Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


В поисках Юрятина. Литературные прогулки по Перми

Абашев В., Масальцева Т., Фирсова А., Шестакова А. В поисках Юрятина. Литературные прогулки по Перми. Пермь, 2005.



О ПРОГУЛКЕ

«Никто более моего не бродит пешком,

без плана, без цели»

Н.М. Карамзин


«Сначала рассеянно и небрежно, потом со вниманием,

наконец с сильным любопытством стал он смотреть кругом себя.

Толпа и уличная жизнь [..] возбудили в нем какое-то

светлое ощущение. [..] в нем родилось какое-то радостное

чувство, какое-то охмеление [..] Все более и более

ему нравилось бродить по улицам. Он глазел на все,

как фланер. [..]Он читал в ярко раскрывавшейся перед

ним картине, как в книге между строк. Все поражало его;

он не терял ни одного впечатления и мыслящим взглядом

[..] всматривался в физиономию всего окружающего»

Ф. М. Достоевский


Можно было бы сказать, что эта книга представляет собой нечто вроде путеводителя по Перми. Правда, путеводитель получился не совсем обычный. В нем не так много обязательных для этого жанра точных ссылок на исторические и технические факты и обстоятельства. Зато хватает всего того, что люди, любящие выражение «на самом деле», называют выдумками: слухи, домыслы, городские байки, образы художественных произведений. Да и что такое точный факт, когда речь идет о живых отношениях с городом, когда его не изучаешь, а в нем живешь, и с ним тебя связывают нити желания и памяти, где есть места любимые и нелюбимые, темные и светлые, добрые и недобрые.

Живой образ города, его атмосфера вырастают из речи о городе: из городского фольклора – преданий, баек, анекдотов, воспоминаний. И из литературных отражений, всегда преображающих реальность. Теперь, когда проходишь по Компросу мимо часовни Стефана Великопермского, уже не отделаться от воспоминания, как здесь в 1920 году на собрании клуба «Эсперо» пела хрупкая женщина-девочка из Петрограда. Зинаида Казароза. Об этом написал Леонид Юзефович. И теперь совсем не важно, что «на самом деле» никогда она не бывала в Перми, потому что это живой факт восприятия города, более важный, чем многие точные даты и имена, всегда более или менее случайные. Этот вымышленный, точнее угаданный, факт более важен, потому что он открывает нечто существенное в ауре города. Да, это литературный миф. Но, как заметил один мудрый писатель, «миф лучше чувствует душу события, чем чиновник исторической науки». Потому что личностное, живое и целостное, восприятие всегда мифично.

Мы пытались описывать город в его открытости живому и художественному восприятии, в отражениях пермской прозы Бориса Пастернака, Михаила Осоргина, Федора Решетникова, в отражениях устных рассказов, исторических анекдотов и воспоминаний. Поэтому точнее говорить не о путеводителе, а о книге прогулок, жанре более вольном.

Путешествовать, странствовать, вообще бродить по свету в природе человека. Есть такая тяга. Зов. Или зуд. Мы жизнь мыслим как путь, в образы движения привыкли вкладывать метафоры судьбы. Человек – странник. Это, конечно, не о роде занятий, а один из ответов на сакраментальный вопрос о смысле жизни. Охота к перемене мест, впрочем, совсем не обязательно предполагает путешествие в дальние земли. «Край света – за первым углом», – утверждал хороший поэт прошлого века. Так оно и есть. Большой город он как мир, дремучий лабиринт, и простая прогулка по улицам обещает приключение.

Имеет ли это отношение к Перми? Это наш-то отнюдь не столичный городок – лабиринт? А почему бы и нет? Дело в нивелирующей силе привычки. Влипая с головой в повседневные обязательства городской жизни, мы перестаем видеть и слышать город. Нет тривиальных вещей, есть тривиальный взгляд на вещи: замыленный обыденностью.

Что такое город, где мы живем, что такое Пермь? Вопрос может показаться раздражающе праздным. Но не потому, что ответ очевиден. Слишком трудно окинуть единым взглядом это с жизнью одного человека несоразмерное, пространственно растянувшееся и многоликое целое – город. Спросите у муравья, что такое лес? К тому же мы слишком погружены в город и погружены в него по преимуществу инструментально: работа, забота, борьба за жизнь. Повседневно пользуясь городом, мы видим его почти исключительно в функциональном срезе своего образа жизни. Частично. Даже маршруты передвижений по городу большей частью определены родом наших занятий, местом жительства и работы.

Город хорошо приспособлен для жизни. Он удобен. И все же думать, что город – это только инструмент наших желаний, было бы слишком недальновидно. Когда город открывается на подлете, не видно людей: только лабиринтообразная геометрия застройки, жилые массивы, магистрали, пятна зеленых массивов. В этой панораме что-то открывается для понимания. Город много больше нас. С иной точки зрения, нас там просто нет. Появляется соблазн мысленно поменять роли: что если люди – инструменты желаний города? Как в каком-нибудь романе Стивена Кинга, где то, что принято считать неодушевленным, оказывается живым и осмысленно действующим: например, отель или гладильная машина.

Состояние прогулки приближает нас к нефункциональной реальности города. Поэтому стоит иногда, отодвинув в сторону заботы, побродить по улицам. Без цели куда-нибудь зайти, с кем-нибудь встретиться или что-то увидеть. Просто побродить там, где хочется. Душа прогулки – в себе сосредоточенная и открытая всем впечатлениям бесцельность движения. Неозабоченная, пустая и потому внимательная открытость потоку жизни. Тогда до безразличия знакомые здания, улицы, виды, перспективы вдруг проступают, как из тумана, в своем всегда странном молчаливом существовании и неожиданных соответствиях. Прогулка промывает взгляд и раскрепощает воображение. Блуждая по улицам, мы встречаемся с городом в его собственной жизни. И открываем его.

Но чаще мы чем-нибудь озабочены, и наш вольный пеший ход, как правило, оборачивается все тем же привычным, как во сне, функциональным перемещением из пункта А в пункт Б. Все некогда. От того прогулка сделалась роскошью. И поэтому сегодня так редко удается вроде бы самое простое и естественное: бродить, блуждать, шляться, слоняться, фланировать. Фланер, по-русски – праздношатающийся, «гуляка праздный». Когда в Европе выросли современные города-мегаполисы, тогда и появилась на свет эта особенная порода горожан, а фланерство стало стилем жизни. Фланер возник как современный Улисс, блуждающий не по островам Архипелага, а в лабиринте города, авантюрист и сыщик городской повседневности.

Прогулка дело неспешное, вдумчивое и артистичное. И творчески плодотворное. Художники и поэты это знают, они мастера прогулки. Пруст писал о Мане как о гениальном фланере: он первым почувствовал живописные качества городской жизни. В своей изысканной сложности подлинное фланерство не уступает чайной церемонии. Впрочем, культуру прогулки с ее богатыми традициями мы порастеряли. Этому надо вновь учиться.

Что же такое настоящая прогулка?

Культура, все обустраивая и оформляя, пропитывает нашу повседневность до самых малых ее форм. По привычности эти формы досуга и быта представляются сами собой разумеющимися, как бы от природы данными. Человек живет, передвигаясь в пространстве, он ходит и ездит. Это естественно. Но репертуар передвижений, их типология и стиль, производны от культуры также как правила поведения за столом. Туристическая поездка, поход, экспедиция, паломничество, экскурсия, прогулка, шоппинг, визит в театр или на вернисаж, – все это культурно осмысленные формы или жанры движения. У каждой из них есть своя история и символика, у каждой своя сфера приложения.

Прогулка единственный вид культурно осмысленного движения, в котором нет внешней цели. Смысл прогулки в самом движении. Поэтому и движение здесь особого рода.

Оно должно быть достаточно длительным. Короткая прогулка – нонсенс. Прогулка должна длиться и насыщать.

Прогулка предполагает особое состояние, сочетающее рассеяннность и восприимчивость.

Прогулка избегает жесткой заданности маршрута, она импровизационна. Это движение не прямолинейное, а извилистое. Прогулка любит повороты, остановки, возвраты, уклонения, кружение. Прогулка тяготеет к лабиринтному типу движения. Тем самым прогулка подобна строению города.

Прогулка созерцательна, но не пассивна. Блуждая по городу, фланер проявляет, а может быть, походя формирует новые структуры городского пространства. Это мягкие, блуждающие структуры, имеющие скорее отношение к бессознательному города, чем к его осознаваемому.

Город полон странных сближений. Неподалеку от пресловутой Башни смерти в свое время был магазинчик «У Башни». На вывеске – силуэт Биг Бена. При чем тут Лондон? Вряд ли ведал художник, что управление пермской милиции получило свой незавидный брэнд благодаря фильму «Башня смерти». Под этим названием в нашем прокате в самом начале 1950-х шел трофейный фильм «Tower of London», «Лондонский Тауэр», американская экранизация шекспировской драмы о власти и преступлении. Пермскую башню построили в 1952 году. Средневековый Лондон, Ричард III и резиденция пермской милиции. Иногда, видимо, для полноты картины напротив башни с английским брендом Southern Fried Chicken, цыплята по-английски, швартуется двухэтажный омнибус, принадлежащий фирме «Алендвик». Такой вот лондонский уголок в Перми. Сколько таких сюжетов спонтанно и бесцельно выбрасывает город. Это машина текстов.

Прогулка – занятие творческое. Своего рода перформанс, где автор, исполнитель и зритель совмещены в одном лице. Прокладывая маршрут в теле города, фланер импровизирует на ходу. Город с его обязательным синтаксисом улиц, углов, площадей и дворов задает лишь тему, все возможности вариаций остаются за гуляющим. Прогулка импровизационна, избирательна и иронична. Фланер играет с городом, на ходу составляя и тут же оставляя за спиной виртуальные инсталляции из подручных средств. Их щедро подкидывает город. Забавно связать в одно предложение указующий жест театрального Ленина с почтамтом и отделением Сбербанка, вспомнив походя о советах вождя касательно искусства восстания, и пожалеть, что для полного комплекта тут не хватает вокзала.

Прогулка стимулирует особую установку взгляда, особый тип видения. Воспитывает умение глазеть, когда рассеяние сочетается с пристальным вглядыванием. Оптика такого взгляда, родственна оптике объектива, ей знаком кадр и крупный план. Не случайно художники и фотографы прирожденные фланеры. Как зорко и понимающе умеет видеть еле слышную жизнь старых кирпичных стен, окон, деревянных заборов, ржавых решеток пермский фотограф Анатолий Долматов. У него мыслящий взгляд.

Прогулка интимно связана с литературным творчеством, с искусством письма, с поэзией. Об этом есть немало свидетельств. На ходу, в движении писали Андрей Белый и Маяковский, вышагивавший свои стихи: «версты улиц взмахами шагов мну». Может, все дело в особом ритме движения, объединяющем темп походки и дыхания, смену переживаний и чередование внешних впечатлений в один сложный и внутренне ритмичный поток. «Шаг, сопряженный с дыханием и насыщенный мыслью дает начало просодии» говорил Мандельштам. Ритм слова сложно связан с ритмом движения в пространстве. В Перми есть поэты прогулки. Это Владимир Котельников и Владимир Лаврентьев, поэты сугубо городские. Они пишут о дворах, окнах, крышах, асфальте, телефонных будках, о Компросе, взлетающем со стрелой колокольни. Получается мистика города.

Вообще, именно город, а не природа, идеальное место прогулки. Он многообразен, протеистичен, криволинеен, богат нишами, где можно укрыться. И литературен. В городе образовался европейский роман, а роман сформировал видение города. Лондон Диккенса и Конан Дойля, Дублин Джойса, Петербург Достоевского и Андрея Белого, Париж Бальзака, Эжена Сю и Арагона, Прага Майринка, Москва Булгакова. Есть, пока единственный, пермский роман. «Казароза» Леонида Юзефовича, роман, разыгранный на улицах Перми 1920 года, летний, таинственный, с потаенной мистической нотой. Есть еще отражение Перми в пастернаковском Юрятине, проявившем в себе энергетику и магию пермского ландшафта.

Прогулка по городу родственна чтению романа. Уличные сценки, обрывки разговоров, внезапный обмен взглядами со встречными, шум улицы, произвольные паузы скверов и кафе, мемориальные доски и названия улиц, напластования разновременных стилей в застройке, вывески, агрессивные выпады рекламных щитов, наплывы личной памяти – все рифмуется, складывается в странные фразы, сплетается в дремучий разноголосый текст, не имеющий конца и начала. Его можно читать с любого места. Прогулка это герменевтика города. Бродя по улицам, мы читаем город. Это увлекательное чтение.

Бродя по городу, мы блуждаем в лесу знаков и воспоминаний. Все пропитано памятью. И речь не идет только об исторических местах, памятниках, достопримечательностях, – этих слишком очевидных репликах истории. Город историчен сплошь. И не надо считать историей только то, что было давно и очень давно. Город слоится памятью пережитых лет, как книга страницами, каждая стена – ее можно перелистывать. Вот обычная грязно-серая хрущевская пятиэтажка где-нибудь на Ушинского с неровно прокрашеными балконами, синими или кирпичного цвета, – они словно каталожные ящики выдвинуты на четверть. Квартиры-распашонки и квартиры-трамвайчики, шестиметровые кухни и совмещенные санузлы. Убогое жилье. Но какой роскошью были эти квартиры для новоселов в начале шестидесятых. Шло великое переселение из бараков.

Когда-то вокруг редких заселенных домов были пустыри и новостройки – десятки кирпичных и панельных коробок в разной степени готовности: от блочного фундамента до нескольких этажей.

Дворы кишели детворой, и новостройки с котлованами и грудами стройматериалов становились аренами потрясающих игр. Репертуар их определялся сюжетами тогдашних блокбастеров. Стоило грандиозному римскому пеплуму с Керком Дугласом пройти в «Кристалле», как дворы были сплошь мобилизованы в армии Спартака и Красса. Улицы ощетинивались деревянными мечами, и фанерные щиты повстанцев трещали с утра до вечера под натиском железных легионов Красса. Потом стены покрывались лаконичными логотипами «F» и треугольными лысыми рожицами с оттопыренными ушами – в «Художке» шел «Фантомас». Легкая французская комедия воспринималась подростками как крутой боевик. Жизнь хотелось делать с Фантомаса.

Тогда шпана была в зените дворовой романтики. Каждый микрорайон – маленькая страна и племя со своими вождями: Старое Конго – это Патриса Лумумбы, Новое Конго – Ушинского, Конпашни – нынешний Садовый. Племена пребывали в состоянии перманентной войны, и пацану с Нового Конго было рискованно пройти через Старое, не схлопотав подзатыльник и не лишившись драгоценного полтинника в кармане: на кино, газировку и мороженое. Блуждая по городу, мы идем сквозь собственную память. Клинопись истории густо покрывает даже грязно-серые силикатные стены пятиэтажек, что и говорить об исторических кварталах города.

Прогуливаясь, мы движемся в расщепе времени. Как бы выключаясь из настоящего, мы зависаем в свободной паузе между историей, литературой и биографией, и одно, играя, отражается в другом. Прогулка дает возможность вспомнить о себе больше, чем мы знали до того, как отправились на поиски города. 



Прогулка первая


БЕРЕГОМ КАМЫ ОТ ДОМА ЛЮВЕРС

Если судьба занесет кого-нибудь из вас в Пермь, хотя на короткое время, то послушайтесь моего совета […] прогуляйтесь по берегу Камы […] и полюбуйтесь, с романом Фенимора Купера в руках, этой огромной, плавной, величавой рекою и противоположным берегом ее, покрытым лесами и лесами на необозримое пространство. Я уверен, что эта пустынная река, этот безграничный лесной мир покажутся вам братьями тем американским рекам и тем девственным саваннам, которые так живописны на страницах Купера.

Вот так горячо увещевал читателя лет полтораста назад Евграф Алексеевич Вердеревский со страниц своих «юмористических, сентиментальных и практических» дорожных писем, вспоминая годы, проведенные в Перми. Выпускник пушкинского лицея, бойкий журналист, неплохой поэт и небезуспешный чиновник, он прослужил в Перми под крылышком высокопоставленного дяди чуть более пяти лет в середине XIX столетия. Вряд ли Евграф Алексеевич узнал бы сегодня город, давший ему некогда приют и положивший удачное начало карьеры. От старой Перми мало чего осталось, а оставшееся тает прямо на глазах. Но совет Вердеревского верен и по сей день: знакомство с городом нужно начинать с прогулки вдоль Камы. Только вместо модного когда-то Фенимора Купера уместнее было бы взять в сопутники Михаила Осоргина, Василия Каменского или Бориса Пастернака. Это они впервые открыли российскому читателю поэзию Перми и Камы. Так что сегодня мы идем вдоль Камы вместе с ними.

ДОМ ЛЮВЕРС

И вот, поднявшись от грохочущих трамвайных путей по круто уходящей вверх улице Осинской, мы оказываемся на высоком камском берегу. Это гора Слудка. Справа виден автодорожный мост и – чуть подальше – стройные лазоревые объемы и золотые купола Свято-Троицкого кафедрального собора, более известного как Слудская церковь. Налево уходит набережная аллея и обширный плац высшего военного училища. За ним – соборная площадь. А прямо перед нами панорама реки и Закамья, мало чем изменившаяся за прошедшие полтора века – все та же широкая лента стальной Камы и леса, уходящие к горизонту.

Отсюда мы начнем прогулку по камскому берегу. Место, где улица Осинская распахивается видом на Каму, – особое. Здесь в историю города вплетается литературное предание: в угловом двухэтажном доме на Осинской Борис Пастернак поселил свою героиню, девочку по имени Женя Люверс. Так что скромная пермская улочка выводит нас прямиком в мировую культуру, где давно уже обосновалась пастернаковская повесть «Детство Люверс», – одно из лучших произведений о детстве, чудесная по обаянию свежести проза.

Волею судьбы в 1916 году Борис Пастернак почти полгода провел в наших местах. Он «служил» на химических заводах вдовы Саввы Морозова на севере Прикамья во Всеволодо-Вильве и жил там в семье управляющего заводами инженера Б.И. Збарского. Биохимик Борис Збарский в истории России личность почти легендарная: в будущем он разработает технологию бальзамирования тела Ленина и станет хранителем величайшей советской святыни. Но и до того он сделал немало. Еще работая во Всеволодо-Вильве, Борис Збарский открыл и запатентовал технологию очистки хлороформа до медицинского качества. Тем самым он очень помог фронту. В России такой хлороформ не производили, а он был страшно нужен. Шла Великая война.

В мае-июне 1916 года, перед отъездом с Урала, Пастернак не однажды наезжал в Пермь по служебным делам. Он задерживался здесь по нескольку суток и хорошо узнал город, исходив его вдоль и поперек, благо Пермь дореволюционная была невелика. Особое впечатление у него оставил «пермский Мюр и Мерилиз» – магазин Ижболдина, что стоял на углу Осинской и нынешней Коммунистической. Это здание в стиле модерн замечательно сохранилось до наших времен. Мы его оставили слева, поднимаясь по Осинской. У Ижболдина Пастернак с азартом накупил для домашних множество вещей из одежды: отцу, матери, брату и обожаемым сестрам, Жоне (Жозефине) и Лиде. В сравнении с московскими цены здесь, в глубокой провинции, были смешными. Кстати, у Ижболдина он мог приметить и шкуру белого медведя, в магазине торговали и мехами. Эта шкура, как бы свитая из лепестков гигантской хризантемы, появится потом у него в повести о девочке, родившейся и выросшей в Перми. Тем более, что белого медведя Пастернак заметил на пермском гербе.

Не исключено, что тут же на Осинской Пастернак в свои приезды останавливался, так как здесь многие промышляли сдачей комнат в аренду. На Осинской располагались «Торговые номера Когалинова», здесь же держали домашние гостиницы пермские мещане Федор Степанович Трошев и Александра Федоровна Ботева. На небольшой улочке было как-то по-домашнему уютно: по обеим сторонам стояли добротные двухэтажные дома, по обеим сторонам росли деревья. Стоило подняться по улице вверх, и пространство распахивалось речным простором и лесами Закамья. Возможно, на камском берегу и мелькнула у Пастернака впервые мысль о маленькой девочке, живущей вот здесь, на севере, над большой суровой рекой, о том, как могла бы сложиться ее судьба в водовороте российской истории.

