чердыни у купца Черных такая беда. Зимою у него на незамерзающей — вследствие ее быстроты — реке Чермози работали крестьянские девки. Как-то доработались до ночи, домой надо было переезжать реку. Попросили у Черных лодку — не дал. Еще обругал: «Из-за вас, паскуд, стану я лодку на ночь отпускать»*. Нечего делать, стали стоймя в душегубку гурьбой и поплыли. На середине реки душегубка опружилась.** Две и утонули. Нужно было спасти, пока время; опять к Черных — лодку просят, — еще заругался и опять прочь прогнал. Так две крестьянки и пропали. Дня через два трупы их выбросило. Черных и на погребение не дал ни гроша. А работали у него эти несчастные по двадцати копеек за целый день.
— Составили акт?
— Составили. Да ему что же за дело. Он и на акт

470
наплевал. Разве я, говорит, топил их, сами утопли! С Бога и ищи, а не с меня.
— У купца Благодушева двое работников тифом заболели осенью, так он еще лучше сделал. Приказал их еще живыми вынести в поле и бросить там. Разбойник и тот не решился бы на такую мерзость.
— Что же, выкинули?
— Товарищи в клеть перенесли, ну, больные через два дня в клети и умерли. У нас купцы секут рабочих.
— Ну, уже это вы преувеличиваете.
— Честное слово. Они какой изворот придумали. Берут артель такую только, которая между собой условилась, чтобы сечь друг друга. Чуть что — купец в стороне. Не он драл, а артель драла*.
Пенсионщик от нас скоро отстал — и опять кругом потянулось безлюдье нерушимое.
Глаза слепило, в голове точно какие-то жилы. В висках стучало от жары. Этот палящий зной, это однообразие низменных берегов страшно томило. Слегка сквозь сон слушаю я баснословные разговоры о том, что в прошлом году на «Чусовой стерлядь выловили в 4 пуд. 10 фунтов». И силы нет даже оспаривать такую сказку. Огонь какой-то чудится в глазах, откроешь их — это солнце горит в неподвижном разливе Косьвы, а она, как нарочно, извилину за извилиной делает, то назад возвращается, то в сторону уходить. И хоть бы одна избушка на пути!..
— Долго еще кружиться?..

471
— Да часок пожалуй.
Но и часок проходит, и другой вскоре за ним; третий час начал, а конца нет этому.
Солнце уже спускаться стало… Жара не падает. Наконец вдали мелькнуло громадное пространство воды.
— Радуйтесь… Вот и Кама!..
Один из гребцов вышел на берег и потянул нашу лодку бичевой или, по-здешнему, «шнуром». С севера пахнуло прохладным ветром — мы ожили… За нами в кустах шмыгали лодки, тоже выбиравшиеся с разных сторон из рукавов Косьвы. Белоголовые орлы зареяли в высоте… Чайки бросались за ними и отгоняли их.
— Чайка птица смелая… Ишь как она скопу обижает.
А на том берегу Камы, в некотором расстоянии от берега, уже вырастал Чермозский завод
472

XLI. Из истории недавнего прошлого. — Освобождение ли крестьян повредило заводам? — Долги и истребление лесов. — Лесничий и заводоуправление
В прохладных комнатах чермозского управительского дома мне казалось, что я попал в рай после Косьвинского пекла. Прежде чем приехать сюда, я уже видел десятка два заводов — и частных, и казенных. Видел и почти вконец погубленное дело в Александрийском заводе, и цветущее у Абамелик-Лазаревых. Всюду, где производство уменьшилось и владельцы бились в ежовых рукавицах со всевозможными кулаками и кредиторами — приходилось слышать жалобы на освобождение крестьян, будто бы подорвавшее благосостояние Урала. Жалобы эти раздаются в унисон, и мало знакомый с делом, встречая их даже в печати, может поверить Иеремиям, плачущим на реках Вавилонских. Усваивается поэтому взгляд на них как на жертву неизбежной исторической реформы, а между тем тут история совсем иного рода и освобождение крепостных
473
могло скорее помочь этим господам, чем разорить их. В Чермозе не раз по этому поводу пришлось мне говорить с одним из лучших горнозаводских деятелей, г. Новокрещенных, и он во многом разъяснил мои недоумения. Крепостное право напрасно считают главной опорой заводов. Даже в периодической печати не раз сообщалось ошибочное мнение, «что под охраной привилегий, данных заводам Петром и его преемниками, и при отсутствии предприимчивости, слабом развитии реальных знаний и недостатке капиталов — заводы не могли развиться и приняли характер монополии, черпая свою силу из крепостного права, уничтожение которого погубило горнозаводское дело».
Я привел это мнение г. Новокрещенных, но он только улыбнулся на него.