Так или иначе, но свою героиню Пастернак поселил в Перми именно на Осинской в двухэтажном доме, окнами выходящем на Каму. Им мог быть один из двух угловых домов: по четной или нечетной сторонам улицы. В квартале сохранилось несколько старинных жилых домов, хочется думать, что и тот самый – дом Люверс – уцелел. Например, этот типичный городской особняк зажиточного пермского купца конца XIX – начала ХХ века по Осинской, 2. Когда-то под ним располагалась маленькая пароходная пристань купцов Истоминых, к ней вел крутой Осинский спуск. Отсюда ходили пароходы до Осы. Именно в таких домах сдавались комнаты жильцам. Дому около 115 лет, сегодня он жилой, многосемейный. Ничем внешне не примечательный, изрядно обветшавший. Но стоит всмотреться в него и тогда... Вот здесь снимала квартиру семья инженера Люверс, служившего на заводах реки Чусовой. Из окон дома видно Каму и звезды, к которым в минуты одиночества обращалась девочка Женя.

В повести о детстве Жени легкими штрихами обозначены быт и занятия интеллигентной пермской семьи: прогулки ребенка с гувернанткой по Оханской и Сибирской, дачное лето в Верхней Курье, семейные завтраки на пароходе с началом навигации.

Последуем за маленькой героиней вдоль Камы. Наш путь к улице Оханской пойдет по бывшей Монастырской улице, названной так по мужскому Спасо-Преображенскому монастырю. Монастырь когда-то располагался в квартале при Кафедральном соборе между улицами Монастырской и Набережной – идущей вдоль Камы, мимо корпусов духовной семинарии и собора. На углу Осинской и Монастырской, неподалеку от дома Люверс – ажурный минарет городской мечети. В начале ХХ века, только что построенная мечеть удивляла изящностью и кружевом кирпичных узоров: Пастернак, конечно, не мог ее не заметить. Татарский колорит Перми ему запомнился и в повести оставил свой след.

СОБОРНАЯ ПЛОЩАДЬ

Пройдя берегом Камы вдоль корпусов бывшего Института ракетных войск, мы останавливаемся на площади перед Спасо-Преображенским кафедральным собором, где сейчас размещается художественная галерея: любимое место отдыха горожан, исторический и символический центр города. В Перми нет главной площади, характерной для городов классицизма. Центр перемещался на новые места по мере разрастания города, хотя главными неизменно оставались две улицы – перпендикулярная Каме, переходящая за городом в Сибирский тракт, и параллельная реке, выводившая на Казанский тракт. В прошлые века это были Сибирская и Петропавловская (Коммунистическая), сегодня – Комсомольский проспект и Ленина.

Отсутствие главной площади отчасти компенсируют небольшие скверы, притягивающие нас, пермяков. Одно из таких мест – сквер имени Мамина-Сибиряка у собора. Им начинается Комсомольский проспект. Отсюда открывается прекрасный вид на Каму и город. А запрокидываем голову вверх – прямо перед нами взлетает в небо стрела колокольни Спасо-Преображенского собора.

Место для главного городского храма лучше не придумать: на вершине горы Слудки, на изгибе Камы, где на многие километры видна дуга реки и заполонившие горизонт леса правого берега. Собор хорошо просматривается с речных плесов и служит своего рода маяком, отмечающим центр города. Не менее эффектно здание выглядит с другой стороны, с юга. В дореволюционной Перми склоны Слудки застраивались одно- и двухэтажными зданиями, они ступеньками, террасами восходили к собору, подчеркивая контуры склонов; венчался холм почти семидесятиметровой ярусной колокольней. С ее шпилем Пермь словно возносилась к небу. Здание являлось организующим началом, доминантой, объединявшей в единое целое архитектурный контур Перми.

Собор с колокольней на горе – первое, что видели путешественники, прибывавшие в Пермь по реке.

Издали, с палубы парохода, город чрезвычайно красив […] На высоком правом берегу Камы прежде всего обрисовались перед нами большие колокольни. Одна из них, по самой середине города очень напоминает Симонову в Москве.

Так, например, описывал вид города с Камы популярный в конце XIX века плодовитый беллетрист Василий Иванович Немирович-Данченко, брат основателя МХАТА.

Посещение Спасо-Преображенского собора входило в обязательную программу пребывания в городе всех – и именитых гостей, и простых путешественников. В храме стояли на праздничном богослужении император Александр I и будущий Александр II, М.М.Сперанский и В.А.Жуковский, общественные деятели, ученые, поэты.

В начале 1920-х годов храм был закрыт, но Перми все же повезло: здание не было ни разрушено, ни превращено в какой-нибудь склад. В бывшем соборе открыли художественную галерею, и здание сохранило свою роль духовно-культурного центра. Сюда по-прежнему ведут всех гостей города, пермякам есть, что показать: галерея обладает обширной коллекцией живописи, скульптуры и предметов декоративно-прикладного искусства. Жемчужина экспозиции - «пермские боги», уникальное собрание пермской деревянной скульптуы.

От работников галереи вы можете услышать рассказы о таинственной ночной жизни старого собора. По вечерам оставаться в галерее страшно: слышатся шаги, скрипы, сами собой открываются двери. Бывает, неожиданно срабатывает сигнализация, но милиционеры, срочно приезжающие на вызов, не обнаруживают никаких нарушений: все на местах, все двери закрыты, все опечатано. Говорят, деревянные боги оживают ночами, да и днем их влияние ощутимо. Они радуются старым знакомым служителям галереи, присматриваются к новичкам. Есть поверье, что перед Судным днем деревянные ангелы в соборе вострубят и полетят над городом.

Вправо от входа в храм располагается двухэтажное каменное здание, бывшие архиерейские покои, ныне пермский краеведческий музей. Архиерейский дом передали в распоряжение Пермского научно-промышленного музея после революции. Музей открылся в городе еще в 1894 году, по инициативе популярного в Перми общественного деятеля, врача П.Н. Серебренникова, но в другом здании на улице Петропавловской (Коммунистической). Его фонды стали основой современного Пермского областного краеведческого музея. Помимо демонстрации экспонатов в музее регулярно проводились научно-популярные лекции по самым различным отраслям знаний местными лекторами и гостями города. В 1915 году в музее выступал Константин Бальмонт. Он прочитал две лекции: «Поэзия как волшебство» и «Океания». Пермские газеты были полны откликов на выступления столичной знаменитости. Кто-то упрекал поэта в отсутствии научного подхода и неясности изложения, кто-то восхищался «величайшим художником слова».

На память о посещении музея Бальмонт оставил в книге почетных гостей не особенно складный, но забавный стихотворный экспромт:

Ваш мамонтовский бивень в 5 аршин

С своим великолепнейшим извивом,

То знак, что человек был властелин,

И в жизни властелином был красивым.

Не совсем ясно, почему «мамонтовский бивень» должен напоминать, что человек был по жизни «красивым властелином», но поэзия странная вещь. Корявые строчки мэтра русского символизма напророчили музею один из главных экспонатов. В 1927 году экспозицию украсил великолепно сохранившийся костяк исполинского мамонта: его раскопали в Верещагинском районе палеонтологи Пермского университета. Экспонат редкий, подобные есть разве что в Дарвиновском музее в Москве, и пермские музейщики гордятся им. С тех пор многие поколения пермских школьников застывают с открытыми ртами перед скелетом мамонта с «великолепнейшими извивами» бивней.

Напротив собора располагалась мужская духовная семинария. Она возникла в городе в 1800 году, на следующий год после учреждения Пермской епархии. Каменное трехэтажное здание семинарии по Монастырской улице было построено в 1829 году по проекту архитектора И.И. Свиязева. Здание неплохо сохранилось, разрослось многими корпусами и не раз меняло свой учебный профиль, молодые люди разных эпох получали здесь разные профессии: священники, пулеметчики, офицеры ракетных войск. Сегодня после закрытия высшего военного училища судьба здания остается неопределенной.

А когда-то Пермская духовная семинария была видным учебным заведением на Урале, дававшем не только основательное богословское образование. В семинарии учились екатеринбуржцы Д.Н. Мамин-Сибиряк и П.П. Бажов, будущие известные писатели, произведения которых определили образ горнозаводского Урала в русской культуре.

Несмотря на то, что юность Д.Н. Мамина-Сибиряка прошла в Перми, что здесь определилось его литературное призвание, писатель всегда вспоминал о нашем городе с неприязнью. Стоит хотя бы перечесть его очерки «От Урала до Москвы» и «Старая Пермь». Мамин-Сибиряк любил пермскую древность, его воображение волновали предания о Биармии, но город ему всегда казался каким-то искусственным, лишенным собственной жизни. Даже в том естественном обстоятельстве, что Пермь разместилась на горе, виделось ему что-то умышленное, нарочитое:

Вид на Пермь с парохода очень красив, хотя город и скрыт за горой. […] Так и режет глаз административная затея – неизвестно для чего вывести город на гору; такие постройки имели смысл и значение для старинных боевых городов, поневоле забиравшихся на высокое устрожливое местечко, а Пермь залезла на гору без всякой уважительной причины.

Словом, и тут не угодили. Чем объяснить такое пристрастное отношение? Не исключено, что сыграло свою роль вечное соперничество Перми и Екатеринбурга, всегда считавшего себя настоящей столицей Урала. Вот и коренной екатеринбуржец Дмитрий Наркисович отдавал дань патриотизму: «Пермь я знаю десятки лет, и всегда на меня этот город производит самое тяжелое впечатление, особенно по сравнению с Екатеринбургом». Но Пермь не злопамятна, она благодарно помнит пермские годы писателя. В небольшом сквере между семинарией и собором установлен бюст Д.Н. Мамина-Сибиряка, а на фасаде здания установлены мемориальные доски с именами заслуженных выпускников: Д.Н. Мамина-Сибиряка, П.П. Бажова и А.С. Попова – изобретателя радио.

Помедлив еще на соборной площади, постараемся представить, что некогда за архиерейским домом и братскими корпусами располагалось тихое архиерейское кладбище, где хоронили самых именитых горожан. Поможет нам вообразить картину утраченного прошлого пермский старожил Анастасия Анкидиновна Тарасова. По ее детским воспоминаниям, еще в 1920-х годах кладбище напоминало сад тишиной и обилием цветущих деревьев:

Мама повела меня, как и обещала, на архиерейское кладбище. Оно было тут же рядом, как продолжение собора. Мы еще с улицы увидели наверху синюю и белую сирень, а когда вошли, то почувствовали сильные, вкусные запахи яблони. Разделяющая этот и тот – заоградный – мир калиточка была, как маленькая часовенка, со всех сторон покрыта кустами сирени, которая кое-где пробивалась и сквозь кирпичи. Мама перекрестилась со словами: «Какая благодать!» В часовенке было действительно очень красиво и прохладно.

Потом, опустившись еще на одну ступеньку, мы оказались в очень красивом саду. Кругом все цвело, и даже рябинка опускала свои белые гроздья так низко над землей, что казалось, ей хотелось достать землю и положить себя на могилку с белым крестом. Справа длинной стеной стояли кусты белой акации на фоне белизны которых блестели золотые кресты.

На одной могиле мы увидели деревянного старика на колесиках. Я спросила маму: «Почему он тут?» - «Человек, который здесь похоронен, погиб от молнии, а это - Илья пророк, значит, ему надо молиться, когда гроза».

Стало прохладно, солнце скрылось за тучку, и мы пошли по кладбищу мимо стеклянных крестов дальше. Возле большой чугунной глыбы высотой метра три, я увидела летящего ангела, с будто колышущимися крылышками, они были такие тонкие. … Пухленькой ножкой он касался граненого голубого памятника, а в руках держал розовый крестик. Большой черный памятник за ним был вроде треугольника – острым концов вверх. Рядом с памятником стоял большой развесистый клен, и своими широкими звездообразными листами обнимал памятник. На черном фоне они лежали, как золотые руки на груди любимого человека.

Вдруг грянул гром. «Слышишь, это Илья пророк предупреждает нас идти домой!». Мы шагнули под этот широкий клен и не мокли. Дождик прошел быстро, и мы пошли обратно. На обратном пути памятники еще больше блестели. Все кладбище утопало в цветущих яблонях и акациях.

На архиерейском кладбище покоился прах легендарного пермского благотворителя доктора Федора Христофоровича Граля, чудаковатого и добрейшего директора мужской гимназии Ивана Фроловича Грацинского, первого декана медицинского факультета Бронислава Фортунатовича Вериго, ученого, достойного памяти потомков наравне с Сеченовым, Павловым, Мечниковым. Рядом были могилы Павла Дмитриевича Дягилева – деда великого импресарио Сергея Дягилева, а также доктора естественных наук, ботаника, краеведа Александра Германовича Генкеля, одного из первых профессоров Пермского университета, и много-много других могил священнослужителей, преподавателей, общественных деятелей Перми ХIХ века. Но сегодня главного пермского некрополя уже нет. В годы террора и гражданской войны кладбищенский сад стал «садом пыток»: здесь казнили заложников. А в 1933 году городские власти открыли на месте кладбища зоопарк. На могилах именитых пермяков разместились клетки с гиенами, обезьянами и волками. Говорят, что еще долгие годы по всей территории зоопарка попадались надгробья, некоторые торчали прямо внутри клеток с птицами и зверями. Встречаются жуткие истории о выкопанных зверьми останках, разоренных могилах. Рассказывают, что обитателей и посетителей зоосада преследуют время от времени несчастные случаи – пожары, гибель животных, людей. Вопрос о перенесении зоопарка на иное место решается в городе с 1970-х годов.

Бросив прощальный взгляд на соборную площадь, мы продолжаем путь вдоль Камы и останавливаемся в месте, где на реку выходит нынешняя улица Газеты «Звезда». Пастернаку она была известна как Оханская.

ОХАНСКАЯ

Вот так же минуя собор, по высокому берегу Камы в сопровождении гувернантки гуляла Женя Люверс. Пройдя квартал, они выходили на Оханскую. Оханская была красива по-особому: улица начиналась и заканчивалась двумя белыми ротондами из лиственницы.

В старой части Перми большинство улиц располагаются «решеткой»: вдоль реки или перпендикулярно. Благодаря подобной планировке каждая улица просматривается насквозь, из начала в конец; соответственно, естественным выглядело желание отметить начало и конец магистрали рифмующимися архитектурными акцентами. Впервые этот прием использовал И.И. Свиязев. К приезду Александра I он установил в начале и конце Оханской улицы, на возвышенностях, две беседки-ротонды. Одна их них располагалась на загородном бульваре, а теперь украшает парк Горького, а другая была на высоком берегу Камы. К сожалению, она не сохранилась. Но представьте, какой хороший маршрут был для прогулок по тихой Оханской: от ротонды до ротонды. Понятно, почему Пастернак запомнил эту улицу и отвел ее для прогулок своей героини.

Угол улиц Оханской и Набережной создает замечательную смотровую площадку: дуга Камы эффектно просматривается от КамГЭС до железнодорожного моста, за Камой на правом берегу – перед бесконечными лесами – маленькие деревянные домики поселка Верхняя Курья, места, где в конце XIX века горожане охотно снимали дачи не летний сезон. Там же отдыхала летом семья Люверс.

Повернув вновь на Набережную улицу, можно было выйти к липовому скверу на берегу Камы; этот уголок Перми над рекой также имеет свою историю.

НАБЕРЕЖНЫЙ СКВЕР

«Набережный сад», «Сад Багратиона», «Гулянье над рекой», «Сквер имени Решетникова» (то ли писателя-пермяка Ф.М. Решетникова, то ли революционера В.И. Решетникова?), – каких только названий не носил этот знакомый всем сквер! Но самым живучим оказалось самое забавное – «Козий загон» или просто «загон». Так называли его пермяки. Местный летописец В.С. Верхоланцев объяснял название буквально и скучновато:

В шестидесятых годах сад был назван народом садом Багратиона, в честь генерала, привезшего в Пермь весть об освобождении крестьян, но это название не привилось и превратилось в комичное название «козьего загона», так как этих животных, мирно пощипывающих травку, тогда можно было часто видеть в этом саду.

А вот вездесущий писатель-турист Василий Иванович Немирович-Данченко со слов местного обывателя записал и всей России поведал другую версию, более колоритную. Столичному писателю, заинтригованному вопросом, почему сквер называется «Козьим загоном», один «скуластый пермяк» пояснил, самодовольно улыбаясь: «Потому что мы наших супружниц сюда для прохлады по вечерам загоняем». Истинно патриархальный ответ. Кстати, феминизм в Перми до сих пор не находит сочувствия.

Желчное описание вечерних гуляний в загоне оставил Федор Михайлович Решетников, заезжавший в Пермь в 1865 году, когда он уже был известным столичным литератором автором нашумевшей повести «Подлиповцы».

В тот день был большой праздник, и вечером в загоне назначено гулянье. Прихожу к загону; на перилах фонари висят; в дверях стоят полицейский и какие-то приказчики. В загоне гуляют; пять человек музыкантов играют польки, кадрили. Не пускают. Билет на вход стоит 20 копеек. Купил. Попадается приятель

- Что у вас за праздник?

- Начальник новый приехал, так уж кстати, верно…

Приятель жаловался на скуку: «Мы, - говорит он, - рады и не рады, что начальству вздумается утешить нас; так у нас здесь три раза в неделю музыка играет, фейерверки бывают. Ну и соберемся, поглядим друг на друга, и начальство с нами ходит, а случается и папиросы от нас раскуривает; подойдет эдак ко мне и скажет: «Братец! Дайте, пожалуйста, закурить». Цивилизация!» […] Начинает темнеть. В загоне давка, душно от табаку, потому что нет ветра. По реке тихо плывет пароход: в нем танцует аристократия, на нем играет музыка. Все смотрят на пароход; всем делается скучно: пароход словно смеется над ними и заворачивает. Вошел в кафе-ресторан – битком набит. Рюмка водки стоит 8 копеек; показалось дорого – ушел. Город наш, несмотря на то, что стоит на бойком месте, нисколько не продвигается вперед.

Не скажешь, что описание веселое. Может быть, и не стоит принимать его на веру, так как был наш Федор Михайлович, по воспоминаниям, человеком угрюмым, угнетенным нищетой, обидами, жизненным неустройством. Чего стоит одно выражение «танцует аристократия». Какая уж в чиновной Перми аристократия! Но не слишком обласканному жизнью писателю и пермский чиновник казался аристократом.

Для контраста приведем описание гуляний в загоне пермского летописца В.С. Верхоланцева:

На берегу Камы находится Набережный сад. Из него открывается прекрасный вид на всю Каму. […] Особенно хорош бывает вид Камы при закате солнца и в белые июнь­ские ночи, когда темноты почти совсем не бывает. Красный огненный шар солнца погружается за го­ризонтом, на облаках красиво переливаются послед­ние лучи заходящего солнца. На чистеньких белень­ких пароходах, освещенных электричеством, толпы народа снуют взад и вперед, Кама покрывается мас­сою лодок с катающимися. С лодок слышатся песни и звуки гитар, мандолин и балалаек. А над городом, утопающем в садах и красиво освещенном, медленно поднимается царица ночи - луна.

Только представьте себе – какая картина! Сухарь Верхоланцев, чья книга о Перми больше похожа на канцелярский отчет, превращается в поэта, как только речь заходит о Каме. Будто и не Пермь, а какой-нибудь Неаполь. Набережный сад никого не оставлял равнодушным. Говорят, что именно с этого места любовался Камой Александр II, когда еще цесаревичем он посетил Пермь в 1837 году. «Как хорошо здесь!» – воскликнул, по воспоминаниям, цесаревич, не сдержав восхищения. Был в тот момент рядом с ним и его учитель – В.А.Жуковский. Здесь же в беседке, ныне не существующей, любил сиживать писатель П.И. Мельников-Печерский, в будущем автор популярных романов «В лесах» и «На горах». Он одним из первых описал жизнь пермской провинции, его слова о Перми, «что выстроена правильнее Нью-Йорка», стали хрестоматийными.

Здесь же на одной из скамеек – ее потом берегли как реликвию - часами сидел и смотрел вдаль на северо-запад в сторону Петербурга опальный секретарь Государственного совета Михаил Сперанский. Ближайший советник императора Александра I и один из могущественнейших людей в империи, он познал стремительный взлет к вершинам власти и внезапное падение. По навету он был выслан в Пермь и провел здесь два года (1812-1814), изведав горечь изгнания и меру человеческой трусости и подлости. Перепуганные императорской немилостью пермские чиновники сначала создали почти невыносимые условия для жизни семьи ссыльных, заставляя Сперанских чувствовать себя чуть ли не прокаженными. Первые недели ссылки М.М.Сперанский провел вон в том двухэтажном каменном доме купца П.А.Попова, что стоит напротив Набережного сада, на углу Монастырской (Орджоникидзе) и Обвинской (25 Октября). Позже, в этом же доме снимал квартиру дядя Ф.М. Решетникова, служащий почтового ведомства. Его племянник провел здесь детские годы.

Сегодня в центре сада памятник героям-красногвардейцам. Мрачный и тяжеловесный, он контрастирует с местом, в котором в прошлые годы звучала оркестровая музыка, танцевали пары, а весною, обязательно, выходили встречать ледоход.

Кама изначала играла большую роль в жизни нашего города. Почти столетие до конца XIX века жизнь Перми почти всецело была подчинена сезонному ритму речной жизни. Вскрытие Камы, знаменовавшее конец зимы и начало ледохода, превращалось в городской праздник. Этого события ожидали с нетерпением: «На берегу Камы день и ночь стоят репортеры, готовые при первом треске льда бросится сломя голову в редакцию с сенсационным известием: «Кама пошла!»«.

Стоило тронуться льду, как толпы гуляющих нарядных по случаю такого события пермяков заполняли Набережный сад, стояли вдоль насыпи железной дороги и, оживленно обмениваясь впечатлениями, следили за проплывающими льдинами. Ледоход был неизменным источником вдохновения для местных стихотворцев.

Взглянуть на Каму всяк стремится:

С утра до вечера толпится

В «загоне» радостный народ

И смотрит, как проходит лед,

Как льдину догоняет льдина,

Шурша, дробится на куски,

И тянет холодком с реки;

[…]

Беспечный, радостный, счастливый

По пермским улицам народ

С утра до вечера снует.

Уж жарок воздух, точно летом,

Но легок он, и пыли нет;

Весь город залит дивным светом,

Во всем блистает этот свет.

Вон полулуны минарета

Сверкают в славу Магомета,

И золотых крестов игра,

И Кама вся из серебра.

[...]

Пора особая настала

Для развлеченья пермяка,

Но это только лишь начало.

Когда ж очистится река,

И, мерно рассекая воды,

Пойдут гиганты-пароходы,

Совсем наш город оживет,

И день и ночь всю напролет

На пристанях и шум, и грохот.

Да! В это время, черт возьми,

Живется весело в Перми!

Отличные стихи. Неплохие поэты работали в пермских газетах в начале прошлого столетия. Начало навигации преображало город. С верховьев шли караваны барж с железом и солью, с низа поднимались в Пермь пассажирские пароходы. Первые приходящие пароходы, как писал В.С. Верхоланцев, «брались чуть ли не с бою». Была такая традиция в речных городах: завтракать, обедать и ужинать в пароходных буфетах. В теплые солнечные дни семейство Люверс вместе с детьми брало экипаж и ехало к любимовской пристани завтракать на пароходе, стоявшем у пристани. Эти семейные завтраки над рекой на пароходной палубе были верхом блаженства для детей.

Но идем дальше. Вслед за домом старой почты нас встретит один из немногочисленных пермских домов со львами. Массивность здания, центральный портик у входа, львы, лапами попирающие нечто вроде земного шара, фигуры строителей социализма на фронтоне, сегодня отсутствующие, но дорисованные воображением, – типичные черты сталинского ампира. Дом строился как административный корпус предприятия «Пермь-Уголь» в 1946 году. Сегодня это здание является ухоженной и отреставрированной штаб-квартирой компании «ЛУКОЙЛ» и ОАО «Пермглавснаб». Диссонансом с ней – стоящий рядом, вконец обветшавший, но сохранивший приметы былой красоты дом Мешкова.

ДОМ МЕШКОВА

В него стоит вглядеться. В архитектурно небогатой Перми этот дом – одно из приятных исключений. Особняк здесь построили еще в 1820-м году, по легенде его проект принадлежал И.И. Свиязеву. Но то первоначальное здание сильно пострадало от пожара 1842 года, было заброшено прежними владельцами и 40 лет простояло в развалинах. В 1889 году руины и усадьбу приобрел пермский богач Николай Васильевич Мешков. Для строительства нового особняка он пригласил архитектора Турчевича. О нем несколько слов стоит сказать особо. Александр Бонавентурович Турчевич заехал в 1884 году в Пермь с театральной антрепризой, да так и остался здесь навсегда. Артистичный и разносторонне одаренный, он открыл в Перми первую частную проектную мастерскую и стал архитектурным гением города. Почти все строения, что и по сей день украшают пермские улицы и радуют глаз прохожих, выстроены им. В том числе и то здание, что сейчас высится перед нами. Для Мешкова он выстроил роскошный особняк в стиле позднего классицизма с арками, коринфской колоннадой, балконами, богатой лепниной на стенах и каменными вазами на балюстраде.

Николай Мешков – фигура в старой Перми колоритнейшая. Удачливый предприниматель-пароходчик, миллионер, он был щедрым благотворителем, давал деньги и американским духоборам, и русским революционерам всех мастей. Занятно описал его времяпровождение Леонид Юзефович в романе «Казароза». На своей паровой яхте «Олимпия» Мешков собирал, бывало, вместе большевиков, эсеров, меньшевиков и в хорошие летние вечера плавал с ними по Каме и Сылве, слушал партийные диспуты, выступая в них третейским судьей. Кому присуждал в споре победу, того и субсидировал. Когда Мешков перестал давать деньги партийцам, революционные друзья попытались его яхту взорвать. Даже если это и художественный вымысел, то колоритный, подстать фигуре героя.

Пермь обязана Мешкову университетом, в основание которого он пожертвовал в 1916 году огромный четырехэтажный каменный дом близ станции Заимка и выделил средства для приобретения всего необходимого оборудования. Широкой души был человек.

Но было это давно. В Доме Мешкова многие десятки лет обитает Камское речное пароходство, в последние годы вконец захиревшее. Сейчас обшарпанный особняк смущенно прячется в листве разросшегося, неухоженного сада.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ТОННЕЛЬ

Теперь посмотрим вниз. Под самым домом Мешкова в глаза бросится большой тоннель, под ним железная дорога. Улица Орджоникидзе здесь резко понижается и ведет нас к речному и железнодорожному вокзалу Пермь I. По этому крутому спуску осторожно движутся в повести Пастернака экипажи, везущие семью Люверс на вокзал к ночному поезду. Женя Люверс покидает город навсегда. Под ноги отъезжающим детям стелется булыжная Монастырская улица, цокают копыта лошадей, блестят отражения прибрежных фонарей в камских водах, блестят рельсы дороги, выбегающие из черного жерла тоннеля.

Поезд отходил ночью. Несколько извозчиков трусцой спускались к вокзалу. Его близость сказалась по цвету мостовой. Она стала черна, и уличные фонари ударили по бурому чугуну. В это время с виадука открылся вид на Каму, и под них грохнулась и выбежала черная, как сажа, яма, вся в тяжестях и тревогах.

Железная дорога в городе начала строится в 1874-78 году. Первой возникла линия Пермь-Екатеринбург, с дополнительной веткой к Луньевским каменноугольным копям. Она была известна Пастернаку, по ней он ездил от Всеволодо-Вильвы до Перми I. В его повести отец Жени Люверс «ведает делами Луньевских копей и имеет широкую клиентуру среди заводчиков с Чусовой». Вторая линия железной дороги Пермь – Вятка – Котлас строилась в 1895-1898 годах. Она соединилась с Уральской и пошла по берегу Камы, а через Каму в 4 верстах от города был сооружен основательный железнодорожный мост. Этот мост пересекали все, кто приезжал в Пермь из центральной России.

Строительство железной дороги значительно повлияло на архитектуру города. Вдоль Камы выросли здания вокзала и станции Пермь I, железнодорожные мастерские и управления дорог. Было засыпано русло маленькой речки Медведки, которая шла вдоль Сибирской и впадала в Каму рядом с Набережным садом. Но главное, Кама оказалась отрезанной от массива домов, строений, и этим была нарушена архитектурная идея города, который строили с тем расчетом, что каждая перпендикулярная реке улица должна была иметь выход на набережную.

С тех пор отношения города и реки далеки от гармонии. Вдоль Камы выстроились десятки предприятий, отгораживающих город от реки. Играет свою роль и холмистый рельеф: не так-то просто выйти к Каме сегодня, а в прошлом веке это была целая проблема для горожанина. По этому поводу не преминул пройтись пермский недоброжелатель Д.Н. Мамин-Сибиряк.

От единственного своего богатства, Камы, обыватели отделены такими заборами и буераками, что не скоро доберешься до воды. Даже такое невинное предприятие, как сходить выкупаться – требует большой энергии и некоторой предприимчивости, потому что в жар спуститься к Каме и подняться в город – целый подвиг.

Сегодня у Перми появилась относительно благоустроенная набережная. И все же некий конфликт города и реки ощутим: набережная невелика, едва ли наберется полтора километра, узка, замусорена, сохраняет характер маргинальной зоны. В дни гуляний она заполняется подвыпившей публикой, что изрядно портит впечатление от прогулки.

ВОКЗАЛ ПЕРМЬ I

Перед нами открывается вид на здания, принадлежащие речному и железнодорожному вокзалу Пермь I. С вокзала Пермь I уезжает из города Женя Люверс. Давайте присмотримся к зданию этого вокзала.

Вокзал Пермь I располагается напротив речного. Это совместное расположение двух транспортных узлов не раз отмечалось путешественниками: «Едва ли где-нибудь в другом месте в России устроен вокзал так удобно, как в Перми: только перейти дорогу – и на пароходе», - одобрил даже Д.Н. Мамин-Сибиряк

Каменное здание вокзала строилось в 1878 году под руководством архитектора И.Н.. Быховца в стиле модерн. Было оно одноэтажным, имело крытую платформу и делилось на четыре секции: ресторан, зал ожидания для пассажиров первого и второго классов с мягкими диванами, зал ожидания для третьего класса с жесткими, а также билетные кассы и иконостас, непременный атрибут всех крупных станций. Картина такого пермского вокзала начала ХХ века мелькнула и осталась жить в повести Пастернака:

Это был вокзал провинциальный, без столичной сутолки и зарев, с заблаговременно стягивающимися из ночного города уезжающими, долгим ожиданием; с тишиной и переселенцами, спавшими на полу, среди охотничьих собак, сундуков, зашитых в рогожу машин и не зашитых велосипедов .

Здесь проходит последняя пермская сцена «Детства Люверс»:

Было приказано повести детей в буфет… Их одолевала зевота. Они сидели у одного из окон, которые были так пыльны, так чопорны и так огромны, что казались какими-то учреждениями из бутылочного стекла, где нельзя оставаться в шапке. Девочка видела: за окном не улица, а тоже комната, только серьезнее и угрюмее, чем эта – в графине, и в ту комнату медленно въезжают паровозы и останавливаются, наведя мраку; а когда они уезжают и очищают комнату, то оказывается, что это не комната, потому что там есть небо, за столбиками, и на той стороне – горка, и деревянные дома, и туда идут, удаляясь, люди.

Из окон вокзала Женя видит улицу, идущую вверх, в Разгуляй. Это Соликамская, современная улица Горького. Видит старые деревянные кварталы Перми на Егошихинской горке. Впервые в прозе Пастернака возникает образ города, который взбирается на гору. «Город на горе» – колыбель Жениного детства прощается с девочкой, с тем, чтобы позднее открыться другому герою Пастернака – доктору Юрию Живаго. Но это уже другая история. А мы сейчас прощаемся с девочкой Женей Люверс. Полусонная, она садится в мягко подкативший к перрону поезд и уезжает в Екатеринбург, где пройдут главные события ее жизни.

КОРЕННОЕ ПОЛЕ ПЕРМСКОГО БЫТИЯ

Проводив маленькую героиню Пастернака, мы остаемся на берегу Камы. Мы сейчас находимся почти на уровне реки, и далеко вокруг простирается перед нами водная гладь. «Коренное поле бытия», - так скажет о Каме поэт Василий Каменский. Эта формула точно отражает роль реки в жизни старой Перми.

Оглядимся вокруг и поговорим о Каме. Перед нами речной вокзал. Он был построен в 1940-м году под руководством архитектора А.З. Гринберга и до сих пор украшает набережную. Как отмечал в архитектурных очерках Перми А.С. Терехин, здание отражает поиски нового стиля советской архитектуры. Здание вокзала расположено на нижней террасе берега Камы, обращено к реке и удачно вписывается в речную панораму Перми. Оно зрительно подчиняет себе все прибрежные постройки. От вокзала вниз по течению идет череда причалов, с которых провожают в плавание теплоходы до Астрахани, Казани, Петербурга. Мимо снуют прогулочные трамвайчики, идут грузовые суда. Отдых на реке и сейчас остается любимым времяпрепровождением пермяков. На теплоходах отмечают выпускные вечера и свадьбы, по набережной гуляют в праздничные дни люди всех возрастов, над рекой в День города и День Победы устраивается праздничные салюты, которые ходит смотреть весь город.

Вдали над Камой отсюда хорошо просматриваются очертания мостов – автодорожного, построенного в 1960-х, и железнодорожного, сооруженного в 1898 году. О том и о другом среди жителей Перми ходит немало баек, мало считающихся с историей и правдоподобием. Рассказывают, например, что наш железнодорожный мост трофейный, его вывезли из Германии и установили после войны. А под одной из центральных опор автомобильного моста вырыт проход, такой, что может пройти подводная лодка. Рассказчики клянутся, что когда едешь по мосту в этом месте, чувствуется, как мост качается.

До строительства камских мостов сообщение между двумя берегами реки было исключительно речное. Зимой ходили и ездили прямо по льду, а весной… Но мы уже знаем, что в Перми происходило весной. С началом навигации центр городской жизни перемещался сюда, на камский берег. Оживали пристани с пароходами. Снизу шли караваны пароходов и барж, жизнь закипала. Баржи разгружались и в объезд крутизны по булыжной Монастырской в город тянулись обозы ломовиков, увозя с пристаней чайные цыбики, свертки рогож и массивные ящики с надписью: «Верх», «Осторожно».

Здесь, вдоль Камы, тянулись плавучие пристани множества пароходств. Лучшие пароходные причалы принадлежали семье Любимовых. Они размещались на месте современного речного вокзала. Правее, ближе к Мотовилихе, стояли пароходы Кашиных. Левее любимовских пристаней, ниже по Каме шли владения братьев Каменских. Напротив дома Мешкова на берегу размещалась товарно-пароходная пристань, соляные амбары, склады. Все это позже, в 1910-х годах приобрел Н.В.Мешков. Все три пароходства конкурировали друг с другом, отправляя суда в плавание по Каме и Волге. Далее, вниз по течению, тянулись плавучие пристани поменьше – акционерных обществ «Русь», «Польза», «Кавказ и Меркурий». Ближе к Кафедральному собору помещались пристани Лунеговых, Ржевиных, Тупицыных. Их пароходы были поскромнее и ходили вверх по Каме до Соликамска, Усолья и Чердыни. Еще ниже под Осинским спуском стояли пароходики Истоминых, они возили пассажиров и грузы в Очер и Осу. На берегу у современного грузового порта Пермь располагались буксирные и грузовые пристани. Под самой горой Слудкой была буксирная заимка Любимовых, куда приходили товары из Астрахани и отбывали баржи с железом, лесом, углем в центр России.

Летом Кама трудилась днем и ночью. Но с рекой была связана и вся летняя жизнь пермяков. У пристаней чалились сотни лодок и лодочек, принадлежавших пермским обывателям. Катанье на лодках в воскресные дни было любимым времяпровождением горожан. В погожее воскресенье река, особенно густо у закамского берега, покрывалась лодками отдыхающих. Выезжали с гармошками, мандолинами, гитарами, и порой далеко за полночь белая ночь оглашалась звуками музыки и поющих голосов. «Чего тут только не слышалось!, – иронизировала по случаю местная газета, - «Накинув плащ», «Под душистою веткой сирени» чередовались с оперными ариями и даже просто собственными импровизациями».

Именно Кама была первым воспитателем своих будущих поэтов. Недалеко от любимовской пристани чалил свою собственную лодочку гимназист Миша Ильин. Мальчик литературно образованный, он назвал ее «Ася» по имени тургеневской героини. Летом он целые дни проводил на реке. На своей лодочке поднимался тремя верстами выше по Каме. Там, напротив Мотовилихи, был дикий островок, густо покрытый кустарником. Вытащив на отмель легкую лодочку, гимназист насквозь пронизывался счастьем Робинзона и шел исследовать свой маленький остров, хотя и знал его наизусть. Десятилетия спустя, лучшие страницы своей прозы Михаил Осоргин посвятит детским годам, проведенным на берегу полноводной реки. Матерью своего мира назовет он Каму.

В те же годы, что и Осоргин, на берегу Камы проводил целые дни другой пермский мальчик, Вася Каменский. Он жил в доме своего дяди, управляющего крупным буксирным пароходством Любимовых. Буксирная пристань стояла под Слудской горой, примерно там, где сегодня начинается грузовой порт. Здесь прошло детство и отрочество Каменского, рано оставшегося без отца и матери. Позднее, в книге воспоминаний он напишет о Каме то же, что и Осоргин: «Единственная, как солнце, любимая река, мою мать заменившая, она светила, грела, утешала, призывала, дарила, забавляла, катала, волновала, купала, учила».

Василий Каменский станет первым признанным страной поэтом Перми. Он много ездил по стране, жил в Москве, Тбилиси, но всегда возвращался в Пермь, на Каму, чувствуя кровную связь с родиной. С деятельностью Василия Каменского связано немало событий, будораживших пермскую жизнь в первые десятилетия XX века. В 1909 году он выступал с лекциями о молодой литературе и о поэтах-футуристах, но не нашел отклика у обывателей. В 1911 привез в город первый аэроплан, французский биплан Блерио, показательный полет которого завершился неудачей. В 1913 году утроил в городе первую выставку картин новейших художников. У него был темперамент просветителя, ему хотелось расшевелить сонный провинциальный город. В 1916 году на пароходе «Царевна» Василий Каменский выступал перед отдыхающей публикой с декламацией стихов и лекцией «Вот как надо жить в Перми на Каме». По Каменскому выходило, что жить надо непременно «солнцецветно и жизнерадостно». Что ж, неплохой рецепт для летней пермской речной жизни.

Василий Каменский написал множество стихов о Каме, но, приходится признать, его литературный талант далеко уступал его таланту жить творчески, жизнерадостно и полно. Его любовь к родной реке так и не нашла выражения в словах памятных и неотменимых. Первые настоящие стихи о Каме написал москвич.

В середине мая 1916 года Борис Пастернак приезжал на несколько дней в Пермь по делам Всеволодо-Вильвенского завода вместе с Фани Николаевной Збарской, женой управляющего. Обратно они возвращались ночным поездом и, чтобы скоротать время, ужинали на пароходе на Любимовской пристани против железнодорожного вокзала. Ужин затянулся за разговором, и в живой беседе незаметно пролетела короткая белая майская ночь над Камой. Эта ночь со всеми ее подробностями, поэзией и прозой, навечно осталась в стихотворении «На пароходе», помеченном 17 мая.

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

Гремели блюда у буфетчика.

Лакей зевал, сочтя судки.

В реке, на высоте подсвечника,

Кишмя кишели светляки.

Они свисали ниткой искристой

С прибрежных улиц. Било три.

Лакей салфеткой тщился выскрести

На бронзу всплывший стеарин.

Седой молвой, ползущей исстари,

Ночной былиной камыша

Под Пермь, на бризе, в быстром бисере

Фонарной ряби Кама шла.

Волной захлебываясь, на волос

От затопленья за суда

Ныряла и светильней плавала

В лампаде камских вод звезда.

На пароходе пахло кушаньем

И лаком цинковых белил.

По Каме сумрак плыл с подслушанным,

Не пророня ни всплеска, плыл.

Держа в руке бокал, вы суженным

Зрачком следили за игрой

Обмолвок, вившихся за ужином,

Но вас не привлекал их рой.

Вы к былям звали собеседника,

К волне до вас прошедших дней,

Чтобы последнею отцединкой

Последней капли кануть в ней.

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

И утро шло кровавой банею,

Как нефть разлившейся зари,

Гасить рожки в кают-компании

И городские фонари.