— В Петербурге всему верят. Немудрено, что и такие выводы приняли на слово. В Петербурге не только не знают России, но и не заботятся узнать ее. Горная промышленность, как всякое заводское производство и даже более всякого другого, должна была в свое время пользоваться гарантиями и привилегиями — они и сделали свое дело. Под их охраной Урал сразу стал центром промышленности. Лесные дачи размежеваны были так, что каждый завод получил, соответствующий его предполагаемому обороту, надел. Не увеличивая выработку, заводы могли бы вечно пользоваться лесами, потому что ежегодный прирост с избытком пополнял расход порубки. Ну, а развивать деятельность шире нельзя было без ущерба в будущем. Железных руд для каждого завода было и есть вполне достаточно. Еще ни одно предприятие не закрывалось от недостатка их. Если некоторые заводы пользуются запасом магнитного железняка
474
с Благодати и Высокой, так это вовсе не потому, что у них самих ничего нет. Напротив — есть и много, только они еще не расследовали своего собственного района. Благодать и Высокая здесь составляют лишь утолщение одной общей жилы, еще до сих пор неразведанной на всем протяжении. Если я скажу, что заводы обеспечены рудами на тысячу лет — разумеется, при нынешнем обороте — то я нисколько не преувеличу естественных богатств Урала. Внутренняя жизнь заводов развивалась сначала довольно быстро, и казенные во многих случаях учились у частных разным производствам. Не имея почти никаких средств для постановки паровых машин, заводы и тут не отставали. Они начали строить машины низкого давления. Медные паровые котлы были дороги — стали делать деревянные в виде громадных цилиндров, стянутых обручами и медными частями там, где они соприкасались с огнем. Строитель этих котлов, чуть ли не столетний старик, еще недавно жил в Верхне-Исетском. Механизмы эти делались попросту, без станков, при помощи зубила и пилы, но, тем не менее, они и до сих пор работают в Исети. И тогда как некоторые даже казенные велись столь же патриархально — Нижнетагильские, Демидовские тратили страшные деньги на всякие новые приспособления. Какое-либо полезное открытие в горнозаводском деле тотчас же применялось и у них. Старики рассказывают, что не успеешь, бывало, прочесть об этом или другом изобретении — приедешь в Тагил, а оно уже там воочию. Таким образом, казенные заводы тогда могли поучиться у частных, которые действительно были предприимчивы. Недостатка капиталов не было. Без посредства банков дело велось за наличные. Весьма часто в кассе завода скап-
475
ливалось по несколько сот тысяч свободных денег. Когда в конце пятидесятых годов верхне-исетские заводы предпочли новую систему — закладывать выделанные металлы в банки — то на ярмарке все прежние их покупатели отшатнулись от них. Их, видите ли, смутил военный караул и они сочли фирму погибшей за неимением денег. Это настолько было резко, что весь привоз пришлось пустить в розничную продажу. Недостаток капиталов явился тогда только, когда оказалось возможным закладывать металлы и таким образом освободить прежний оборотный заводской капитал. Вы думаете, воспользовались этим с толком? Как же!.. Лучшие стали развивать дело свыше действительной надобности, а большинство — освобожденные капиталы пустило на аферы, кутежи, на карты, на разгул, о котором вы и представления не можете сделать. Вместо устройства заводов, владельцы занялись устройством свор, громадных охот, трехсоттысячные проигрыши стали делом заурядным. Спаивание целых городов, самые бессмысленные траты считались признаками хорошего заводского тона. На первых порах, если вследствие всего этого заводы и не особенно нуждались в капиталах, то, тем не менее, действовали лишь при посторонней помощи, т. е. при пособии заклада выделываемого металла. Так можно было держаться до тех пор, пока не изменились общие условия горнозаводской деятельности, до первого кризиса. А, между прочим, уже изменение к худшему началось, уже нанесен был первый удар и за ним ожидались другие. Этим первым ударом была Крымская война. После нее многие заводы в окончательном выводе своего дивиденда должны были вместо плюса ставить минус. Ценность хлеба с 15–18 к. за пуд сразу поднялась до 60 к.
476
Овес с 12 и 15 к. вырос до 40 и 50 к. Думали, что цены опять упадут — не тут-то было — вскоре мука стоила уже 1 р. пуд и даже дороже. Раз став на эту высоту, цены уже не понижались. Завод, который должал прежде, чтобы прокормить своих крестьян, от 15 до 20 тысяч, при новых ценах кредитовался на 120 000 р. Запасных капиталов уже не было — все ушли на кутежи и разврат. Оставалась посторонняя помощь: с каждым годом нужно было все более и более втягиваться в долги. Явился кулак, как и во всей остальной России. Везде выросли свои Разуваевы и Колупаевы. Долги все более захлестывали владельцев мертвой петлей. Вот тут-то уничтожение крепостного права явилось как нельзя более кстати. Ему обрадовались. На первых же порах оно облегчило заводчиков, благодеянием было для них. Заводы сразу освободились от необходимости кормить население, заменив выдачу провианта высокими платами за труд. Стоимость работы, как велика она не была, все-таки оказывалась меньше, чем сумма, потребная на обеспечение продовольствия (возросшего с 15 коп. на 1 руб. с пуда) плюс вознаграждение труда, существовавшее и прежде. Начали кое-где работать не сполна, не было обязанности давать непременно всем работу, производство сокращалось, и разница в пользу заводов выходила громадная. Кроме того, уничтожились пенсионы и пособия дармоедам, да сводились к нулю и другие обязательные прежде расходы.
— Так что на Урале освобождение крестьян должно было принести прямые выгоды заводчикам?
— А то как же иначе… Сверх того, оно же дало им возможность прибегнуть к пособиям от правительства. Заводы стали жаловаться на невозможность вести
477
работы без дешевых мастеров и поденщиков, стали ссылаться, что уничтожение крепостного права отняло у них тысячи рук. При тогдашней путанице, правительство не могло проверить, насколько во всем этом было правды и разрешило выдавать ссуды.
— Спросить было некого?
— Самих заводчиков разве. На Урале все было на их стороне. Да сверх того, многие владельцы жили в Петербурге, были близки ко двору. Если бы местные начальства и пошли против них — кому бы скорее поверить… Между заводчиками оказывались и такие, которые заводов своих и в глаза не видали, сидя в столице, да путешествуя за границей… Случалось так, что сегодня выдадут ссуду, а через несколько месяцев ее уже нет в наличности, причем заводы из нее грошом не воспользовались.
— Куда же уходили они?
— А карты на что? Женщины дороги стали; рулетки начали привлекать российских остолопов… Легкость получения ссуд дала владельцам надежду и в будущем пользоваться этим неоскудевающим источником. Поэтому никто и не думал расходовать их сообразно назначению. Ни заводов ими не обеспечивали, ни долгов не платили. А долги все росли и росли, кулаки все больше присасывались, банки все прочнее и прочнее опутывали горнозаводское дело своею цепкою паутиной… В конце концов, дошли до настоящего своего состояния — когда заводы по уши влезли в долги, когда ни официальные экономисты, ни сами владельцы не знают, где выход из этого отчаянного положения.
— Печально!..
— Да, не весело…
478
— Какую ценность представляют заводы?
— В настоящем их виде?
— Да.
— По этому случаю вот вам факт из недавнего прошлого. В горном совете, во время него, рассматривался вопрос о продаже за долги казне частных заводов, тех именно, которые правительству кроме постоянного убытка ничего не приносят. Все члены совета решили спустить их с рук, назначив торги. Один из присутствовавших не подал своего голоса. Обратились к нему:
— Ваше мнение?
— Вы этого требуете? Что вы, господа, разумеете под словом продать? Я понимаю, что купить я могу только то, что приносит известную долю пользы, не так ли?
— Ну-с.
— Если дело не только не дает выгоды, но, напротив, приносит убыток и, если правительство желает, чтобы покупатели продолжали это дело, то мне кажется, что покупателю нужно, прежде всего, обеспечить эти убытки, т. е. к заводу придать и капитал, процентами с которого покрывался бы дефицит.
— Это очень остроумно, но мы все-таки назначим торги.
Мнение члена горного совета вполне оправдалось: на объявленные торги никто не явился.
В таком положении этот вопрос и теперь. Долги заводов растут, обороты их уменьшаются, вера в горное дело поколеблена, и мы дошли уже до того, что совершенно серьезно мечтаем передать его в руки иностранцев. Если упадок уральской промышленности ставится в прямую зависимость от уничтожения крепост-
479
ного права, то это основано на мнении самих заводчиков, которым подобные выводы как нельзя более на руку.
Давным бы давно пора покончить с такими ошибочными взглядами, а они все еще держатся. Когда нельзя было дискредитировать нравственное значение великой реформы прошлого царствования, ей приписали финансовый кризис и экономический упадок, замечавшийся повсюду в последние двадцать лет. На горных заводах видно, насколько эти господа были правы со своими ламентациями и цифровыми выкладками.
Крестьянская реформа на Урале только в одном отношении увеличила расход некоторых заводов — именно в топливе.
Мы говорим «некоторых» потому, что нам известны многие, где эти цены год от году уменьшаются и приходят к нормальным, основанным на урочном положении и стоимости провианта и фуража. Возвышение цен на дрова разом по освобождении крестьян вызвано было боязнью заводчиков остаться без топлива на год. Что вообще стоимость леса должна год от году увеличиваться — это несомненно, но до сих пор этого роста незаметно, да если бы оно и было, то поверить его причины весьма затруднительно. Различия в удобстве лесосека — расстояния; климатические условия имеют в этом отношении большое влияние.
Нам известно, говорили мне, много примеров, когда управитель завода, желая выторговать с кубической сажени четвертак, пропускал удобное время и потом к этим четвертакам прибавлял рубли, да и то оставался без дров. Следовательно, нельзя сказать, чтобы одна ценность выражала недостаток топлива.
480
Вот когда-то заготовленная мною записка по этому поводу. Привожу из нее сущность.
Лесов на Урале мало, и говорить нечего, но это зло еще не столь большой руки, если бы каждый завод занялся рациональным лесным хозяйством. А то на всех почти заводах нет даже порядочных лесных карт. Назначат, случается, лесосек — явится народ для вырубки в указанное место и оказывается, что рубить тут нечего. Лес когда-то тут рос, но лет пять тому назад его сняли под корень. По плану же вырубка нанесена совсем в другое место. Часто — это не только следствие небрежности, но и злоупотребления. В частных лесах имеются специалисты, получающие по несколько тысяч рублей жалованья, но кроме исправного приема этих денег и расписывания в книгах они других обязанностей не знают. Что может значить отчет такого лесничего? Он не видал даже той местности, о которой сообщает, а между тем, на основании его слов делаются распоряжения, составляются ходячие мнения о громадных лесных богатствах Урала, которые будто бы неистощимы!..
Лесов мало, очень мало, но урегулируйте лесное хозяйство — и их хватит!