Неблагодарное дело комментировать стихи. В них и так есть все: Кама, пермские прибрежные улицы с фонарями, утренний бриз, рассвет, встающий над рекой. И еще – магия белой ночи, из которой через десятки лет возникнет в воображении Пастернака уральский город Юрятин, стоящий на полноводной широкой реке Рыньве. Но это тема другой прогулки.



Прогулка вторая


ЗА ДОКТОРОМ ЖИВАГО В ПОИСКАХ ЮРЯТИНА

Есть события в жизни культуры, к которым мало подходят обычные шкалы эстетических достоинств. Не тот масштаб. О них, как о падении метеора, судят по силе нанесенного удара. Таков роман «Доктор Живаго». На рубеже 1950-1960-х годов он пробил казавшийся несокрушимым железный занавес, отделявший тогда Россию от всего остального мира. Борис Пастернак, к счастью, застал и пережил триумф своей главной книги, услышал взволнованные отклики из множества стран. Поэтому с сознанием собственной правоты, чувством исполненного долга и верности истинному положению вещей мог сказать: «Я весь мир заставил плакать над красой земли своей». Так оно и вышло. Судьба и любовь русского доктора и поэта Юрия Живаго стала, пожалуй, самой привлекательной, одухотворенной и человечной эмблемой России в ХХ веке.

Но мало кому известно, что траектория этой судьбы проходит через Пермь и Прикамье. Не особенно об этом задумываемся и мы, пермяки. Между тем только у нас есть редкая возможность пройтись по уральским страницам «Доктора Живаго». Буквально пройтись. Пешком. Для этого не надо ехать за тридевять земель или чрезмерно напрягать воображение. Просто, выбрав свободный день, надо побродить по уголкам старой Перми – по Юрятину.

Но с чего вы взяли, что Пермь – это Юрятин, где об этом у Пастернака написано? – спросит нас въедливый читатель. Вопрос уместный, и в нем стоит разобраться, чтобы предупредить возможные недоразумения. Никто, само собой, не утверждает, что Юрятин в «Докторе Живаго» это буквальное описание Перми. Слишком наивным было бы на этом настаивать, и естественно, что город Юрятин плод художественного воображения. Но воображение творит новые образы из вещества реальности. Так и Юрятин в романе вымышлен Пастернаком из впечатлений, вывезенных им с пермской земли. Только что-то чуть смещено, что-то переставлено местами, в чем-то объединились черты разных реалий и воспоминаний, вывезенных из разных мест, а что-то продиктовано литературной традицией.

Но пермский субстрат в основе повествования несомненен. Роман о судьбе московского доктора, поэта и философа Юрия Живаго развивался постепенно. И вместе с ростом своей главной прозы Пастернак, как бы перемещаясь по знакомой ему карте Пермской губернии, подыскивал место, где можно было развернуть сюжет его растущей книги. Героиню своей первой повести он поселил в Перми на улице Осинской, а героя следующей прозы заставил приехать из Москвы в Соликамск. Правда, Соликамск, видимо, по созвучию имен, он перепутал со станцией Солеварни, нынешними Березниками, где ему довелось провести несколько дней. Отметим, однако, что в памяти Пастернака хорошо сохранилось впечатлившее его «зрелище руки Грозного и Строгановых» – стройный белый камень усольских палат и соборов, виденный им в июне 1916 года с фабричной стороны Камы. Позднее, в «Записках Патрика» появилось, наконец, и «уральское лицо Юрятина», и главные очертания сюжета будущего романа. О повзрослевшей Жене Люверс здесь сказано, что была она «родом из здешних мест, кажется, из Перми». Так что первоначально Юрятин появился как некий уездный город в Пермской губернии.

Итак, место было найдено и названо: Урал, Пермская губерния, Юрятин. Только в «Докторе Живаго» из уездного города Юрятин превратился в губернский, стоящий на скрещении судьбоносных путей сообщения. Линия железной дороги, знаменитый тракт, проходящий через всю Сибирь, и широкая судоходная река Рыньва с железнодорожным мостом, взорванным отступающими войсками Колчака, – вот место прописки Юрятина в романе. На Урале единственный город расположен в точке пересечения подобных координат – это Пермь.

Да, Пермь – прототип Юрятина, и многие приметы нашего города контурно различимы в романе. Но вот что замечательно. Рассматривая собственный город сквозь текст романа, мы открываем в нем такие черты, которые ускользают от внимания в силу привычности. Юрятин помогает смотреть на Пермь в неожиданных ракурсах, помогает заново почувствовать энергию ее пространства.

Юрятин по-своему освещает Пермь. Ведь у Пастернака Юрятин – город белых ночей. Ему, коренному москвичу, стеклянный сумрак и светлая тьма весенних и летних ночей пермского Прикамья были в новинку. С чуткостью стороннего и потому внимательного наблюдателя, с энергией не ослабленного привычкой удивления он описал тот неуловимый колорит, в который окрашивается город с приходом белых ночей, когда воздух пропитывает что-то тонкое и могущественное. Пастернак почувствовал и передал тонкую ауру магического, которая окутывает тогда пермские улицы и обостряет чувства. «Недавно ушла зима. Пустоту освободившегося места наполнил свет, который не уходил и задерживался вечерами. Он волновал, влек вдаль, пугал и настораживал», – чтобы так увидеть пространство города в белую ночь, надо ей удивиться. Юрятин – магическое отражение Перми в зеркале белой ночи.

Так что не будем занудствовать и требовать слишком буквальных совпадений воображаемых видов Юрятина с пермскими реалиями. Но, подобно лозоходцам, попробуем нащупать силовые линии юрятинского пространства в современной Перми и пройдем по их траекториям вслед за доктором Живаго в поисках Юрятина.

РАЗВИЛЬЕ – МОТОВИЛИХА

Откуда начинать наш поиск? Естественнее всего отправиться туда, откуда перед Юрием Живаго впервые развернулась панорама Юрятина. Итак, семейство доктора Живаго выехало из голодной и разоренной Москвы на Урал. С доктором были его жена Антонина Александровна, сын и тесть, профессор химии Александр Александрович Громеко. Они намеревались переждать гражданскую войну в окрестностях Юрятина. Беглецы хотели поселиться на клочке свободной земли, возделывать ее своими руками и тем обеспечивать себе пропитание. В таком решении не было ничего исключительного. В те годы в поисках спасения от голодной смерти десятки тысяч переселенцев устремились из разоренных центральных губерний на Урал и в Сибирь. Участник боев за Пермь краевед Н.Ф. Паздников рассказывал, что в Перми в 1918 году скопилось около 10 тысяч беженцев из центра России.Семье Живаго Юрятин казался землей обетованной. Деду Тони, богатому промышленнику, до революции принадлежали заброшенные бездоходные рудники и огромная лесная дача с центром в имении Варыкино близ Юрятина. С Варыкино было связано множество семейных преданий о заповедном уголке в дремучих уральских лесах. Туда-то и направлялось московское семейство, не ведая, что их ожидает. Ведь они не знали ничего ни о судьбе деда, ни о том, кому ныне принадлежит Варыкино.

И вот после бесконечных тягот растянувшейся на недели дороги ранним майским утром поезд останавливается вблизи какой-то станции. Выбравшись из спящего вагона и обследовав окрестности, доктор выходит на пологий песчаный берег широкой реки, погруженной в густой липкий туман. От рыбака он узнает, что река перед ним это знаменитая судоходная Рыньва, а железнодорожная станция близ нее – Развилье, речное и фабричное предместье города Юрятина. Сам же Юрятин находится в двух или трех верстах от Развилья, и сейчас за город идут ожесточенные бои. Из Юрятина выбивают последние остатки белых войск, отступающих на восток. Доктор слышит звуки артиллерийской канонады.

Словом, мы находимся с вами в районе станции Мотовилиха, превратившейся в романе в созвучное ей Развилье. Эти места были Пастернаку хорошо знакомы. Неподалеку, у нынешнего речного вокзала, он не однажды обедал и ужинал на пароходе, гулял по берегу Камы, смотрел на виды Мотовилихи из дачной Верхней Курьи, куда позднее поселил на лето свою героиню, девочку Женю Люверс. Колоритное имя заводского и речного предместья Перми так ему запомнилось, что он не преминул использовать его в повести о детстве Люверс. Ночью, проснувшись на даче в Верхней Курье, девочка пугается россыпи огней, клубов дыма и низкого гула на другом берегу Камы. Отец успокаивает ее, объясняя, что вот это: озаренное огнями, гудящее и страшное – Мотовилиха. Непривычное, но, несомненно, доброе имя успокаивает ребенка. К слову сказать, литературно Мотовилиха привлекла не только Пастернака. Вера Панова описала жизнь заводского предместья Перми в романе о Кружилихе.

Между тем бдительные красноармейцы из оцепления Развилья обнаруживают доктора и препровождают его в штабной вагон грозного военного комиссара Стрельникова, особый поезд которого также стоит на путях у Развилья. Доктор показался им подозрительным. Оказавшись в штабном вагоне и ожидая допроса, Юрий Андреевич смотрит в окно. Мы смотрим вместе с ним и узнаем привычные детали. Перед доктором открывается вид на рельсовые пути и склон высокой горы, на которой виднеются кривые оконца покосившихся одноэтажных строений Развилья. От железнодорожных путей в гору ведет длинная лестница с несколькими площадками. Да, это Мотовилиха, и лестница по сей день существует, только реальные детали чуть сдвинуты в пространстве. А чего-то уже нет. Юрий Живаго замечает на горе кладбище предместья, но мы его сегодня не найдем. Мотовилихинское кладбище сровняют с землей в 1930-е годы.

Доктор разглядывает виды предместья из окон вагона. Между тем туман постепенно рассеивается, поднимается вверх, как театральный занавес, и перед Юрием Живаго в окнах напротив открывается панорама. Верстах в трех от Развилья, на горе, более высокой, чем предместье, проступают очертания большого города. Восходящее солнце придает его строениям золотистый оттенок, и вид города чем-то напоминает доктору изображение Афона на лубочных картинках. Одноэтажные и двухэтажные дома ярусами поднимаются по склонам горы, дом над домом, улица над улицей, а вершину ее увенчивает большой собор. Вот он какой, Юрятин, взволнованно соображает доктор, понимая, что видит город, о котором так много слышал от своих родных и от сестры милосердия Ларисы Федоровны Антиповой. Живаго познакомился с ней на западном фронте, в эвакуационном госпитале, где сначала лежал раненым, а потом служил. Лара родилась и выросла в Юрятине, потом переехала в Москву и снова, уже с мужем, вернулась в родной город, где устроилась преподавателем в женской гимназии. Где-то на этих улицах она живет.

Город, взбирающийся на гору. Это изображение, пожалуй, лучший литературный вид старой Перми. Вот такой же, взбирающейся по склонам прибрежного холма, не раз открывалась Пермь Борису Пастернаку, когда в мае и июне 1916 года он подъезжал к городу по железной дороге со стороны Мотовилихи. В своем виде Юрятина Пастернак сгустил пространство, сблизив Мотовилиху-Развилье с районом Перми-I. Но картина его верна в главном, в том, что она передает энергию пермского ландшафта. Сегодня многоэтажная застройка скрадывает выразительную динамику пермского рельефа, но если мы попробуем представить себе одноэтажную и двухэтажную Пермь начала ХХ века, геометрию города, подчиненную волнообразному движению прибрежных холмов, то именно такой мы ее увидим, какой увидел доктор Юрий Живаго, напомнившей ему лубочные изображения Афона. Дома, ярус за ярусом восходящие на Слудскую гору и на ее вершине Спасо-Преображенский кафедральный собор, ныне художественная галерея. Даже сравнение вида нашей соборной горы с Афоном у Пастернака не произвольно. Пермякам близка мысль о сакральности, избранности собственного города. Недаром здесь любят подчеркивать, что Пермь, как и Рим, стоит на семи холмах.

Увлекшись разглядыванием Юрятина вместе с доктором, мы не заметили главной условности литературного изображения. Живаго едет в Юрятин-Пермь из Москвы, с запада на восток, а прибывает с севера и видит город из Развилья-Мотовилихи. Что ж, мы имеем дело не с географической, а с художественной картографией, главным законом которой является сгущение выразительных деталей, совмещение планов и точек зрения. Так что не будем крохоборами и буквалистами, а последуем дальше по силовым линиям пермско-юрятинского пространства.

От созерцания панорамы Юрятина в окне вагона и от воспоминаний о Ларисе Антиповой доктора отвлекло легкое движение, происшедшее между тем в вагоне. Военные, там находившиеся, сгрудились у окна и на что-то смотрели. Обернувшись, за их взглядами последовал доктор. По лестнице в гору красноармейцы вели группу арестованных. Внимание всех притягивал мальчик гимназист, раненый в голову. Из-под повязки обильно сочилась кровь и он, утираясь, размазывал ее ладонью по лицу. С неумело забинтованной головы гимназиста поминутно сваливалась фуражка. Но вместо того, чтобы снять и нести ее в руках, гимназист старался натянуть ее пониже, в чем ему с бестолковой готовностью помогали оба красноармейца, болезненно бередя свежую рану. В нелепости этих, противных здравому смыслу движений было что-то символическое, так задевшее своей многозначительностью доктора, что ему захотелось остановить происходящее, объяснить его противоестественность. Но в это время в вагон вошел Стрельников.

Сценка на лестнице возвращает нас в жестокую историческую реальность. Семья Живаго подъехала к Юрятину в самый разгар сражения за город. Отступающими белыми частями взорван железнодорожный мост через Рыньву, на окраинах продолжаются ожесточенные бои с колчаковским арьергардом, в городе бушуют пожары. Работая над романом, Пастернак изучил историю гражданской войны на Урале и хорошо знал перипетии борьбы за Пермь. Это сражение было одним из ключевых в развитии боевых действий на Восточном фронте.

Битва за Пермь развернулись в июне 1919 года. Жестокие бои кипели на прибрежных улицах – Набережной (Окулова) и Монастырской (Орджоникидзе). О тех событиях напоминает сегодня памятник в сквере Решетникова: на его постаменте воспроизведен текст поздравительной телеграммы В.И. Ленина красноармейцам. Героизм красных войск увековечен и в торжественной бронзе, и в лапидарном слове историка:

Вечером 30 июня эскадрон Стального Путиловского полка под командованием Ф.Е. Акулова сбил береговые заставы врага и на починенной барже переправился на пермский берег. В 12 часов дня 1 июля прославленный Путиловский полк проходил по освобожденной Перми».

Но это только одна часть памяти – героическая. Есть и другая – трагическая. Гражданская война на Урале отличалась крайней жестокостью и с одной, и с другой стороны. «Изуверства белых и красных соперничали по жестокости, попеременно возрастая одно в ответ на другое, точно их перемножали», - писал Пастернак в романе. Так оно и было. Память пермских улиц хранит жуткие истории о том, как красноармейцы расстреливали пленных на каменном дворе мужской семинарии, казнили их среди могил Архиерейского кладбища. В одной из брошюр того времени Архиерейский сад назовут «садом пыток». Противная сторона не уступала в зверствах. Вакханалия насилия воцарилась в Перми, когда в декабре 1918 в город вошли колчаковцы: проводили массовые расстрелы, топили баржи с пленными, под камский лед в декабрьскую стужу спускали захваченных подпольщиков.

Кровь, текущая по лицу мальчишки гимназиста на лестнице в Развилье, была только знаком того, что доктору придется увидеть и пережить на роковом Урале.»От крови тошнило, она подступала к горлу и бросалась в голову, ею заплывали глаза», – так он сформулирует итог пережитого, когда невольно окажется в гуще гражданской войны.

Но пока наши герои и мы вместе с ними все еще находимся в Развилье и ожидаем, чем окончится встреча Юрия Живаго с грозным комиссаром. Против ожиданий обеспокоенного семейства она закончилась благополучно. Стрельников отпустил доктора, проводив его, впрочем, угрозой, что доведись им встретиться вновь, разговор пойдет по-другому. Да, их встреча состоится, и разговор продолжится. Жизнь доктора обнаружит странные и многозначительные пересечения с жизнью этого человека, поразившего доктора своей цельностью, жесткой прямолинейностью суждений и печатью обреченности. Но это в будущем.

А пока путешествие в Варыкино продолжается. Поскольку мост взорван, станция Юрятин-город не принимает московский состав, и поезд подают по соединительной ветке как раз на нужную семейству Живаго линию в обход города. И это оказывается для московских беглецов большой удачей, поскольку им не придется пересаживаться и перебираться с вещами через весь город с вокзала на вокзал. В этой детали мы вновь узнаем пермскую примету: в городе два вокзала.

Поезд начинает маневрировать, объезжая Юрятин, и первоначальный общий вид – город на горе – исчезает, появляются отдельные подробности. Как в калейдоскопе, начинают мелькать картинки юрятинских предместий: крыши домов, фабричные трубы, кресты колоколен, ремесленные окраины. Доктор вместе с попутчиком, местным жителем Анфимом Самдевятовым, сидят на полу теплушки с краю, свесив за порог ноги, и Юрий Андреевич слушает пояснения местного «всеведа». По ходу разговора выясняется, что по семейному преданию фамилия Самдевятов это переделанное на русский лад Сан-Донато, княжеский титул Демидовых. Еще одна колоритная подробность уральской персонологии в романе.

Из пояснений Самдевятова доктор узнает, что столб дыма в центре города идет от охваченного пожаром иллюзиона «Гигант». Соблазнительно, конечно, отождествить его с пермским «Триумфом», но не стоит искать в романе таких буквальных совпадений. Иллюзион или электротеатр – такая же типовая деталь описаний провинциального города начала XX века, как пожарная каланча в городских пейзажах у писателей века XIX. Даже превосходно знающий и любящий Пермь Леонид Юзефович, описывая отступление белых частей из Перми в июне 1919 года (тот же исторический момент, что у Пастернака!), рядом с реальным Козьим загоном помещает вымышленный кинематограф «Лоранж». Таковы законы поэтики описания: нужна колоритная подробность. В центре Юрятина Самдевятов показывает доктору собор и публичную библиотеку. Эта библиотека еще сыграет свою роль в повествовании, и мы к ней вернемся позднее.

Прежде чем поезд выбрался но основную линию, произошла забавная сценка, о которой доктору еще предстоит вспомнить. Не раз, как только поезд добирался до выпускной стрелки у семафора, пожилая стрелочница прерывала вязание, которым была занята, нагибалась, перекидывала тяжелую стрелку и возвращала его задним ходом обратно. Наконец, махнув флагом и что-то крикнув машинисту, стрелочница с облегчением выпустила поезд на простор освободившегося основного пути. Когда мимо нее пронеслась теплушка, на полу которой, свесивши ноги, сидели доктор и Самдевятов, стрелочница погрозила кулаком намозолившим ей глаза болтунам.

За городом показалась лента широкой дороги: «Тракт наш знаменитый, – поясняет Самдевятов, – Через всю Сибирь проходит. Каторгой воспет. Плацдарм партизанщины нынешней». Это, конечно, Сибирский тракт. Если попробовать спроецировать романное описание передвижений поезда на реальное пространство, то в подобном ракурсе мы увидели бы Пермь, если бы (по следам доктора) объезжали ее с северо-востока на юго-запад: Мотовилиха – Пермь I – Пермь II – Бахаревка – Липовая гора: центр города и окраины, дома, соборы, телеграфные столбы, нефтяные баки, непременные водозаборные башни…

Миновав стороной Юрятин, семейство Живаго в сопровождении словоохотливого Анфима Самдевятова отправляется вдаль к неведомому для них Варыкино. В губернском центре доктор окажется только через год, когда жизнь в Варыкино наладится и образуется свободное для поездок в Юрятин время.

К ЦЕНТРУ ЮРЯТИНА-ПЕРМИ

Ну а мы, проводив мысленно вдаль поезд московских беглецов, обнаруживаем себя все в той же Мотовилихе-Развилье у лестницы, круто уходящей в гору. Когда-то она была деревянной, сегодня – железная. Поднявшись по ней прямо на Мотовилихинскую гору, мы окажемся на месте, где когда-то находилось кладбище мотовилихинских рабочих. Его-то и заметил доктор, оглядывая Развилье из окон штабного вагона. Соответственно, улица Уральская, на которой мы скоро окажемся, в начале ХХ века называлась Кладбищенской. Кладбище со временем ликвидировали, и долгое время на этом месте стоял деревянный цирк. Его называли «цирком на косточках» и приходили сюда смотреть французскую борьбу, чрезвычайно уважаемую провинциальной публикой.