Прежде всего, необходимо завести точные планы, потом правильно распределить лесосеки и разумно обсеменять вырубленные площади хвойными лесами, а не предоставлять это природе, которая на месте старого леса растит лиственный, никуда не годный кустарник. Я сам видел целые громадные площади, вместо хвои поросшие такою бесполезною мелкотою. Наши лесничие отлично знают все виды обсеменения, но чтобы приложить научные сведения к делу — никогда! Будущность заводов
481
зависит от количества топлива, следовательно, позаботьтесь, прежде всего о лесах, не ставьте их на задний план, как это до сих пор делалось на Урале. Вот пример. Ревдинский округ — в опеке, капитал, необходимый на уплату долгов и на содержание опекунского управления очень значителен. Вместо того, чтобы добывать его продажей хромистых железняков, которых в Ревде множество, или никелевых руд, как продуктов заводу совсем не нужных, или увеличить различными льготами добычу золота — что делает опека? Она начала продавать леса — это единственное обеспечение будущего! Высшее начальство, не сообразив дела, утвердило продажу — и пошла писать! При стоимости кубической сажени дров от 2–3 руб., арендной платы большой взять нельзя, и чтобы выручить хоть бы жалованье опекуну, надо вырубить такую громадную площадь чудесного леса, что со стороны становится жалко смотреть на такое хищническое пользование естественными богатствами края! А между тем, Ревда не исключение — таких фактов сотни на Урале.
Еще одно зло лесного хозяйства — пожары. Предупредить их нельзя, но ограничить размеры всегда возможно. Как только несколько стихнет пламя, и огненная река уймется, на площади пожара в несколько квадратных верст оставляют от пяти до десяти человек, а иногда и никого. Эта жалкая кучка народа должна тушить остатки тлеющих костров и пней. Таким образом, теряется лучшее время и на завтра пожар разыгрывается с новой силой, захватывая уже несравненно обширнейший район. Тогда схватываются за ум, высылают народ, но пожар уже уходит далеко, так что люди едва успевают следить за ним, не принимая никаких способов
482
к его прекращению. Ночью народ уходит домой — завтра та же история, и так, пока пожар не прекратится сам собою. Между тем, ловкий, знающий местность лесничий, с подробной и точной картой в руках, может при помощи небольшой толпы рабочих положить конец несчастью. Для этого и расходы требуются не особенно большие. Стоит лишь поставить поскорей народ перед огнем и воспользоваться первой речкой, болотом или дорогой, чтобы пустить встречный пожар, а затем ночью, когда видно каждую искру, заняться тушением пламени. Теперь народ отлично понимает бесцельность своего шатания вслед за пожарищем и, несмотря на объявленную плату, прячется дома. Гасить пожары возможно с хорошей картой в руках, а у нас карты таковы, что с ними чаще всего приходится и самого-то лесничего выручать из огня. Благодаря всему этому, составилось совершенно ложное убеждение, что против лесных пожаров нет никаких средств; это слагает всякую ответственность с лесничего, и он как нельзя более доволен таким оборотом дел.
— Что же лесничие делают?
— Все их участие в том и проявляется, что он прикатит в покойном экипаже на великолепной тройке коней, обругает рабочих за неосторожное обращение с огнем и также важно уедет назад. А там к начальству рапорт: несмотря на принятые энергичные меры, пожар не прекращен вполне, хотя и остановлен там-то и там-то, чем сбережена площадь во столько-то тысяч десятин. Затем, следует счет расходам, употребленным на поездку и на прекращение огня.
— Вы упустили главное.
— Именно?
483
— А лесопромышленников, которые точно одержимы ненавистью к лесу и валят его всюду, где возможно.
— Я не упускал их из виду, а говорил о лесах тех владельцев, которые сами в нем нуждаясь, не станут продавать их на сруб этим кулакам… Я говорил, исключительно, о заводских лесах.
Не повлияет ли разработка каменного угля на сокращение лесов?
— Не верю, чтобы это скоро случилось. На иной разработке руды каменного угля недостаточно, нужно дерево… Да чтобы переделать заводы для отопления каменным углем требуются свободные капиталы.
— Которых нет?
— И не предвидится… А притом и ценность угля слишком высока.
— Следовательно, остается…
— Пользоваться лесом рационально и растить его везде, где возможно…
— Ну, а как вам кажется — при нынешних людях добьетесь вы этого?
— Нужда научит.
— Ну, а казенное управление заводов лучше или нет?
— Несравненно хуже… У меня была по этому поводу записка; я вам сообщу ее содержание: — эти столбцы цифр не специалисту не особенно интересны, главное — общие положения, выведенные из них. Как только заводы попали в казенное управление, тотчас же строй хозяйства изменяется на новый лад. В сметах является несметное множество статей, делаются гадательные выводы барышей на бумаге; на деле же долг прибывает, и производительность завода падает. Вот, например,
484
лучший округ — Гороблагодатский. По смете назначено в продажу металлов на 91,896 рублей, а предполагается выручить за них 96,841 руб., т. е. барышей 4,945 руб. Если же исключить 5% с оборотного капитала, то чистый доход 350 руб. И это еще не будет собственно доход казны, а плата за пользование лесами, рудами и пр., что для частных заводчиков составляет иногда 10% всего валового дохода. Будь эти заводы в частных руках, казна получила бы с них в десять раз больше. На Пермском сталепушечном заводе выделанные орудия обходились 39 руб. пуд; если взять % оборотного задолженного капитала и % погашения, то стоимость пуда вырастет до 54 руб. 50 коп. При такой цене не резон готовить самим орудия. Поэтому-то казна не находит возможным считать проценты на оборотный капитал и % погашения в цене выделанных металлов, иначе сейчас бы обнаружилась несостоятельность завода. При таких условиях легко делать какие угодно выводы. Возьмите смету горного департамента — чистый доход составляет почтенную цифру. Нам неизвестно, как выводит свою деятельность экспедиция заготовления кредитных билетов: если так же, то там должно быть еще выгоднее дело, чем на горных заводах: на расходы употреблено 100,000, а выделывают 100,000,000! Я этим хочу сказать, что управители казенных заводов так привыкли к сметам и выводам барышей там, где одни убытки, что когда поступают на частный завод, то всегда по счетам будут барыши — и запасы, о которых не всегда имеются точные данные, год от года уменьшаются и в общем результате — приращение долгов. Иной раз и долгов не будет, и запасы целы, запасы капиталов в стенах зданий, которые, как и на
485
всех заводах казенных, к возврату ежегодным погашением не подлежат. Кончается тем, что, видя вздорность дела, такого управителя меняют, присылают на место другого, а этот оказывается еще худшим.
— Где же исход?
— Ищите и обрящете… Мы его пока при всех этих условиях не видим!
486

XLII. Возвращение на Каму. — Чермозский завод. — Старо-Екатерининский канал. — Из недавнего прошлого
Чермоз совсем город. Красивые дома, громадные здания, заводы, прямые улицы, по которым сегодня что-то уже очень рассовались бабы, одетые в пестрое. После патриархальных прикосьвинских деревень и безмолвных пустынь этой красивой реки, мы отдыхали здесь среди полного довольства и комфорта. Вечером, когда жара спала, мы вышли на улицу. Рабочие только что окончили свои уроки, и из завода повалила толпа — молчаливая, сумрачная. Только подростки несколько оживляли ее смехом и шутками. Не успел я сделать несколько шагов по улице, как мне навстречу что-то донельзя опухшее, подвязанное, оборванное, но с неизбежною кокардою на фуражке. Идет — шатается, увидел меня, остановился.
— К вам-с!
— Что угодно?..
— Пишите: обижают.
487
— Кого это?
— Меня обижают. Мужики меня обидели… Пишите, чтобы вся Россия знала, какие они, чермозские мужики… А то я не согласен.
— Да, помилуйте, это совсем не мое дело.
— А чье же? Вы вот все с книжкой… Я вас и на кизеловском заводе видел. Дворянина обижают, а вам и дела нет.
— Егоров, не безобразь.
— Вот видите, сколь в них невежество… неистово… Егоров!.. Я своему государю двадцать пять верой и правдой, а он «Егоров».
Едва удалось отделаться от его благородия. Оказывается, и тут завелись они, плодя кляузы и существуя писанием просьб и жалоб. Всем этим добром наделяет заводы Пермь. Там походя гоняют чиновников: очень уж хороши; еще новые туда-сюда, а эти или живут шутами у купцов, или тонут в бездонном пьянстве. С этим самым Егоровым случилась такая история: держал он квартирантов еще в бытность на службе, и поселился у него товарищ, у которого водились деньжонки. Стали они пропадать из стола сначала по мелочам, а потом все сразу. Обокраденный заявил подозрение на Егорова, которого нашли в публичном доме безобразно пьяным. При нем деньги.
— Есть ли у вас какие-нибудь доказательства, что эти деньги украдены у вас?
— Есть: вот уголки от них у меня хранятся.
Егорову оставалось одно: сознаться, что он и сделал.
Суд. Свидетели показывают единогласно, что Егоров тиранит семью, что он негодяй и т. п. нелестные вещи. Отправились присяжные заседатели совещаться.
488
«Что же, братцы, — надо по душе. Служил-служил человек, и вдруг его теперича за взлом!.. Лишение права, пенсион выслужил, без пенсиона гуляй… Как возможно… Выходят. „Нет, не виновен“. Председатель озлился. „Егоров, вы свободны, кстати, и деньги возьмите, потому что ежели вы невиновны, то и вещественные доказательства ваши“… А потом „истец“ встает: заодно уж прихватите и уголки от кредиток, они должны быть тоже ваши».
— Что же бы вы думали: на другой день этот Егоров подал на истца за клевету… А теперь он у нас тут кой-какие заводы мутит… Явится, путает рабочих. И его слушают, где мало знают, а потом, смотришь — волнение. У купцов с ним просто; к одному он явился на завод, затеял смуту, но купец его отодрал здорово, а потом в чуланчик запер, пока не зажило, и отпустил!..
В Чермозе, как и в Кизеловском заводе, выделывается чугун и сверх того из болванки прокатывается листовое железо. Тут же имеются большие механические мастерские, отливаются разные изделия из вагранок (род доменной печи, где вместо руды плавится чугун). Около Чермоза лесопильный завод. Громадная домна, которая с большими удобствами могла бы заменить огненную печь трем еврейским отрокам, когда мы ее осматривали, работала вовсю, чуть не охватывая вверху розовым пламенем пережигаемого металла голых рабочих, сумрачно возившихся вокруг ее устья. Несмотря на умеренность платы, рабочим здесь лучше живется, чем в других местах по Уралу. Ближе к управлению, дешевле заготовленный им для потребностей завода хлеб, чище избы. На черных работах взрослые получают здесь
489
30 коп. в день, мальчики 18. Чтобы понять, каково в сущности это сравнительно лучшее положение Чермозского крестьянина, я приведу здесь следующий расчет. Вот, например, Иван Сухих. Он уже стар, пятьдесят пять лет, но работает у зева доменной печи, или, как здесь называют, домны. Получает он 7 р. 80 к. в месяц, двое сыновей у него — 10 р., жена дома, потому что есть еще маленькие дети. Таким образом, в год он имеет около 180 р., ибо в два льготные месяца, когда он косит траву и жнет хлеб, от завода ничего не получает. Платит он за три души податей, что вместе со всевозможными мирскими и земскими сборами составит около 75 рублей. Следовательно, на всю семью в шесть ртов на все остается 105 руб. в год, или около 9 руб. в месяц, при цене хлеба 1 руб. за пуд. Комментарии излишни. Положение мастеров лучше: кузнец на заводе зарабатывает 80 коп. в день, а механический мастер 30 руб. в месяц. Вот, например, рабочие у вагранки, где переплавляется чугун и лом всякий, где дело идет и днем и ночью. Едкая пыль ржавого чугуна стоит в воздухе; дым и чад портят глаза, задыхаешься, здесь и не знаешь, как бы поскорее выбраться вон. Заморенный мужик опускается рядом с нами на какую-то колдобину и бессильно охватывает колена руками.