Сегодня на месте кладбища расположился довольно жиденький парк с памятником солдату-освободителю работы скульптора Вячеслава Клыкова, так полюбившегося руководителям Перми социалистической. В народе памятник дружелюбно именуется «солдат с зонтиком». Утверждают, что у бронзового солдата всегда теплые руки, правда, проверить это затруднительно. Дополняют монумент две стелы с именами заводчан, погибших в годы Великой Отечественной войны, и артиллерийские орудия, возможно, одни из многих тысяч отлитых во время Отечественной войны на Мотовилихинских заводах.

Минуя площадь с монументом, пройдем по улице Ивановской до ближайшей трамвайной остановки, тоже Ивановской. Место это довольно любопытное: когда-то здесь стоял высокий и узорчатый храм Николая Чудотворца. Его история описана в книге «Храмы Мотовилихи» замечательного пермского краеведа Е.Д. Харитоновой. Николаевский храм был выстроен по проекту известного архитектора Александра Бонавентуровича Турчевича в популярном русском стиле: монументальное двухэтажное здание красного кирпича, окна с кокошниками, купола луковками, обильный и затейливый орнамент. Интерьер храма украшал двухъярусный фаянсовый иконостас, подобного которому не было ни в одном из пермских храмов. У названия храма есть любопытное, скорее всего легендарное, объяснение. Дело в том, что работы над проектом здания начались практически сразу после смерти Николая Славянова, а незадолго до этого Мотовилиха прощалась с другим Николаем, горным начальником Воронцовым, автором знаменитого парового молота-гиганта. Для мотовилихинцев в названии Никольского храма соединились имена двух выдающихся мотовилихинских инженеров.

В 1930 году храм был закрыт, иконы и утварь изъяты. В бывшей церкви открыли, как тогда водилось, клуб. Но и клуб долго не просуществовал: в нем стали происходить необъяснимые и страшные события. Рассказывали, что на танцах кто-то внезапно падал и калечился, а порой и того хуже – с танцев неизвестно куда пропадали юноши и девушки. Поговаривали, что сам Николай Угодник защищает обитель от святотатцев. Так или нет, но дело кончилось тем, что клуб закрыли, а здание опустевшего храма в 1931 году взорвали. Долго потом на субботниках заводские рабочие и пионеры расчищали развалины. Рассказывают, что на трамвайной остановке до сих пор можно разглядеть небольшой участок каменного пола бывшего храма. Он сохранился, несмотря на все усилия расколоть плиты. Говорят, как только лом или кирка его касались, из земли показывалась каменная рука. Работающие, естественно, с криками разбегались подальше от развалин. В конце концов, на последний осколок старого храма махнули рукой и оставили его в покое, присыпав для виду землей. Такие вот подробности в духе детской страшилки можно и сегодня услышать в Мотовилихе. Но это вполне в духе мотовилихинской поэтики. Что за поэтика? Поинтересуйтесь у ее знатоков, прозаика Михаила Антипина или поэта Вячеслава Ракова.

Впрочем, увлекшись устным мотовилихинским преданием, мы далеко отклонились от прямой цели наших поисков. Мы попрощались с семейством Живаго, когда их состав, минуя Юрятин, устремился в сторону станции Торфяной, откуда в тот же день к вечеру московские беглецы подводой добрались до заповедного Варыкино. Там в мирных хлопотах об устройстве домашнего быта, в заботах о посадках огорода и урожае незаметно прошел год. Зимой, когда стало много свободного времени, доктор Живаго смог вернуться к творчеству, вел дневник, писал стихи и прозу. Все более им овладевала мысль о капитальном труде, научном или художественном. Почти через год после приезда, весной он стал наведываться в Юрятин. Не из пустого любопытства. От Самдевятова доктор слышал, будто в городе есть замечательная библиотека, составленная из нескольких богатых пожертвований. А ему как раз потребовалось почитать материалы по этнографии и истории края. Урал волновал доктора, хотелось более глубоко понять и почувствовать место, куда его привела судьба. Но не только запросы творчества, что-то и другое подспудно, но властно тянуло его в Юрятин.

Итак, Юрятинская библиотека – вот место, откуда начинается знакомство доктора Живаго с городом. Туда мы и направимся сейчас из Развилья-Мотовилихи. Садимся в четвертый трамвай и едем. В окнах проплывают дома рабочего поселка, помпезные колонны дворца культуры имени Ленина, цирк, который когда-то ласково называли «кепкой Олега Попова». Слева мелькнут Городские горки, речное училище, еще одна мотовилихинская пушка, а также горнолыжный спуск - «северный склон» или «гора смерти». Так называли ее лихие разгуляйские ребята, сражавшиеся на этом склоне с курсантами речного – «ракушечниками», «ракушами» – в далекие 60-е годы прошлого века.

Справа останется серебристая полусфера планетария и распахнется панорама могучего егошихинского оврага с вымирающими мичуринскими садами на склонах и ветхим трамвайным мостом, соединявшим некогда Разгуляй с Мотовилихой. Настоящее пермское место силы и памяти. Мы сюда еще вернемся, а пока трамвай, спустившись по северной дамбе, быстро выносит нас на улицу Ленина, бывшую Покровскую. Мы уже почти на месте. Выходим у почтамта и, пройдя по диагонали сиреневый и яблоневый театральный сквер, оказываемся у цели.

ВОКРУГ ЮРЯТИНСКОЙ ЧИТАЛЬНИ

Не будем спешить переходить через Сибирскую, задержимся немного в театральном сквере и не спеша оглядим двухэтажное старинное здание напротив: ампирная – охра с белым – окраска, закругленный угол, увенчанный аттиком, опоясывающий угловое закругление балкон с железным кружевом решетки. Перед нами на скрещении Сибирской и Коммунистической расположилось одно их пермских мест, наиболее почтённых историей и молвой – Пушкинская библиотека или, назвать справедливее, Дом Смышляева. Много славных имен и событий связано с этим местом. Здесь строились, перестраивались и жили с конца XVIII века. В начале XIX века домом владел прадед Сергея Дягилева губернский казначей Дмитрий Васильевич Дягилев. Человек духовно углубленный с широкими эстетическими интересами, он занимался литературой и живописью. У наследников Дягилева дом купили Смышляевы, и 22 года здесь прожил пермский просветитель Дмитрий Смышляев. Его значение в культурной истории города не переоценить. Сегодня на стене библиотеки его барельеф. После смерти жены, уезжая в Палестину, Дмитрий Смышляев продал дом в казну. В обширных покоях смышляевскогодома кроме Общественного собрания и Городской Думы нашла себе место городская общественная библиотека. Смышляевский дом как был так и остался гнездом городской культурной жизни.

В июне 1916 года здесь бывал Борис Пастернак. Возможно, так же как и мы сейчас, он помедлил, рассматривая приметное здание. Его внимание не могла не привлечь одна из деталей. Сегодня ее уже нет, но представить будет нетрудно. В медальоне аттика, завершающего угловую часть здания размещался тогда лепной раскрашенный пермский герб: белый в червленом поле медведь с золотым евангелием и крестом на спине. Так и запомнилось москвичу поэту: Пермь – белая медведица. С пермского герба медведица перебралась на страницы повести «Детство Люверс» и разлеглась в детской большущей шкурой, похожей на осыпавшуюся хризантему.

Осмотрев здание, перейдем Сибирскую и поднимемся на второй этаж в читальный зал. Пастернак заходил сюда полистать книги по местной истории. Его воображение волновало пугачевское прошлое Прикамья, история горнозаводского края, этническая пестрота населения. Из Всеволодо-Вильвы Пастернак даже вывез в Москву бумаги архива князей Всеволожских (в военные годы они были утеряны) для изучения. Свои интересы он переадресовал герою романа – доктору и поэту. Мы застаем Юрия Живаго в юрятинской библиотеке за чтением работ по этнографии края и истории пугачевщины.

«Многооконный читальный зал на сто человек был уставлен несколькими рядами длинных столов, узенькими концами к окнам», - скупое замечание о юрятинской библиотеке в романе близко тому, что и сегодня мы видим в Доме Смышляева. Пастернак точно сохранил в романе и ориентацию здания библиотеки по сторонам света. Доктор обыкновенно проводил здесь утренние дообеденные часы и невольно наблюдал перемещение солнца над горизонтом. Оно огибало восточный угол библиотеки и долго светило в многочисленные окна южной стены, ослепляя читавших. Тогда библиотекарши опускали складчатые, напускные занавески из белой материи, приятно смягчавшие солнечный свет. Каждый, кому доводилось летом сидеть за книгами в пушкинке, узнает в этом описании свои впечатления. Именно так расположена наша библиотека по солнцу, ее скругленный угол выходит на восток, а окна читального зала прямо на юг.

Перелистывая заказанные им книги, доктор с любопытством вглядывался в лица юрятинцев, заполнявших постепенно читальный зал. Он еще плохо знал город и, наблюдая его обитателей, испытывал странное чувство, будто знакомится с Юрятиным, стоя на одном из его людных скрещений. По совмещению понятий о человеке и месте его жизни доктору казалось, будто в зал стекаются не читающие юрятинцы, а стягиваются дома и улицы, на которых они проживают. За окнами зала виднелся однако и действительный, а не воображаемый Юрятин. Совсем скоро у доктора появится повод узнать его ближе.

Привлеченный оживлением за библиотечной стойкой, он увидел вдруг новую посетительницу, беседовавшую с библиотекаршей. Это была Антипова, сестра милосердия Лариса Федоровна Антипова, с которой два года назад ему довелось работать в госпитале. Доктор знал, что она уроженка Юрятина, что здесь она преподает в гимназии. И теперь ему стало понятно, что собственно его подспудно волновало и тревожило всю долгую варыкинскую зиму, чей голос ему однажды приснился, и что неосознанно тянуло его в Юрятин. Бессознательно, боясь себе в этом признаться, он надеялся на встречу с сестрой Антиповой. И вот встреча стала возможной. Однако, не решившись сразу подойти к Ларисе Федоровне, доктор не заметил, как та ушла из библиотеки.

Со смешанным чувством досады и вместе с тем облегчения доктор вернул кипу просмотренных им книг на библиотечную стойку. Здесь еще неубранною лежала стопка литературы, возвращенной Антиповой. Книжки были заложены торчащими наружу листочками читательских требований. На них легко читался домашний адрес Ларисы Федоровны. Доктор записал, удивившись странности обозначения: «Купеческая, против дома с фигурами». Тут же, справившись у кого-то из читателей, Юрий Андреевич узнал, что выражение «дом с фигурами» в Юрятине такое же ходячее, как именование мест проживания по церковным приходам в Москве. Теперь мысль о сестре Антиповой не покинет доктора ни на минуту, и в один из своих ближайших наездов в город он непременно пойдет на Купеческую искать «дом с фигурами».

В Юрятине доктор проводил время обычно до обеда. Поработав в библиотеке и сделав нужные покупки, он возвращался в Варыкино в свою систему тихого и полного, как чаша, домашнего счастья. Возвращался на лошади верхом и к вечеру бывал уже на месте. То есть в романном пространстве Варыкино располагалось от Юрятина не далее, чем в пятидесяти километрах. Из реальной Всеволодо-Вильвы до Перми верхом не добраться и в сутки.

Мы же, проводив глазами уходящего доктора, еще задержимся в библиотеке. Где как не здесь, в одном из самых литературных мест Перми, уместнее всего будет поразмышлять о следе пермского литературного предания, который обнаруживается в Юрятине. Это след чеховских трех сестер. В одном из писем Чехов упомянул, что действие его драмы происходит в провинциальном городе, вроде Перми. Из этой реплики на пермской почве выросло предание: прототипы чеховских героинь действительно жили в Перми. Есть работы, где выясняется, кто бы это мог быть.

Чехов был Пастернаку всегда близок как художник, давший образец прозы, которой ему хотелось подражать, прозы, соединившей простоту с человеческой глубиной. По камертону чеховской прозы он хотел настроить свой роман. Тем более ему было дорого обстоятельство, что траектория его собственной судьбы заочно пересеклась с чеховской как раз в Прикамье. Чехов бывал во Всеволодо-Вильве, где довелось полгода прожить Пастернаку, и это совпадение казалось ему знаменательным. Любовь к Чехову Пастернак сообщил и своему герою. В зимнем варыкинском дневнике доктор делает запись, которую хочется помнить и повторять про себя: «Изо всего русского я больше всего люблю русскую детскость Пушкина и Чехова, их застенчивую неозабоченность насчет таких громких вещей, как конечные цели человечества и их собственное спасение…». В этой мысли есть хорошее противоядие против трескучей и пустой фразы, заполнившей нашу публичную жизнь.

В романе и Чехову, и пермскому литературному преданию Пастернак отдал дань по-художнически. Трех чеховских сестер он поселил в Юрятине, как бы проследив сложение их судеб в новых временах: «переменились времена, переменились и девушки». Сестер Тунцевых знает весь Юрятин. Задолго до того как доктор лично встретился с ними, он уже слышал о них от юрятинского всеведа Самдевятова, припомнившего к случаю имя Чехова.

Жизнь юрятинских сестер нелегка. Глафира, постаревшая и погрубевшая чеховская Маша, работница на все руки, бой-баба. Это с ней, на этот раз стрелочницей, мы столкнулись, провожая состав, увозивший семейство Живаго в сторону Варыкино. Раздраженная необходимостью многократно передвигать стрелки для маневрирующего поезда, она погрозила ему вслед кулаком. В Юрятинской читальне работает библиотекаршей старшая из сестер, Евдокия, в прошлой своей литературной жизни чеховская Ольга. Это ее разговор с Ларисой Федоровной у библиотечной стойки только что привлек внимание доктора. С младшей, Серафимой, доктору предстоит встретиться позже. От чеховской Ирины ей достанется начитанность и экзальтация, высокий строй духовных интересов. Так пути переменившихся чеховских сестер будут постоянно пересекаться с путями доктора Живаго в сюжете романа. Сестры, как вестницы блага, будут сопровождать его в юрятинском мире и оказывать ему поддержку. Все они – воплощение лучшего в юрятинских жителях – живут где-то поблизости, в старинных домах по Новосвалочному переулку или улице Купеческой, ходят по Сибирской к зданию читальни.

Вспомнив о чеховско-пастернаковских трех сестрах, символически соединивших в романе Юрятин и Пермь, мы выходим из библиотеки и вновь встречаем доктора Живаго на улицах Юрятина. Вскоре после описанной только что сцены в библиотеке в ветреный день начала мая Юрий Андреевич снова наведался в город. Потолкавшись по домашним делам в городе, и на минуту заглянув в библиотеку, Юрий Андреевич неожиданно для себя отменил все планы и пошел разыскивать Антипову. Последуем за ним.

Выйдя из библиотеки, мы вновь оказываемся в театральном сквере. Здесь хорошо бы задержаться и перед тем, как идти дальше, припомнить перипетии романа. Лучше всего присесть на скамейку в одном из тенистых уголков. Здесь их много. Сквер наш бывает особенно хорош второй половиной мая. Тогда в белоснежные облака распускаются яблони, пышно пенится сирень, и пахучий воздух можно есть и пить. Наступает время, когда внятными становятся вибрации, биение и трепет все кругом пронизывающего потока живой жизни. Да, «всё кругом бродило, росло и всходило на волшебных дрожжах существования. Восхищение жизнью, как тихий ветер, широкой волной шло, не разбирая куда, по земле и городу, через стены и заборы, через древесину и тело, охватывая трепетом все». Лучше не скажешь. Когда в театральном сквере цветет сирень, эти слова Пастернака понятны без объяснений. Умение чувствовать поток жизни помимо всяких головных абстракций, пропускать его через себя и жить с ним в ладу и согласии Пастернак ценил как главный дар и поэтому сообщал его своим героям как знак избрания. Им он в избытке наделил Лару, для которой путано-пахучий воздух полевой или лесной шири всегда был умнее книги.

Юрятин родной город Ларисы Федоровны, и наше путешествие по Юрятину невозможно без того, чтобы хорошо представлять себе ее историю. Итак, она была родом из Юрятина, но несколько лет провела в Москве, куда незадолго до революции 1905 года попала с братом и матерью, вдовой инженера-бельгийца. Отметим европейские корни героини. Эту деталь Пастернак почерпнул из своих пермских впечатлений. В 1916 году, заехав по делам на содовый завод Любимова и Сольве, он неожиданно оказался в «маленькой промышленной Бельгии». Такой опыт присутствия европейской техники и европейской человеческой породы на Урале показался Пастернаку, видимо, чертой для места характерной и многозначительной. Поэтому бельгийские инженеры появились у него и в повести о детстве Жени Люверс, и в романе о докторе Живаго.

Но вернемся к истории Лары. В 1912 году она окончила в Москве Высшие женские курсы и вместе со своим мужем Павлом Антиповым вернулась на родину, в Юрятин. Молодожены сняли жилье на окраине в части города противоположной речным пристаням. Их дом был последним на улице. Дальше открывалось поле с пересекавшей его линией сибирской железной дороги. Невдалеке виднелся железнодорожный переезд с путейской будкой. По этим скупым приметам можно заключить, что на карте Перми место жительства Антиповых могло бы находится где-то в районе пересечения Казанского тракта и линии железной дороги.

И еще одна местная примета: во дворе дома вверх дном лежала перевернутая лодка. В Юрятине, заметил Пастернак, приближение зимы ознаменовывалось тем, что владельцы лодок поднимали их с реки на телегах в город. Тут их развозили по своим дворам, где лодки зимовали до весны под открытым небом. Перевернутые лодки в глубине дворов означали в Юрятине то же самое, что в других местах осенний перелет журавлей или первый снег. Кто помнит старую Пермь, согласится, как это точно.

Антиповых в Юрятине встретили хорошо. Лара преподавала в женской гимназии, воспитывала дочь, занималась домом. Павел, с блеском окончивший Московский университет, устроился в мужскую гимназию. Учил гимназистов латинскому языку и древней истории. Пользуясь досугом провинциальной жизни, он самостоятельно в университетском объеме освоил физику и математику и стал преподавать соответствующие курсы в женской гимназии. Его любили гимназисты и уважали коллеги.

Тема гимназии возникла как нельзя кстати. Мы находимся сейчас в самом центре гимназической жизни старой Перми. Справа и слева от театрального сквера располагались две городские гимназии – женская и мужская, и сквер естественным образом превращался в место скрещения маршрутов гимназических передвижений. Где-то здесь в праздничный, свободный от гимназических уроков день проходил гимназист Миша Ильин и на повороте в боковую аллейку его вдруг «остановила волна воздушной мысли — накат неожиданного, показавшегося великим открытием: цель жизни есть сама жизнь!» Пастернак пожал бы руку юному пермяку в знак солидарности. Сегодня на стене бывшей мужской гимназии висит массивная мемориальная доска в память великого выпускника пермской мужской классической гимназии писателя Михаила Андреевича Осоргина.

Впрочем, таких досок могло быть значительно больше. В пермской гимназии учились и преподавали известные люди России: поэт А.Ф.Мерзляков, писатель П.И. Мельников-Печерский, историки Пермского края Д.Д. Смышляев, А.А.Дмитриев, Н.К. Чупин и многие другие.

Здание мужской гимназии одно их самых старых в Перми. Гимназия стояла на этом месте еще с 1808 года. В 1842 году она, как и множество других построек старой Перми, пострадала от страшного пожара. Двухэтажное каменное здание, дошедшее до нас, построено в стиле классицизма в 1851 году по проекту П.Т.Васильева, который ранее проектировал колокольню Спасо-Преображенского собора. Сегодня здесь, прямо напротив Дома Смышляева, располагается медицинская академия.

По другую сторону театрального сквера высятся напоминающие замок краснокирпичные корпуса бывшей Мариинской женской гимназии. Ныне в них размещается Сельскохозакадемия. Здание гимназии строилось с 1884 по 1896 год по проекту академика архитектуры Ю.О. Дютеля. В плане оно напоминает прилегшую на бок букву Z. В такую зигзагообразную литеру сложились учебный корпус, пансионат для гимназисток и нарядная церковь. Ее освятили во имя св. Николая Чудотворца и св. Царицы Александры в год венчания Николая II и гессенской принцессы Александры.

Гимназическая церковь считалась самой изящной в городе и посещалась преимущественно избранной публикой. Для гимназистов она была вдвойне привлекательна. Здесь на службах встречались учившиеся раздельно мальчики и девочки. «Налево ряды наши, направо – их. Мы красовались и переглядывались», – вспоминал во Франции о своих пермских временах постаревший Миша Ильин. По торжественным дням мальчиков из классической гимназии водили сюда петь на клиросе и прислуживать в алтаре. Местом, где завязывались первые гимназические романы, был еще зимний каток. Его заливали на площади прямо против театра. Губы гарнизонных музыкантов прилипали на морозе к медным трубам. Мальчишки гимназисты, красуясь перед девочками, выделывали на льду фигуры, и от излишнего усердия позорно шлепались к ногам Машенек или Катенек.

Супруги преподаватели Антиповы стали известными и уважаемыми в городе людьми. Незаурядный педагогический дар обнаружил Павел. Его выпускники помнили своего учителя долгие годы. «Великолепный математик был у нас в Юрятине. В двух гимназиях преподавал, в мужской и у нас. Как объяснял, как объяснял! Как бог!.. Антипов. На здешней учительнице был женат. Девочки были без ума от него, все в него влюблялись», – услышит доктор Живаго от жены бывшего управляющего имением Варыкино.

Но не все было просто в жизни Антиповых. В Юрятине Лара оказалась в стихии родной и близкой для нее жизни. Ей по душе были нравы захолустья, простота провинциальных отношений, наивная доверчивость людей. Это была именно та жизнь, о которой она мечтала. Она любила город и его обитателей. Город отвечал ей взаимностью. Между тем сын московского железнодорожного рабочего Павел Антипов в отношениях с людьми обнаружил склад неисправимого столичного жителя. Весь строй провинциальной жизни был для него чужд. Простота отношений казалась выражением бесцеремонности и дикости, недостаток образования раздражал и казался невежеством. Павел был головою выше своих сослуживцев по гимназии и жаловался, что среди них задыхается. Однообразная жизнь в Юрятине казалась ему невыносимой. Он мечтал перебраться в столицу.

Но это было еще пол беды. Не заладилась и семейная жизнь Антиповых. Внешне в их отношениях все было благополучно, но внутренне они были непростыми и напряженными. Ощущение внутреннего конфликта, нарастающее чувство дискомфорта приводит Павла к тяжелому внутреннему кризису. Его мучает бессонница. Он выходит ночью во двор, садится на перевернутую лодку и мучительно ищет выхода из сложившегося положения. Мимо переезда днем и ночью идут на запад воинские эшелоны. В одну из холодных осенних ночей 1915 года их грохот подсказывает ему, что делать. Павел принимает бесповоротное решение идти добровольцем на войну.

После нескольких месяцев обучения в Омском военном училище прапорщик Павел Антипов попадает на Западный фронт. Он участвует в героическом брусиловском прорыве и где-то в Венгрии в одном из боев пропадает без вести. Лариса Федоровна берет в гимназии полугодовой отпуск, оставляет девочку на попечении знакомых в Юрятине, а сама отправляется на поиски мужа. Она служит сестрой милосердия на Западном фронте, безуспешно пытается найти следы Павла и, в конце концов, убеждается, что он все же погиб. В июле 1917 года Лариса возвращается в Юрятин и продолжает работать учительницей в гимназии. На прежнюю квартиру она не вернулась, ей выделили казенное жилье прямо в здании гимназии. В Юрятине Лара встретит революцию, переживет приход советской власти, колчаковщину, штурм и окончательное взятие Юрятина красными войсками.

Полностью погруженная в заботы о дочери, Лариса продолжает работать учительницей теперь уже в советской школе. Она снова меняет место жительства. Гимназию занял жилотдел Юрсовета, и Ларису Федоровну с дочерью переселили в квартиру, брошенную прежними хозяевами, эвакуировавшимися вместе с отступающими белыми частями. Так Лариса Федоровна поселилась против известного в Юрятине дома с фигурами.

Новое педагогическое начальство требует, чтобы все учителя прошли переподготовку и вели занятия в соответствии с политической линией партии. Поэтому в свободное время выпускница знаменитых Высших женских курсов Лариса Федоровна Антипина заходит в юрятинскую читальню полистать, как требуется, марксистские брошюры. В один из таких моментов в библиотеке оказывается московский доктор Юрий Андреевич Живаго, с которым Лариса познакомилась в госпитале в одном из тыловых городков западного края. Доктор лежал там после ранения. Потом они вместе работали, пока не разъехались по домам в июле 1917. Антипова заметила Юрия Андреевича, заметила и то, что он ее увидел и узнал. Но этот чудак почему-то не подошел к ней. Почему? Пожав плечами, Лариса Федоровна не стала брать инициативу на себя. Этот момент мы с вами только что наблюдали в библиотеке.

И вот, спустя несколько дней, доктор снова оказывается в Юрятине. Но теперь не библиотека, и не городские дела его занимают. Махнув на все рукой, он отправляется искать дом сестры Антиповой по адресу, списанному с библиотечного требования. Мы же, попрощавшись с уютным театральным сквером, идем вслед за ним.


ПРОТИВ ДОМА С ФИГУРАМИ

Выйдя из театрального сквера, мы пересекаем улицу 25 Октября и идем по Коммунистической мимо краснокирпичной стены и фигурных решеток Сельхозакадемии. Уже трудно представить, что когда-то за этой стеной были просторные классы Мариинской женской гимназии, где юные гимназистки восторженно слушали объяснения молодого, блестящего и неприступного учителя математики Павла Антипова и поголовно в него влюблялись. Минуя хореографическое училище, мы поворачиваем на улицу Горького и поднимаемся вдоль трамвайных путей к улице Ленина.

Как характерны эти круто понижающиеся в реке пермские улицы, выходящие на Каму. Эту черту пермского ландшафта Пастернак сохранил в Юрятине, не раз отметив косые, спускающиеся под гору и понижающиеся фундаменты юрятинских домов, стоящих на улицах ведущих к реке. Именно такой фундамент оказывается у дома, который служит ориентиром для доктора.

Поначалу юрятинский адрес Ларисы Антиповой удивил Юрия Андреевича своей странностью: «Купеческая, против дома с фигурами». Позже он узнал, что в Юрятине этот дом был известен всем как местная достопримечательность, и найти его не составило труда. Выйдя из библиотеки, доктор прошел несколько кварталов и вскоре уже стоял на углу Купеческой и Новосвалочного переулка против заинтриговавшего его здания.

И оно оправдало ожидание, произведя странное, тревожное и завораживающее впечатление. Так что невольно Юрий Андреевич, будто забыв о цели своих поисков, задержался, рассматривая дом с фигурами. Дом действительно отвечал своему прозвищу. По всему верху он был опоясан женскими фигурами наподобие античных кариатид с бубнами, лирами и другими эмблемами театрального искусства. На мгновение доктору даже почудилось, что кариатиды ожили. Будто все женское население вышло из дома на балкон и смотрит на расстилающуюся внизу улицу.

У этого странного архитектурного образа Пастернака есть пермский прототип. Наивно было бы искать буквального сходства, художественный образ – не фотография, но дом Грибушина, напротив которого мы стоим сейчас с вами, дал толчок фантазии Пастернака. Более того, рассматривая это здание сквозь текст романа, мы обнаруживаем в нем новые, скрытые привычкой и повседневностью черты. Здесь надо помедлить, вглядеться. И лучше всего это делать, когда вокруг немноголюдно, когда улица не запружена автомобилями. Тихий майский поздний вечер – лучшее для того время. Архитектура начинает говорить в безлюдии и тишине.

Давайте же вглядимся. Чуть выступающая вперед центральная часть фасада рассечена пышно декорированными лепниной пилястрами. Они разделяют крупные, в два света, окна: нижний ряд – арочные, над ними – овальные. Крупные проемы окон и восходящие к карнизу пилястры делают фасад сквозистым, как кружево. Дом словно устремляется вверх по направляющим вертикалей. Эффект парения усиливается тем, что над карнизом пилястры центральной части фасада продолжены колоннами, фланкирующими высокий полукруглый аттик. Колонны аттика окружены пухлыми амурами-путти, попирающими львиные головы, над ними - пышные букеты и круглое завершение. Колонны возносятся над крышей. И дом тянется за ними. Взлетает. Пастернак разглядел этот эффект и точно его определил словами. Его дом с фигурами «впадает в синеву». Да, именно так – впадает. Сказано очень точно. Улица неширока, рассматривая здание, мы принуждены чуть запрокидывать голову.

Пастернаковский дом с фигурами театрален. И эта черта тоже соответствует прототипу. В архитектуре грибушинского особняка действительно есть что-то от театральной декорации. И это не случайная ассоциация. Ведь Александр Турчевич, построивший особняк в 1907 году для богатого купца чаеторговца и мецената Сергея Михайловича Грибушина, был актером, человеком сцены. В его архитектурных решениях ощутима тяга к театральной декоративности и пышности.

И понятно, откуда взялись у Пастернака женские фигуры. Фасад богато декорирован лепными деталями. Венки, гирлянды, розетки. Но главное – лепные барельефы женских головок, их несколько десятков. Одни в венках из спелых колосьев и цветов, другие в обрамлении выразительно вьющихся и тяжких прядей волос, третьи в раме из плодов, эти женские головы подчеркивают и завершают крупные детали архитектурной конструкции – пилястры, лепные наличники окон, фриз. Женские лица, стилизованные в духе античной скульптуры, создают странный эффект. Дом действительно смотрит на вас глазами окон и глазами этих каменных лиц. Особенно выразительны и памятны женские головы-маски, увенчивающие пилястры фасада. Они наподобие кариатид поддерживают выступ карниза. В обрамлении драматически взбитых прядей волос, чуть склоненные, они смотрят вниз на расстилающуюся перед ними улицу. В этих каменных лицах есть напряжение и драматизм. Дом Грибушина живет своей странной безмолвной жизнью. Стоит помедлить рядом, внимательно вглядеться, и вы почувствуете его таинственную жизнь.

Атмосфере романа родственна история женских барельефов грибушинского дома. Елена Александровна Спешилова, хранитель памяти о домах и улицах нашего города, записала ее со слов одной из дочерей Сергея Михайловича Грибушина, оказавшейся в эмиграции и работавшей экскурсоводом в Финляндии. В ее группе оказались пермяки, узнавшие со слов дочери Грибушина, что моделью женских головок была она. Талантливый скульптор-самоучка Петр Агафьин, исполнивший лепные украшения, выбрал из семейного альбома все фотографии будущей наследницы от 5 до 17 летнего возраста и смоделировал по ним изображения лиц. На стенах дома оказалась запечатлена история взросления юной девушки. При реставрации портретность масок пропала, все лица моделировались по нескольким хорошо сохранившимся образцам. Но это сейчас. А Пастернак стоял перед грибушинским особняком в 1916 году, когда дому было всего лишь 9 лет, и все детали его скульптурного убранства были еще не трачены временем, свежи и отчетливы. Перед ним развернулась история юной женщины, рассказанная художественным языком скульптуры. Это была его заветная тема. К ней он обращается и в истории девочки Жени Люверс, и в истории Лары.

Трудно сказать, знал ли Пастернак что-нибудь о владельце, но в описании дома с фигурами он также оказался близок реальной истории. Дом с фигурами в Юрятине был выстроен богатым купцом-театралом. Братья Грибушины покровительствовали искусству. Они были директорами Пермского отделения Императорского русского музыкального общества. В доме устраивались музыкальные вечера. Традиция сохранилась до наших дней. Здесь проводит музыкальные встречи пермское общество «Классик».

Дом с фигурами – как маяк в пространстве Юрятина. В нем самом ничего не происходит, но он безмолвный свидетель. Против дома с фигурами развернулась драматическая жизнь героев романа. Но это в будущем, а пока московский доктор Живаго в один из дней начала мая впервые по приезде на Урал подходит к дому, где обосновалась Лариса Федоровна.

Похоже, что этот дом стоял на месте нынешнего детсада на остановке Горького (Ленина, 16 а). Можно представить, каким он был. Достаточно посмотреть на соседний с детсадом дом 16, тоже стоящий почти напротив дома Грибушина: безымянный двухэтажный, деревянный, вполне подходящий дом. У него два входа – парадное крыльцо и ход со двора, так же, как в романе. Та же крутая лестница ведет на второй этаж здания. Есть в доме и окна, выходящие во двор, на «зады соседних». И наверняка, в доме, так же, как в юрятинском пристанище Ларисы Федоровны, водятся крысы. Сейчас дом заселен, для его обитателей наверняка является тайной, что по таким же ступеням в пространстве романа поднимался на второй этаж Юрий Живаго.

Не зная, что в дом можно войти с улицы через парадный вход, Юрий Андреевич пошел двором. Его встреча с Ларисой Федоровной была ошеломляюще внезапной. Сильный порыв ветра поднял тучу пыли и на мгновение завесил двор от доктора. Когда пыль рассеялась, он увидел Антипову, шедшую с ведрами от колодца. Постоянно верная своей естественности, она ни одним возгласом не выдала, как изумлена и озадачена. Пригласила доктора в дом. Так произошла встреча, перевернувшая жизнь героев.

С этого майского дня жизнь доктора сосредоточилась против дома с фигурами. Сближение Лары и Юрия Андреевича было неизбежным. Что соединило их? Они были скроены по одной мерке, оба наделены в преизбытке тем даром живой жизни, который по Пастернаку, можно было бы назвать естественной гениальностью или гениальной естественностью. Уже на западном фронте доктор понял, что встреча с сестрой Антиповой переворачивает сложившиеся устои его жизни. Он честно и изо всех сил старался не любить ее. Но судьба привела его в Юрятин, и их встреча не могла не состояться.

С того памятного майского дня Юрий Андреевич зачастил в город. Он хорошо узнал Юрятин, и уже наизусть помнил подробности пути к заветному дому на Купеческой. Проезжая улочками окраины, доктор нетерпеливо ожидал, как он пересечет линию Новосвалочного переулка, отделявшего деревянную часть города от каменной, и скоро окажется против впадающего в синеву дома с фигурами. Своим положением в топографии Юрятина Новосвалочный переулок напоминает Верхотурскую (ныне Островского) улицу, которая некогда также была границей каменной и деревянной Перми. Доктор полюбил бревенчатые закоулки юрятинской окраины и деревянные тротуары, жмущиеся к домам. Полюбил почерневшие деревянные домики с одноглазыми, поперек крыш нахлобученными, мезонинами и огоньками лампад, мерцающими в окнах. В нетерпении он торопил коня, и мелькающие мимо окна напоминали ему страницы быстро перелистываемой любимой книги. Негромкий строй жизни провинциального Юрятина стал близким ему.

В почти ежедневных поездках доктора в город прошли май и июнь. Белые ночи Юрятина соединили их и раздвоили жизнь доктора. Прошло больше двух месяцев с тех пор, как в одну их своих поездок в город он не вернулся к вечеру домой и остался у Ларисы Федоровны, а дома сказал, что задержался в городе по делу и заночевал на постоялом дворе у Самдевятова. Он давно был на ты с Антиповой и звал ее Ларою, а она его – Живаго. Юрий Андреевич обманывал Тоню и изнемогал под тяжестью нечистой совести. Выяснилось и еще одно обстоятельство, осложнявшее их отношения. Оказалось, что муж Лары, Павел Антипов, жив. Он был в австрийском плену, бежал, но домой не вернулся. Взяв себе революционный псевдоним Стрельников, он стал одним из самых деятельных и решительных комиссаров гражданской войны.

Наконец, доктор решил разрубить узел нравственно запутавшихся отношений силою. Он решил во всем признаться жене, добиться у нее прощения и больше не встречаться с Ларою. Их объяснение происходило в пустой, необжитой Ларисой Федоровной комнате прежних хозяев, выходившей на Купеческую. По Лариным щекам текли неощутимые, несознаваемые ею слезы, как вода шедшего в это время дождя по лицам каменных статуй напротив, на доме с фигурами. Они попрощались. Но объясниться с женой Юрию Андреевичу не пришлось.

На закате того же июльского дня на одной из развилок по дороге в Варыкино его остановили вооруженные люди верхом. Это были партизаны. В отряде был нужен врач, и они принудительно мобилизовали Живаго. Вместе с лесными братьями доктор окунулся в кровавое месиво гражданской войны. Почти полтора года он провел в партизанском отряде, шедшем вслед за отступающими белыми в Сибирь. Наконец, не выдержав неизвестности о судьбе близких, он бежал из отряда и вдоль транссибирской магистрали, минуя занесенные снегом и брошенные составы, стал пробираться к Уралу.

В конце зимы 1921 года доктор, наконец, вошел в Юрятин. Он так был измучен, что чуть ли не целый час брел от городской заставы до дома с фигурами. Начался последний год его жизни на Урале. Доктор сделал попытку встроиться в новую советскую жизнь. Деньги так быстро обесценивались, что приходилось работать в трех местах, чтобы обеспечить сносное существование себе и Ларе с ее дочерью. Главная служба доктора была в амбулатории Военного госпиталя, другая – в Юрятинском Облздраве, кроме того, он читал лекции на медико-хирургических курсах. Все службы были разбросаны по разным местам города, и Юрий Андреевич вдоволь находился по тенистым, местами почти перекрытым, как арками, кронами свешивающихся с двух сторон деревьев, улицам Юрятина. Они были застроены замысловатыми, в большинстве своем, деревянными домами с решетчатыми оградами, узорными воротами и резными наличниками на ставнях. Среди них попадались любопытные особняки в старорусском вкусе, напоминавшие старинные боярские палаты. Таких улочек немало было в старой Перми, но деревянный город тает на наших глазах, и скоро превратится только в воспоминание.

Но и Юрятин изменился. Ушла его провинциальная безмятежность и открытость. Уличные тумбы и стены домов пестрели газетными вырезками, афишами с распоряжениями и декретами новой власти. Когда-то в первые мгновения переворота доктор восхитился жесткой прямотой мысли и безоговорочностью языка этих декретов. Сейчас он видел насколько нежизненными, неудобопонятными и неисполнимыми были эти предписания, подчинявшие живую жизнь отвлеченной и окостеневшей догме. Но именно эти декреты определяли течение жизни в Юрятине. И новая жизнь не принимала доктора. Он, бывший военный врач, муж дочери фабриканта, дезертир, был под подозрением, ему грозил арест. Еще более, чем у Юрия Андреевича, осложнилась жизнь Лары. Революция пожирала своих детей. Ее муж, грозный комиссар Стрельников-Антипов, впал в немилость властей и был вынужден скрываться от ареста. Неизбежные репрессии ждали его жену. Лишь одно утешало доктора. Он знал, что родные его в безопасности. Тоня с детьми и тестем вовремя выехали из Варыкино, добрались до Москвы, куда тестя, профессора-химика, как выдающегося специалиста пригласили работать. В 1922 году семья Живаго будет выслана из России в группе творческой и научной интеллигенции на печально знаменитом «философском» пароходе.

Зимой Лара и Живаго укрылись на две недели в Варыкино. Это были последние недели их уже почти сумасшедшего счастья. Спасая свою жизнь и жизнь дочери, Лара приняла предложение Комаровского и уехала с поездом Дальневосточного правительства во Владивосток. Доктор остался один. Последние дни в Варыкино он провел в обществе скрывающегося от ареста комиссара Стрельникова. Четыре года назад в жаркий майский день доктор разговаривал с ним в штабном вагоне на путях в Развилье. Новой встречей со Стрельниковым юрятинская жизнь доктора заканчивалась. После одного из ночных разговоров с полубезумным Стрельниковым Юрий Андреевич вышел утром к колодцу. В нескольких шагах от крыльца, уткнувшись головой в сугроб, лежал застрелившийся Павел Павлович Антипов.

Весной 1922 года доктор Живаго покинул Юрятин и ушел в Москву. Началось последнее семилетие его жизни. Доктор сильно изменился. Ничто в его внешнем облике не могло напомнить философа и поэта, рафинированного интеллектуала, изредка выходившие книги которого пользовались растущей популярностью у ценителей. Рослый и сильно исхудавший доктор в бедной и неказистой одежде походил больше на искателя правды из простонародья, одного из странников, бродивших по дорогам России. От уральской жизни доктора Живаго, от его юрятинской памяти осталась книга стихов, написанных в Варыкино и изданная после смерти автора его сводным братом. Но это уже другая история, московская.