— Как у вас смена?
— По двенадцати часов работаем каждый! Мороком изойдешь весь.
— Сколько же ты получаешь?
— 28, 29 коп. в день.
Впрочем, нужно отдать справедливость заводу: он стремится устроить работу в отряд, т. е. поденную, и дать переводить и на задельную. Тогда paбочие, случается,
490
получают вчетверо больше, хотя неминуемо число их уменьшается. Остаются самые сильные и трезвые.
У входа в литейную мастерскую заснул затомившийся рабочий. Кирпич под голову, сам тяжело дышит. Ступают по нему товарищи, какая-то черная накипь точно капли сажи садится на лицо. Из-под открытого ворота рубахи видна костлявая грудь. Между ребрами синие полосы. Воздух с каким-то хрипом выходит из бледных бескровных губ. Вон из вагранок и отражательных печей чугун отливают в формы для машин… Багровый отсвет расплавленного металла играет на лицах.
— Тут у них хорошо! — замечает мне проводник. — Тут задельно берут рублей по 15 в месяц. Ленивый — и тот заработает в день коп. 30. Сейчас металл выпускают… Посмотрите…
— Мне уже надоели, признаться, эти картины, потому что на каждом заводе их, как нечто необычайное для постороннего, особенно внимательно рекомендуют ему. Первый раз эта отливка кажется очень эффектной. К вагранкам подставляют котлы. Из отверстий вагранок к котлу — желоба. На дно котла сыплют горячие угли, чтобы металл не остывал в нем.
— Теперь пустяки самые. Всего пудов семьдесят!..
Отворили отдушину. Рабочий ломом пробил загустевшую в отдушине массу металла. В сарае было темно, но как только в отверстии показалось огненное жало расплавленной массы, все кругом осветилось им. Густая струя жидкого металла, желтая, ослепляющая глаза, полилась в котел, или ковш, как его называют здесь, разбрасывая при падении тысячи огненных брызг, от быстрого вращения в воздухе принимавших форму звезды. Жара около ковша становилась невыносимая, но paбочие
491
стояли как ни в чем не бывало, даже пот не выступал на лицах.
— Тут не с чего потеть-то… Это с сыти которые потеют, точно… А нам потеть не с чего.
Ковш приподняли при помощи механизма, и стали переливать из него металл в земляную форму. Опять мириады серебристых, золотых и голубоватых звезд взрывались вверх и потухали под сводами этого черного сарая. Таким образом здесь переливается обыкновенно от 600 — 780 пудов чугуна. Я не описываю подробно всего производства. Этому отведено достаточно места в очерках Урала, в главе о Кизеловском заводе*. Там же значительное место посвящено и неприглядному положению горнозаводского рабочего, тут же я касаюсь только особенностей, не повторяющихся в других районах.
— Вот посмотрите глухарей наших.
Еще издали я слышу оглушительный стук. В голове точно все сотрясается от него. Точно это не в паровую трубу, а у тебя в черепе молотки стучат. Громадный металлический цилиндр. Снаружи в него вбивают раскаленные гвозди. Внутри цилиндра сидят рабочие-глухари и заклепывают концы этих гвоздей. Им приходится выдерживать шум настолько ужасный, что от обычного пребывания здесь многие из них и действительно глохнут. В этом отделении вообще целый ад звуков, грохот машины, стук молотов, резкий свист пламени из зевов пудлинговских печей.
— Что эти глухари получают у вас?
— О, они зарабатывают хорошо. Вообще во всей этой

492
мастерской до 70 коп. в день можно добыть. Ну, им идет по 50 коп.
Вон в стороне другой каторжник труда выхватывает из калильной печи болванку. Раскаленною перекидывает ее в прокатную машину — грохочут валы ее, сплющивая ком железа в тускло уже светящуюся, точно изнутри, красноватым отсветом лепешку. Лепешку опять в калильную печь и оттуда, когда она засветится вся огнем, в новую прокатную машину, из-под валов которой она выходит еще тоньше. Повторив несколько раз этот процесс, получают листовое железо. Но оно все еще не готово: по восьмидесяти листов связывают в один пакет, на особой тележке везут его в третью печь, где и оставляют накаливаться в течение семи часов. После этого листы пробивают молотами и опять в печь, и опять молотки в ход. Повторив это три раза, получают матовое листовое железо, пять — глянцевое. Угольная пудра тут стоит столбом… Ею действительно дышишь. Когда рабочие умирают, то врачи при вскрытии находят легкие их переполненными этим углем.
— Женщины у вас не работают?
— Нет. Прежде ходили. Теперь их подрядчики избаловали. Они складывают, подвозят дрова, вообще на лесном деле стоят.
— Чем же это легче?