У ИСТОКА

Многосложные перипетии жизни доктора Живаго мы, почти скороговоркой, проследили, надолго задержавшись на улице Ленина, бывшей Покровской, у Дома Грибушина, вызвавшего к жизни в пространстве романа таинственный и тревожащий воображение дом с фигурами. Роман закончен, и мы возвращаемся к его началу.

Не торопясь, по улице Ленина идем в сторону Разгуляя. Минуя всегда пустынный, какой-то необжитый сквер с одноногим памятником Татищеву, выходим на улицу 2-ю Разгуляевскую. За ее первым домом открывается устье узкой как парковая аллея улицы Суксунской. Коротенькая, всего в шесть домов, густо обсаженная деревьями, она круто спускается вниз, оставаясь пока одним из немногих относительно сохранившихся островков старого Разгуляя. Здесь уютно и тихо. Косые улочки, почерневшие деревянные дома, ползущие к оврагу, крылечки, огороды, тротуары, колонки, бани, фонари – все это еще доживает свои последние дни в глубине Перми. Во дворе одного из домов стоит бирюзовая, в гирляндах бумажных роз, конная прогулочная повозка как странная реплика конной темы романа.

Но, оставляя за собой уютную Суксунскую, скорее проулок, не улицу, мы идем дальше по 2-ой Разгуляевской. Пройдя корпуса первого трамвайного депо, огибаем двухэтажный кирпичный мавзолей похоронного бюро «Статим» и по улице Парковой спускаемся к Егошихинскому оврагу. Улица переходит в тропу, а тропа выводит нас прямо на ветхий трамвайный мост, соединявший некогда Разгуляй с Мотовилихой. Мост был спроектирован еще в 1911 году, когда в городе бурно обсуждался вопрос о строительстве трамвайных линий. Тогда же были установлены его опоры. Но достроили мост и пустили по нему трамвай только в 1929 году. Сейчас он не используется, заброшен, но это одно из самых примечательных пермских местечек. Место силы.

Взойдя на мост, мы стоим над Егошихинским оврагом, в самой сердцевине картины старого города. И у его истока. Отсюда открываются очертания Перми, практически нетронутые с прошлого столетия: взбирающиеся по склону оврага деревянные дома Разгуляя, массивные белые стены и зеленые купола собора Петра и Павла, распахивающийся в устье оврага камский простор и синие леса Закамья, с другой стороны, за дамбой – зеленый остров старого Егошихинского кладбища. Мы вновь видим панораму города, подобную той, какую увидел в жаркий майский день 1918 года московский поэт и доктор Юрий Живаго из окон поезда в Развилье-Мотовилихе. Город на горах.

Здесь, над Егошихой, особенно остро и ясно можно почувствовать динамику и силу пермского пространства. В красноватых пластах песчаника местами, как исполинские ребра, выпирающих сквозь мощные склоны Егошихинского оврага, чувствуется тектоническая напряженность земли, отголоски ее древних разломов. Этот ландшафт источает еще древнюю неукрощенную силу. В его энергии скрыт один из истоков романа. Пастернаку было нужно пространство, соразмерное романному действию. Такое пространство дал ему Урал с его «неизмеримостями», как выразился Пастернак в одном из писем из Всеволодо-Вильвы. Это пространство трагических конфликтов и сильных героев, соединяющих духовную просветленность с природной естественностью и спонтанностью. Как пермский герб соединил в единый символ дикую силу медведя с Евангелием и крестом. Такие мысли приходят в голову, когда стоишь на ветхом трамвайном мосту над Егошихой и видишь циклопические склоны оврага. Юрий и Юрятин, Урал и Лара. Человек соприроден месту, место – человеку. Наша прогулка закончена. Но уходить отсюда не хочется.



Прогулка третья


ВВЕРХ ПО СИБИРСКОЙ

Сильное мифогенное имя есть в русской культуре: Сибирь. В тени его Пермь пребывала не только в своей первоначальной истории. До сих пор городу аукается репутация «ворот Сибири». Ведь и рождением своим не в последнюю очередь Пермь обязана тому географическому обстоятельству, что место сие оказалось при стечении двух великих путей: водного – Камско-Волжского и сухопутного – Сибирского тракта. Где же еще как не здесь, на высоком камском берегу, суждено было строить столицу вновь учрежденной губернии? Но привязанность Перми к великому пути в Сибирь имела и свои негативные следствия, окрасив восприятие города в мрачные тона. Какие? Об этом можно составить представление хотя бы по воспоминаниям Александра Герцена, высланного в Пермь в 1835 году.

Свой въезд в Пермскую губернию Герцен запомнил на всю жизнь и описал в мемуарах. Так что можно представить, как это было и что почувствовал ссыльный. А был холодный апрельский рассвет. Ветер задувал за полог дорожного экипажа. Герцен кутался в шинель, пытаясь продлить теплый уют сна. Вдруг лязг и звон железа его разбудил окончательно. Коляска объезжала партию каторжников. Мужики, женщины с детьми, старики на телегах. Обритые наполовину головы, угрюмые лица в мертвенном освещении холодного рассвета. Бросилось в глаза свирепое лицо стражника, нагайкой стегавшего заключенных: смуглый башкир с плоским лицом и узкими прорезями глаз. Картина напомнила образы дантовской поэмы, которую Герцен читал незадолго до того в Москве, ожидая приговора в Крутицких казармах. Он поспешил отвернуться и вздрогнул пораженный новой картиной. На дороге стоял столб, на столбе медведь, на медведе – евангелие и крест. Пермская губерния. Приехали.

Вспомнилось, как недавно на одной из почтовых станций Сибирского тракта он, еще почти шутя, нацарапал на оконнице строки из Данте:

Per me si va nella citta dolente,

Per me si va nel’ eterno dolore

Теперь только Герцен понял невольную символику собственной надписи. В строках, высеченных на вратах Ада, проступило имя города, где ему предстояло провести годы и годы: Perme – Пермь. Ожидания оправдались: «Пермь меня ужаснула, это преддверие Сибири, там мрачно и угрюмо». Интересно, что подумал Герцен, когда узнал, что речка, отделяющая старое пермское кладбище от города, называется Стиксом? Впрочем, для Герцена все обошлось благополучно, через полтора месяца его перевели в Тверь. А вот для сотен тысяч других Пермь и вправду была вратами в каторжный ад.

Одна из местных примет наступившей весны запомнилась пермскому мальчику Мише Ильину: тюремные баржи у камских пристаней. Позднее, во Франции, вспоминая пермское детство, он описал, как сотни пассажиров этих барж «выгружали на берег серыми стадами и выстраивали в поход — в сибирскую каторгу и ссылку». А ведь столетие следовал через Пермь этот серый поток. А.Н. Радищев, М.М. Сперанский, декабристы, петрашевцы, Ф.М. Достоевский и тьмы, тьмы, тьмы безымянных российских людей. До сих пор держится это в дальних уголках пермской памяти. Рассказывают: «Сибирский тракт на костях построен. Многие не выдерживали тягот пути и падали. Так и мостили дорогу трупами вместо грунта».

В Сибирский тракт вливалась за городом главная улица старой послепожарной Перми, отсюда ее имя: Сибирская. Полустершиеся, чуть различимые знаки ее давней каторжной памяти встречаются кое-где по улице до сегодняшних дней. Но надо усилие, чтобы их разглядеть, они скрыты наслоениями долгих десятилетий. Другие темы давно определяют характер Сибирской: торговая, театральная, литературная, студенческая, праздничная и даже карнавальная.

Уже в старой Перми, когда Кама вставала, именно сюда перемещался центр светской городской жизни. Зимой, утверждал В.С. Верхоланцев, «Сибирская улица в миниатюре является для Перми своего рода Невским проспектом». Владимир Степанович нарисовал в своей книге о жизни старого города почти лубочную картинку зимних праздничных катаний по Сибирской. На рысаках, запряженных в казанские сани с медвежьей полостью, зажиточные горожане ездили медленно, чтобы рассмотреть встречных, раскланяться. Себя показать и других поглядеть. Молодые щеголи, завидев катающуюся барышню из знакомых вскакивали на запятки саней, любезничали. Наговорившись и распрощавшись, спрыгивали и ждали новых встреч.

Поэтика зимних прогулок и визитов требовала лихих извозчиков. В исходе века XIX в Перми был славен Корнила. У него была синяя суконная полость, отороченная мехом, был самонастоящий, как у московских лихачей, кучерский наряд. Проехаться под Новый год с визитами с Корнилой считалось за честь, он подавал только выдающимся людям. Студент Михаил Ильин, наезжая домой на праздники, сговаривался с Корнилой загодя и ехал по визитам в сюртуке и при шпаге. Эффект был потрясающим: «не только гимназистки, но и молодые дамы разговаривали со мной иначе, чем с другими, а один городовик по ошибке отдал мне честь». И все благодаря Корниле.

В последние годы по Сибирской в день города движется красочное и празднично шумное карнавальное шествие, окончательно заглушая ее древние печальные воспоминания. И это хорошо.

НА БЕРЕГЕ КАМЫ

Сибирская берет свой долгий разбег от сада им Ф. М. Решетникова над Камой. Его начало находится как раз в створе с Сибирской, отсюда сад развертывается на квартал вдоль реки, теснясь между запруженной машинами улицей Орджоникидзе и крутым берегом Камы. Здесь в тени пышно разросшихся лип хорошо постоять, глядя в перспективу улицы. Она уходит от Камы прямой восходящей лентой. Уже здесь в сквере имени автора «Подлиповцев», когда-то Загоне, Козьем загоне или Набережном саду, начинает звучать литературная тема характерная для Сибирской как ни для какой другой пермской улицы.

Учащиеся Пермской духовной семинарии долгие годы охраняли в этом сквере простую деревянную скамью, на спинке которой можно было разобрать полустершуюся и почерневшую от времени надпись: MichaelSperansky, 1812. Пермские семинаристы чтили память своего собрата, взлетевшего на вершину имперской власти, ставшего статс-секретарем Александра I и мужественно перенесшего падение. Переживая годы пермской ссылки, Сперанский писал наставительные письма дочери Лизе и переводил с французского религиозный трактат Фомы Кемпийского «Подражание Христу».

Позднее в загоне были замечены многие известные литераторы, время от времени наезжавшие в Пермь. Владимир Короленко назначал здесь встречи политическим ссыльным. Для конспирации. В толпе гуляющих они привлекали к себе меньше внимания. Многострадального Федора Решетникова отпугнула цена входного билета (вход был платным), а когда литератор спросил с досады хоть рюмку водки, то и ее цена оказалась неподъемной – 8 копеек. Плюнул, да и пошел прочь. Привлеченный ярким освещением и шумом гуляющей в загоне публики, Антон Павлович Чехов тоже, согласно пермскому анекдоту, намеревался посетить привлекательный сквер. Но писателю в его желании было отказано, так как в пропыленном дорожном сюртуке он не соответствовал «чистой» публике, фланирующей в загоне. Тогда обиженный классик потребовал указать ему дорогу до ближайшего... публичного дома, где ему в любом виде будут рады. Выдумка, разумеется.

ПО ЛИТЕРАТУРНЫМ КВАРТАЛАМ

Сибирская начинается красивым архитектурным аккордом двух угловых строений. Слева – прекрасно отреставрированный одноэтажный городской особняк середины XIX века с цокольным этажом. Его рустованные желто-белой ампирной расцветки фасады украшены пилястрами и лепными наличниками оконных проемов, невысокая крыша обрамлена балюстрадой и аттиками с круглыми фонарями. Справа – отличный образец торжественной победной архитектуры социализма, массивный жилой многоэтажный дом, построенный по виду в начале 1950-х. Его угловая пятиэтажная часть возвышается над четырехэтажными крыльями. Она акцентирована красивыми эркерами, увенчанными балконами, и арочными окнами верхнего этажа, четырехэтажные крылья расходятся вправо по Орджоникидзе и вверх по Сибирской. Во внутренний двор с улиц ведут высокие арочные проемы. Это архитектура уверенной в себе и будущем жизни.

Полюбовавшись архитектурной перекличкой эпох, покинем уютный сквер и двинемся вверх по Сибирской. Нарядный особняк позапрошлого века, которым мы только что любовались из Набережного сада, принадлежит сегодня пермскому филиалу «Транскапиталбанка». Спасибо банкирам, это они отреставрировали замечательное здание, сменившее на своем долгом веку немало владельцев. Самым примечательным из них представляется первый, тот, кто построил особняк. Это В.Е. Вердеревский, служивший в Перми в середине XIX века.

Василий Евграфович был человеком колоритным. В молодости писал стихи: элегия «Изображение задумчивости». Переводил мятежного лорда Байрона. Собирался даже издавать литературный журнал. С возрастом, одумавшись, литературу забросил и взялся за службу. В Пермь он попал на должность новую и хлебную – председателем казенной палаты. В его руках оказался сбор налогов, дела по поставкам в казну разного рода продуктов, а также подряды на строительные работы. Поэтому свой обширный особняк в Перми, радующий наш взгляд сегодня, Василий Евграфович отстроил ударными темпами. Будучи человеком предприимчивым, открыл в нем трактир «Славянский базар», успешно занимался и другими коммерческими проектами. Плодотворно послужив в Перми, перебрался в Нижний и так широко там развернулся, что попал под суд. По приговору Сената лишен был прав состояния и выслан в Сибирь. Вновь ему пришлось проехать через город, где так счастливо складывалась его карьера. Влиятельные друзья помогли, и в Сибири Василий Евграфович не задержался. Вскоре ему разрешили провести остаток жизни в родовом имении.

Литературой в Перми занимался его племянник Евграф Алексеевич Вердеревский. Он приехал к дяде из Петербурга в 1847 году и был определен на нехлопотную, но видную должность чиновника особых поручений при губернаторе. О своей пятилетней пермской жизни Евграф Алексеевич написал впоследствии очень неплохой дорожный очерк, блеснув и легкостью пера, и остроумием, и наблюдательностью. Всем, кого судьба приведет в Пермь, он советовал не скучать и всласть пользоваться недоступными в столице преимуществами здешней жизни. Прогуляться по высокому берегу Камы, прокатиться на кабриолете по Сибирскому тракту и подышать «крепительным воздухом, пропитанным смолистыми благоуханиями хвойного северного леса», сходить на старое кладбище и полюбоваться дремучим бором, в тени которого так покойно почивать усопшим. И еще – обязательно попробовать на вкус «знаменитых пермских пель-няней, ошибочно называемых пельменями».

С легкой руки В.Е. Вердеревского, начиная со времен трактира «Славянский базар», в здании постоянно бывали гостиничные номера и рестораны. Даже после революции здесь размещалась гостиница «Уральская» и ресторан «Заря». В 1928 году в гостинице остановился, было, Маяковский, но, как сообщили газеты, возмущенный отсутствием бильярда, поэт перебрался на следующее утро чуть дальше, в Королевские номера на Сибирской, довольно дешевую и удобную по тем временам гостиницу. Поэт занял комнату под несчастливым номером № 13.

Именно к бывшим Королёвским номерам мы как раз и подошли по нечетной стороне Сибирской. В трехэтажном крашеном охрой нарядном здании, увенчанном высоким аттиком с лепной вазой на самой макушке, давно размещается общежитие театра оперы и балеты. Но знамениты Королёвские номера, принадлежавшие когда-то купцу Василию Королёву, совсем не службой театру. В 1918 году здесь жил в ссылке Великий князь Михаил Романов. Отсюда в белую ночь с 12 на 13 июня его похитили и неведомо где бессудно расстреляли вместе с секретарем, англичанином Брайаном Джонсом. На стене укреплена мемориальная доска с барельефом младшего брата Николая II. Склонные к исторической мистике пермяки сопоставляют этот трагический факт со смертью другого Михаила Романова, дядюшки первого царя из романовской династии, ныробского узника. Мол, начало и конец династии Романовых связаны с Пермским краем. В этой сомнительной чести усматривается некий таинственный смысл.

Кстати, о мистике. Рассказывают, что Королёвские номера посещал Павел Глоба. Он разыскал девушку-медиума, которая видела «как все там, в гостинице, с Михаилом происходило». По маловнятным рассказам девушки, Михаил отличался свободолюбивыми взглядами: входил в дом через окно по приставной лестнице, жил в ванной. Девушке удалось детально описать похищение Великого князя и последующий расстрел, а также указать предположительное место казни.

Как-то раз, красочно развивая каторжную тему Сибирской улицы, экскурсовод подвела группу иностранцев к Королёвским номерам. Только она приготовилась поведать про трагическую гибель Романова, как кто-то из сопровождающих делегацию наших официальных лиц взмолился: «Только, пожалуйста, не напирайте на казнь Михаила, они и так уже напуганы дальше некуда. Не будут никакие контракты с нами подписывать!» В реплике официального лица есть зерно здравого смысла. В истории Перми немало мрачных эпизодов. Нельзя их забывать, но стоит ли смаковать их инфернальную эстетику, как это бывает у нас нередко.

За разговором о колорите пермской истории мы вышли на перекресток улиц Сибирской и Советской, и здесь мелькнувшие, было, мрачные воспоминания окончательно заглушаются жизнеутверждающими темами литературы, искусства и свежей зеленью открывающегося перед нами театрального сквера. Прежде всего, здесь стоит полюбоваться играющим контрастами и созвучиями диалогом двух архитектурных доминант перекрестка: гостиницы Центральной и офисного здания, что напротив. Они смотрят друг на друга плоскостями срезанных углов, предъявляя достоинства стилей. Уверенная и рациональная конструктивистская геометрия 1930-х годов, воплощенная в силуэте гостиницы, с одной стороны перекрестка. С другой – изящная современная реплика модерна начала XX века с эстетикой вьющихся кривых линий и прихотливым декором. В декоре своего сооружения архитектор М.И. Футлик удачно обыграл мотивы пермского звериного стиля.

В годы Великой Отечественной войны гостиница «Центральная», прозванная пермяками «семиэтажкой», стала литературным центром города. Здесь поселились многие эвакуированные на Урал писатели. Среди них были Виталий Бианки, Осип и Лиля Брики, Михаил Слонимский, Иван Соколов-Микитов, Геннадий Гор, Аркадий Первенцев, Семен Розенфельд, Михаил Козаков, всё люди в литературе известные.

Среди насельников семиэтажки на первых порах оказался великий филолог и писатель Юрий Тынянов. Он тяжко болел, из блокадного Ленинграда его доставили на костылях. Поэтому в Перми Тынянов вскоре оказался пациентом эвакогоспиталя № 3149, развернутого на базе областной больницы. Его лечил блестящий врач профессор Аркадий Лаврович Фенелонов, служивший главным хирургом госпиталя. Некоторые подробности пермского периода Юрия Тынянова описала Бэла Зиф в своей прекрасной книге «Провинция» по рассказам, слышанным ею от самого Аркадия Лавровича.

У Тынянова был рассеянный склероз. Это был смертельный диагноз. Пермские врачи решили, что облегчить и продлить жизнь больного может только творчество. Койку писателя поставили в кабинете Аркадия Лавровича впритык к его рабочему столу. Когда профессор был занят, а самочувствие позволяло, Тынянов садился к столу и работал. Так он боролся со смертью. Тяжко больной, Юрий Тынянов написал в Перми несколько исторических рассказов, среди которых «Гражданин Очер», рассказ о Павле Строганове, завершил третью часть романа «Пушкин». Весной сорок третьего его перевели в московскую клинику.

Столичная эвакуация преобразила литературную жизнь города. Благодаря работе именитого писательского коллектива, расселившегося в «семиэтажке», Пермь неожиданно оказалась в центре литературной жизни. Более того, обратила на себя пристальное внимание партийных идеологов. В марте 1943 года ЦК ВКП(б) вынесло грозное постановление о работе Пермского книжного издательства. Издательство обвинили в разбазаривании дефицитной по военному времени бумаги на выпуск бессодержательных и бесполезных книг, вроде воспоминаний Лили Брик о Маяковском. Драму Осипа Брика «Иван Грозный» разнесли в пух и прах за искажение образа великого прогрессивного исторического деятеля. Наконец, приезжие писатели обвинялись в том, что в своих новых произведениях они мало уделили внимания Уралу, не заинтересовались его героическим прошлым и настоящим, а порой без симпатии описывали приютивший их край. Словом, ЦК ВКП(б) подверг столичных литераторов публичной порке и вступился за честь и историческую память пермяков.