— И легче, да и выгоднее. Мы им платим от 15 до 20 коп. в день, а лесопромышленники сманили их на 30–35, случается и до 50 коп. Они и бросили заводы… Теперь вообще рабочих меньше стало. Прежде избыток оказывался, а теперь другой раз недохватка.
— Куда же делись они?
— Мотовилиха отняла. Туда направляются. Казенные
493
заводы больше платить. Теперь у нас работает от 500 до 1,400 человек в год. Смотря когда сколько надо. Они выделывают листового железа 200,000 пудов, да другого 120,000 пудов.
— Воображаю, какая масса лесу уходит на это.
— Да. В прошлом году мы сожгли 20,000 сажен дров, да 15,000 коробов древесного угля — короба-то у нас ведь большие, девятиаршинные!..
— Сколько вы считаете рабочих дней в году?
— Да двести сорок норма!
Вообще и здесь, как на остальных заводах, не особенно приглядно живется мужику, а между тем заводской народ в высшей степени способен и любознателен. Трудно сказать, что бы выработалось из него при других условиях!.. На заводах встречаешь превосходных механиков, выработавшихся у машин без всяких научных сведений. Они изобретают новые приспособления, упрощают старые. По общему отзыву специалистов, наши мастера, начавшие свое воспитание у кричных печей и кончившие его в столярной мастерской, иногда затыкают за пояс немцев-механиков и всегда оказываются способнее их. В старое время Строганова и Демидова сотни таких самородков выводили на широкую дорогу. Теперь все господа живут вне своих заводов; а управлениям лишь бы казенное дело справить — остальное им не интересно.
— Что теперь! Вишь к нам Фуску прислали, что ён, что евоная Фускиха… Ничего не понимают… Упрется быком в машину и стоить, думает; а пока ён думает, мы уж ее совсем рассмотрели…
— Кто это Фуска?
494
— А это немец-механик приехал с женой — Фауст. А они его в Фуску перекрестили.
К сожалению, талантливость русского человека не ведет в данном случае ни к чему: ходу ему все равно не будет никуда, хоть лоб себе разбей. В мальчиках, которые в здешних школах учатся, замечаются иногда феноменальные способности. Да что же толку — все равно дальше своего училища не пойдет, да и того еще не кончит… Я не могу забыть сцену, которую наблюдал тут же на Урале. К одному из учителей является рабочий…
— Что тебе?
— Ослобоните!..
— Кого?
— Сынишку моего… Уж ему двенадцатый год пошел.
— Как зовут его?
— Ефимом.
— Зачем же его тебе?
— К делу приставить. К печке. Кормить-то уж его тяжело стало — пущай сам кормится.
— Бога ты не боишься! Потерпи еще немного: пускай он школу-то кончит… Ведь у него способности из ряду вон. Я здесь десять лет — такого не видал еще.
— Нет, уж ослобоните… Потому — пущай кормится… Это еще когда способностев ждать, а нам не могутно: у меня еще махонькие есть. Хлеба не хватает.
Вмешались бывшие при этом. Предложили за целый год заплатить пополам с управителем *** завода.
— Нет, уж ослобоните! — уперся на своем отец.- Мы не нищие, чтобы от чужих брать… пущай он к нашему заводскому делу обыкает. Грамотой не прокормиться ему. Еще там что выйдет.
495
Учитель чуть не плакал, освобождая лучшего из своих школяров. А то явился другой — к нему же.
— Сколько вы мне положите?
— За что?
— А за сына.
— Как это?..
— Да он в школу к вам ходит, так сколько вы за него положите, потому — мы родители.
— Да ничего не положу… Будь доволен, что даром его учат.
— Мы так даром не могём, потому — его кормить надо… Мы в таком случае его возьмем.
И взяли!..
В прежнее время хоть управляющие, члены заводского управления, выходили из местных школ. Теперь и этого нет. Каких-то необыкновенных олимпийцев присылают из Питера, не имеющих никакого понятия о заводском деле. Один, например, агронома поставил во главе дела, другой — разорившегося помещика, который у себя в имении когда-то разводил нарочно овражков «как средство к дренажу», третий прислал певца-тенора, потерявшего голос и потому почувствовавшего призвание к заводскому делу; четвертый — отставного гусара, а этот на первых же порах завел «бабью повинность»…
Вообще тут курьезов не оберешься. Мы все, например, давно уже считали некогда существовавший и при императоре Николае заброшенный канал Екатерининский — вычеркнутым из списка живых. Его тогда признали ненужным вовсе, уничтожили и даже на старых, не говоря уже о новых картах, его найти теперь невозможно. Население, впрочем, к нему отнеслось
496
иначе. Начальство его упразднило, а Пермская, Вятская и Вологодская губернии им пользуются с 1871 года опять. Наткнувшись на него, видят, шлюзов нет, а канал еще цел, и обрадовались. При общем беспутье — эта дорога оказалась крайне удобной. По несуществующему каналу стали передвигать грузы на лодках, от 500–600 пудов на каждой. Зимою, когда он замерзает, прямиком по его поверхности открывается громадный проезд из Вологодской губернии. Десятки тысяч жерновов, например, перевезли по нему в последнюю зиму. Из Архангельской губернии по этому же каналу прямой путь на Ирбитскую ярмарку. В первый год, как население схватилось опять за этот канал, по нем передвинуто было 30,000 пудов разного груза, дошедшего благополучно. С тех пор количество транзита все увеличивается и увеличивается. Консерватор зоологического музея Казанского университета, Пельцам, кажется, в сентябре 1875 года, вернулся через этот канал с Штукенбергом и Некрасовым из экспедиции на Тиманские горы… Фон Т., один из камских солеваров, предлагал мне проехать самому по этому каналу и удостовериться.
— У нас все так: начальство уничтожит, а смотришь — дело все-таки идет своим порядком. Теперь хотим просить опять возобновить канал этот!.. Он и для обеспечения хлебом очень важен.
Как-то заговорили о росте цен на хлеб в Пермской губернии, по поводу все того же канала.
— Еще бы им не расти; здесь своего мало, а у нас его стали вывозить.
— Как это так?
— С каждым годом увеличивается вывоз. В
497
1872 году по Усолве и через Ленву на Березов увезли 180,000 пудов; хлеб стоил тогда 53 коп. пуд. Теперь куль муки дешевле 3 руб. не купишь, а в розницу — дороже рублем. Прежде на местные базары хлеб получался из Перми и из Ильинского, теперь с устья Белой идет, а весь ильинский хлеб и тот, который когда-то возили через Пермь, кунгурский, идет за границу, сначала в Петербург. Екатерининский канал и в этом отношении очень важен. По нем пойдут у нас массы грузов.
— Да достаточно ли воды там?
— Пельцам проехал осенью — воды было довольно; Крузенштерн недавно прокатился на Печору этим же путем — тоже не жаловался.
— А как добраться до этого несуществующего канала.
— Вверх по Каме до Усть-Кельтмы Южной. Весною и осенью Кельтма судоходна. Для дров по ней самый лучший сплав, так что лодки ухватчиков стоят тогда на устье ее, а дровяные плоты сами добегают до них, без препятствия по всему течению реки. По Кельтме нужно подняться до границы Вологодской губернии. Оттуда вы вступите в канал и по нем доберетесь до Северной Кельтьмы, которая, в свою очередь, впадает в Вычегду. В самое мелководье, посередь лета, глубина Южной и Северной Кельтмы — minimum от ½ до 1/3 аршина. Весною и осенью вода «пухнет», по местному выражению, и может поднять значительный груз… При шлюзах пристани.
— Позвольте, вы говорите, что канал в Вологодской губернии; ведь на тех картах, где когда-то означали, он был в Пермской?
498
— Верно; что же вас удивляет? Врут не одни календари; врут и карты, а у нас еще пуще календарей!..
Чермоз — столица Абамелик-Лазаревских владений на Урале.
Едва ли у кого-нибудь сохранилось здесь столько лесных угодий, как у них. Все начало этого столетия и конец прошлого ознаменовались борьбой между ними и Всеволожскими. К каким только средствам не прибегали те и другие, чтобы завладеть каким-нибудь урочищем. Право владения считалось по первенству занятия. Всеволожские займут, положим, лес и поставят там избу, а Лазаревские люди перенесут ее в другое место и ставят свою. Таким образом, доходило до побоищ, жертвы которых так и оставались неизвестными. Пермские леса свято и верно хранят свои тайны. Свидетели жестоких убийств и грабежей, вековые великаны давно легли под топорами дровосеков, и только случайно попадающиеся в уральских пустынях черепа и костяки безмолвно говорят душе о том, что не всегда эта мертвая глушь была так же тиха и молчалива, как теперь. По старым документам определялись границы реками. Так, для того чтобы расширить свои владения, предки Лазаревых завалили одни реки, а имена их переносили на другие. Да и межевщики тонко знали свое дело. Случалось, например, что из 200 тысяч десятин они вымежевывали 9,000, а остальное шло тем, кто раньше встал, палку взял. Нечего уже и говорить о том, что иногда целые имения проигрывались в карты. Урал немало насчитать может таких собственников, которые своими громадными имениями обязаны мошенничеству, подлогу, или шулерству… Немудрено, что в населении при-
499
камских волостей и теперь жив еще дух бродяжничества, старательно развивавшийся владельцами, которым были выгодны всякие переселения на никому не принадлежащую новь. Пермский крестьянин до сих пор меняет свою родину. Она не привязывает его к себе, «Где стал — там и взял», — говорят они. Еще недавно в Растес, к Павде, на истоки малоизвестных рек, переходили целые села. В пермских лесах, близ Растеса, и доныне живут сотни народа, который наверно не скажет — кто он и откуда пришел. Эти колонисты вообще не спрашивают о прошлом. Им до прошлого нет никакого дела. Они дружелюбно относятся к беглецам, устраивающим жилища под землей, гостеприимно встречают «орешников», т. е. крестьян, сбирающих кедровые орехи, и охотников на белку, которых промысел иногда загоняет в дремучую глушь пермского леса.
Указание криминалистам: между беглыми в этой глуши — преступление неизвестно, убийство неслыханно!
— У нас мир и согласие, — говорят они. — Друг дружке помогаем и живем по-Божьему. Ни над нами, ни под нами никого.
Уезжая отсюда в Пермь, я уносил с собою глубокие впечатления.
Долго еще потом грезились мне лесные пустыни, безлюдные реки, жизнь, сложившаяся помимо всякого насилия — вольно и убого. Убого потому, что кроме внешней красоты своей природа здесь не дает богатства колонизатору. Не раз и потом тянуло меня опять в эти кедровые чащи, в эти горы, мрачное, каменное великолепие которых переносит туриста в сказочный край, в мир грез и фантазий…
500

 

Страницы: главная |  1  2  3  4  5  6  7

Вас. Ив. Немирович-Данченко. Кама и Урал: очерки и впечатления. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1890. 750, IV с.