Много странного в этой истории. С чего бы это Центральному комитету партии в разгар войны пришло в голову заняться издательской политикой в далеком тыловом городе? Без специального расследования можно лишь строить предположения. Представим, как в провинциальный город приезжают именитые столичные литераторы, как дружной и шумной массой вливаются в отделение Союза писателей, как невольно теснят местных членов союза. Их книги с охотой печатает книжное издательство. Что должны были чувствовать молотовские литераторы, оказавшиеся вдруг на втором плане? Были, очевидно, конфликты. Возможно, отзвук этих конфликтов распространялся шире, чем можно было предполагать. Возможно, распространялся не без намерений. Сложное было время.

Но вспомним лучше о том, что дала литературная эвакуация Перми. Дала многое. Вениамин Каверин дописывал здесь свой роман «Два капитана» и включил в него свои пермские впечатления: описание военного госпиталя, Комсомольского проспекта, набережной Камы. Пермский опыт Веры Пановой лег в основу повестей «Спутники» и «Семья Пирожковых». А ее повесть «Кружилиха» ввела в русскую литературу образы и быт Мотовилихи.

С благодарностью вспоминая эти имена, мы подходим к одному из самых памятных мест в культурной истории города: начинается территория центральной городской библиотеки имени А.С. Пушкина, в последние годы все большую известность приобретающей как дом Смышляева. Не в укор Пушкину будь сказано, это справедливо. И дело не только в том, что в здании на углу улиц Сибирской и Коммунистической, где сейчас размещается библиотека, семья Смышляевых прожила более 20 лет.

Дмитрий Дмитриевич Смышляев – личность в истории города замечательная и во многом загадочная, о нем еще толком ничего у нас не написано. Это был человек эпохи гласности и перестройки XIX века, эпохи 1860-х годов. Как ярко он почувствовал свое время, как ожил, послушайте: «поток обновлённой жизни бурлит и не даёт ни на минуту прилечь проснувшемуся человеку, требуя от него настоятельно ответов, выводов и применения их к делу». Это Смышляев написал в обосновании проекта еженедельного журнала «Пермяк», программу которого представил в цензурное управление. О себе написал, о своем собственном настроении и надеждах. Разрешения, разумеется, не получил: слишком широко пермяк размахнулся.

Но никогда его не расхолаживали препятствия и трудности, и всю жизнь Смышляев положил на деятельное и в стремлении к цели неотступное служение общественному благу. Вспомним только об одном из первых его общественных начинаний. В сезон 1860-1861 года впервые в Перми Смышляев с кружком единомышленников устроил серию литературно-музыкальных вечеров, прогремевших по всей России как пример общественного почина. В зал Благородного собрания на эти вечера набивалось по 200 человек. Много это или мало? А посчитайте, если жило тогда в Перми чуть больше 12 тысяч. Во второй половине 1990-х годов в пушкинке, прошел цикл вечеров «Литературные среды в Доме Смышляева». За три года здесь побывали лучшие поэты современной России. В большом и гулком читальном зале дома Смышляева звучали голоса Ольги Седаковой, Ивана Жданова, Александра Кушнера, Веры Павловой, Сергея Гандлевского, Дмитрия Пригова. Поэтические среды собирали до 200 человек, столько же, сколько приходило на литературно-музыкальные вечера, организованные Д. Смышляевым в 1861 году. Только в 1990-е Пермь была миллионным городом.

Попрощавшись с библиотекой и перейдя тихую здесь улицу Коммунистическую, мы идем вдоль вековых стен корпуса медицинской академии. Все знают, что до революции здесь более ста лет размещалась пермская мужская гимназия. Чтобы признать ее заслуги перед русской литературой, достаточно вспомнить, что из этих стен вышел в жизнь Михаил Ильин, взявший себе позднее псевдоним Осоргин по родовой фамилии бабушки. На стене медицинской академии висит памятная доска этому действительно замечательному писателю.

Но вот, что странно. Только одно событие гимназической жизни осталась в памяти Михаила Осоргина как радостное и даже очистительное. Он рассказал о нем в своей мемуарной прозе. Это случилось в выпускном, восьмом, классе в 1894 примерно году. Впрочем, не будем пересказывать, послушаем самого писателя и представим, как это было.

В перерыве между уроками один из нас […] не зная, что делать: запеть, запить, плюнуть, утопиться – подошел к черной классной доске, орудию пытки и экрану бессмыслицы, и ударом каблука отшиб нижний колышек, на котором гильотина держалась в своей рамке. За минуту до этого ни у него, ни у всех остальных не было в мыслях […] взрывать тюремные стены. На треск повернулись головы, всколыхнулась дремота, и молча, как по уговору, все стали бить ногами черную доску. […] Она была разбита не на куски, а в малые щепы. Кто-то, на чью долю не выпало отвести душу сильным ударом, красный от натуги, выламывал железную дверцу изразцовой печки, другому силачу удалось отковырнуть кирпич, – и голыми руками, спеша и ломая ногти, мы в несколько минут разнесли печь, разбили и сорвали с петель стеклянную дверь, столик, кафедру и принялись ломать ученические парты. На грохот сбежалась вся гимназия, и мальчики восторженно и понимающе смотрели на разрушение, которое уже не могло остановиться, – Бастилия должна была пасть. Похмельные и ошалелые, в разорванных блузах и с исцарапанными в кровь руками, мы вышли в длинный коридор, очищенный классными наставниками, которые также все попрятались. Даже в швейцарской не было сторожа, и мы, одевшись, разбрелись по домам, не обсуждая и не оценивая, что и почему произошло. Но мы и сами ничего не понимали. Я помню только одно – что на другой день я пошел в гимназию, и что там были в сборе почти все мои одноклассники – притихшие, но спокойные. Мы могли ждать любой кары, но почему-то у всех была уверенность, что в этом положении и у нас, и у нашего начальства выход один – притвориться, что ничего не произошло.

Ай да пермские гимназисты. Что подвигло мальчиков из благополучных семей, прилежно доселе зубривших латинский и греческий, на этот полубезумный и дикий, разрушительный взрыв протеста? Прошлое легко идеализировать, и старую гимназию нам приятно представлять себе не иначе как возвышенным и чистым храмом просвещения с высокоучеными наставниками и трепетно внимающим им юношеством. Видно, все было гораздо сложнее.

Осоргин считал, что пермская гимназия, в полном соответствии с характером города, слывшего в империи Российской одним из мест «не столь отдаленных», была местом ссылки для педагогов. Попадая в глухой провинциальный город, не всякий мог сохранить молодую ревность к просвещению и культуре. Вспомним чеховские сюжеты. Опускались, дичали, спивались. Вот и подбиралась в гимназических стенах «коллекция уродов и несчастных людей». Что и говорить, нелестная характеристика педагогов, но для иной у бывшего пермского гимназиста слов так и не нашлось. Правда, была у него в Перми другая, вольная, гимназия: многоводная река и девственный лес под самым городом. Открытая книга природы. Ей Осоргин был благодарен всю жизнь: здесь «мы находили настоящий закон Божий, она подготовила нас к восприятию подлинной истории, она очищала наши детские головы от мусора, которым их засаривала гимназия». А может, и наговаривает Михаил Андреевич на родную гимназию, сгущает литературные краски.

Между тем, мы уже миновали корпус медицинской академии и оказались рядом со зданием Администрации города. До революции здесь помещалась казенная палата, подведомственная Министерству финансов. Палата ведала сбором налогов и подрядами. Соответственно, была весьма влиятельным губернским учреждением. С одним из ее председателей, предприимчивым Василием Евграфовичем Вердеревским, мы уже знакомились в самом начале прогулки по Сибирской. Сейчас уместно вспомнить о другом, статском советнике Александре Афанасьевиче Толмачеве, руководившем палатой в начале 1860-х годов в пору краткой весны русского либерализма.

Либеральничать в те годы было модно, в меру либеральничал и Александр Афанасьевич. Он решил, например, заняться просвещением пермских чиновников и открыл в казенной палате библиотеку на общественных началах. Но чиновники просвещались неохотно, принимая библиотеку за очередную начальственную блажь. Поговаривали, что лучше было бы вместо библиотеки открыть буфет с водкой и закуской.

Не все, конечно, были противниками просвещения. Толмачев принял в палату на мелкую канцелярскую должность молодого человека, прибывшего из Екатеринбурга, Федора Михайловича Решетникова. Новый чиновник оказался сочинителем. Вскоре в губернских ведомостях появилась его статья о новой библиотеке. Вполне в либеральном духе. Сам автор был в «неописуемом восторге». Еще бы, впервые он видел свое имя в печати. Статью прочитал председатель, нашел ее недурной, но был недоволен, что подчиненный осмелился не спросить его разрешения на публикацию. Сделал выговор. Либерализм либерализмом, а натура чиновника-самодура сказалась.

Решетников провел в пермской палате два года, с 1861 по 1863, получая по 5-7 рублей в месяц за регистрацию входящих и исходящих бумаг, надписывание конвертов и прочую нудную, опустошающую бумажную работу. Карьера, впрочем, двигалась. Его отличали. Но голова была полна другим. Решетников страстно хотел писать в одной литературе видел смысл жизни. Он понимал, что знает нечто о жизни, чего не знает никто другой и о чем необходимо рассказать всем

Мне надо свободу! Мне надо запереться для сочинений. Материала у нас очень много. Наш край обилен характерами. У нас всякий, кажется, живет в особинку – чиновник, горнорабочий, крестьянин. А сколько тайн из жизни бурлаков неизвестно миру? Отчего это до сих пор никто не описал их? Отчего наш край молчит, когда даже и Сибирь отзывается.

Вот как, голосом пермской земли хотел стать Решетников. Но для этого надо было ехать в столицу. Надеясь на поддержку, рискнул показать литературную рукопись председателю палаты. И еще больше не угодил, чем с газетной статьей: «Вы какие-то кляузы написали… тут какая-то женщина учит мужа!» Дело в том, что у Александра Афанасьевича была молодая жена, красавица и поклонница идеи женского равенства. Мужа она считала ретроградом и время проводила в обществе передовых людей города, окружавших Д. Смышляева. Так что, сам того не ведая, Решетников попал в больное место. Разговор с сочинителем статский советник заключил с металлом в голосе: «Вам надо выбрать одно из двух: или сочинять, или служить!»

В конце концов, Решетников выбрал первое. Добившись рекомендации министерского ревизора, проверявшего пермскую палату, с рукописью «Подлиповцев» Решетников уехал в Петербург. Там его ждала литературная известность, безвыходная унизительная нужда и ранняя смерть.

Не лучшим образом сложились дела у его пермского начальника статского советника Александра Афанасьевича Толмачева. Сначала жена уехала в Казань в обществе молодого прогрессивного офицера. Потом в палате прошла ревизия, были обнаружены крупные недочеты, и Александра Афанасьевича уволили с должности председателя Пермской казенной палаты.

Вот такой сюжет связан со зданием Администрации города. А мы, дойдя до перекрестка улицы Сибирской и Ленина, обернемся и бросим прощальный взгляд на театральный сквер, который расстилается перед нами. Нет лучшего места, чем это, в мае, когда в город приходят белые ночи, а в театральном сквере зацветают яблони и сирень. Тогда весь сквер на пару недель превращается в одно магическое закулисье, в центре которого легенда и гордость Перми – театр оперы и балета. Сквер пенится свежей зеленью и манит зайти. Но мы пройдем мимо. Ведь это отдельный и почти бесконечный сюжет.

Поэтому, спасаясь от театрального наваждения, переходим улицу Ленина и вступаем в торговые кварталы Сибирской улицы.

ПО ТОРГОВЫМ КВАРТАЛАМ

Сибирская улица хотела быть первой во всем. Она хотела гордиться не только наличием деревянных тротуаров, но и первой мостовой, уложенной в городской черте, первыми, сначала керосиновыми, а потом электрическими, фонарями. Первый ипподром по проекту должен был находиться на Сибирской, а уж велодром никак не мог ее миновать: располагался он прямо за нынешним садом Горького. Один из первых трамвайных маршрутов проходил тоже по Сибирской, и трамваи с деревянными корпусами и штангами, похожими на тараканьи усики, ходили по Сибирской от Перми-I, до сада Горького. И даже самый первый светофор города все еще гордо стоит на перекрестке Сибирской и Ленина.

Надо ли говорить о том, что и самые лучшие магазины, равно как и квартиры зажиточных купцов, располагались на Сибирской. Так что, перейдя улицу Ленина, мы попадаем в средоточие торговли. Отсюда и до улицы Большевистской Сибирская переходит во власть магазинов, магазинчиков и кафе. Здесь нет современных торговых монстров, вроде «Айсберга», гипермаркета «Семья» или новейшего торгово-развлекательного центра «Столица», зато Сибирская берет количеством и многообразием своих небольших магазинчиков, сохраняющих еще чуть старомодный уют. На углу Ленина и четной стороны Сибирской стоит знаменитый центральный гастроном № 1, он же «цэгэ». Даже в карточные годы ЦГ ухитрялся сохранять более или менее разнообразный продуктовый ассортимент. А в классическую свою пору, в 1960-е – начале 1970-х, витрины гастронома напоминали иллюстрацию к знаменитой книге о вкусной и здоровой пище. По скромным представлениям советского человека о продуктовом изобилии здесь, в ЦГ, было все.

Между тем в прошлом угловую часть здания занимал магазин, окормлявший пермяков пищей духовной: первый в Перми книжный. Об этом стоит помнить, и мемориальная доска в входа сей факт увековечила. Магазин проработал в городе целых 35 лет – с 1876 по 1911 год – и был одним из культурных центров Перми. Его основателем был польский дворянин Юзеф Иулианович Пиотровский. Он участвовал в восстании 1863 года и был выслан в Сибирь. Так с его именем в мирный торговый квартал возвращается тема ссылки, о которой мы успели, было, забыть. После амнистии и разных перемещений по России, Пиотровский попал в Пермь и стал Иосифом Петровским. Так появился в Перми это высокообразованный, деятельный и с колоритной внешностью человек. С густейшими, а la Ницше, моржовыми усами, косматыми бровями и живописно всклокоченной седой шевелюрой, он словно сошел со страниц исторического романа Генрика Сенкевича. На основе вывезенной из Вятки библиотеки Петровский открыл в Перми магазин на имя жены, Ольги Платоновны. Магазин быстро завоевал в Перми популярность. Здесь можно было приобрести и сочинения классиков, и новинки литературы, и просто почитать свежие газеты.

Напротив гастронома по нечетной стороне улицы первый этаж почтенного четырехэтажного дома занимают игровой клуб «Алмаз» и фешенебельный фирменный магазин швейцарских часов «Консул». Дух нового времени: азарт игры и блеск роскоши. Немного жаль, что дом изменил свое назначение. Долгие годы весь его первый этаж был занят лучшим в городе музыкальным магазином «Мелодия». Когда-то это было настоящее царство винила, приют меломанов. Музыкальное назначение строения отвечало его истории. В начале прошлого века на втором этаже здесь размещались классы Императорского русского музыкального общества, директорами которого были чаеторговцы братья Грибушины. Не исключено, что со временем мелодии вернуться на Сибирскую, 17. Ведь дома, как и люди, имеют свою судьбу, а вывески меняются быстро. Впрочем, музыка все же не покинула это место совсем. Во внутреннем дворике по Сибирской, 17 в подвале одного из строений приютился уютный еврейский ресторанчик «7.40». Его интерьер со вкусом выполнен в духе мотивов живописи Марка Шагала, а по вечерам здесь звучит живая музыка, дуэт саксофона и гитары.

Еще одна ощутимая утрата – книжный магазин «Мысль» по Сибирской, 19, некогда излюбленное место пермских библиофилов 1970-х годов, место поиска новых книг и свиданий книжников. Частенько здесь можно было встретить великого пермского книжника и чудесного человека. И. А. Смирина, он работал неподалеку в педагогическом институте и наведывался сюда едва ли не ежедневно. У Смирина была замечательная библиотека и, в отличие от многих других библиофилов, открытая для знакомых. Израиль Абрамович мог бестрепетно вручить вам в руки бесценный том статей Андрея Белого 1910-го года издания, если знал, что он вам нужен не из праздного любопытства. Сейчас здесь размещается кафе «Чайная ложка», недорогое и любимое молодежью. Хорошее кафе, но «Мысли» все же жалко. Кстати, во время гражданской войны, на втором этаже этого дома жил выдающийся мыслитель, А.А. Фридман. Несколько лет он был профессором математики в Пермском университете. Именно Фридман сформулировал великую мысль о расширяющейся вселенной. Она легла в основу современной космологии.

Сейчас второй этаж здания занимает редакция газеты «Пермские новости». Это вполне в духе истории того отрезка Сибирской, где мы находимся. У квартала есть журналистская традиция, да еще какая. В доме напротив, по Сибирской, 8, во втором этаже размещается домжур, «Дом журналистов» и редакция газеты «Местное время». С журналистикой связана и предыстория здания. В 1917 году здесь находилась редакция газеты «Пермский Вестник», а с 1923-го на тридцать лет обосновалась редакция газеты «Звезда». 1920-е были золотыми годами звездочки. В редакции работали Аркадий Гайдар, Борис Назаровский и Савватий Гинц, созвездие имен. Кстати, на страницах «Звезды» псевдоним «Гайдар» появился впервые, и в пермские же годы им написана «Р.В.С.». Почти 20 лет, с 1956 по 1974, соседями журналистов были пермские литераторы, здесь помещалось отделение Союза писателей.

На первом этаже здания сейчас размещается кафе «Карусель», и это тоже в традиции помещения. Многие помнят прежнее кафе «Старая Пермь», интерьер которого был украшен фотографиями дореволюционного города. При открытии вход в кафе украшал изящный навес со стилизованными бронзовыми фигурками пермяков, но, по-видимому, фигурки настолько пленили кого-то из пермских обывателей, что он унес их на память. А до «Старой Перми» здесь было кафе «Дружба», излюбленное место встреч журналистов, молодых литераторов и фотографов. Там верховодил Марк Душеин, он сейчас живет в Израиле. А в Перми 1960-х годов Марк сделал много, чтобы объединить и воодушевить молодые творческие силы, его имя вспоминают с благодарностью многие. Официантки знали всех ребят в лицо, всегда могли сказать, кто когда зайдет, могли передать нужную информацию. Все собирались по вечерам, сдвигали столы, заказывали легкую закуску, немного вина и разговаривали, спорили. Это был творческий клуб молодых литераторов и фотографов. Один из его участников, Анатолий Королев, вспоминает об атмосфере, которой дышали молодые пермяки 1960-х годов в кафе «Дружба».

Там царила такая ремарковская атмосфера, дружеская – курили, били друг друга по плечу, собирались лететь через Африку на самолете, вместе с Антуаном де Сент-Экзюпери. Такая атмосфера молодого романтизма, но немного уже обожженного – уже война в Испании как бы прошла, уже несколько раз самолет сбивали, мы уже узнали, почем фунт лиха, нам грозила армия, или мы уже вернулись из армии, мы уже были битые слегка...

В Перми тогда формировалась очень сильная фотошкола, и символично, что молодые пермские фотографы собирались в месте, имевшем самое прямое отношение к истории фотографии в Перми. В далекие 1880-е годы угловую часть этого дома по Сибирской и Кирова занимало фотоателье Морица Гейнриха, замечательного уральского фотографа. Позднее он перебрался в Екатеринбург.

А еще в этом доме был в 1960-е и 1970-е годы замечательный кондитерский магазинчик и кафе «Лакомка». Какое там давали миндальное печенье! Ноздреватые, размером с пятак, бежевые сплюснутые капли с крошечным куполком в центре. Они были необыкновенны.

Следующий квартал Сибирской, от улицы Кирова до Большевистской по четной стороне, занимают всего лишь два дома, №№10 и 12. С позапрошлого века и до нынешних дней они заняты магазинами. Вывески магазинов менялись, но торговый характер квартала оставался неизменным. Среди владельцев этих магазинов встречались колоритнейшие персонажи, известные всему городу.

Самым примечательным среди множества магазинчиков, разместившихся в доме по Сибирской, 10 был музыкальный магазин Митида Соломоновича Симоновича. По свидетельству Михаила Осоргина, никто другой не сделал столько для музыкального развития горожан, сколько Симонович. А все дело в том, что владелец музыкального магазина на Сибирской, никогда не сидел у себя магазине, а всегда, и летом, и зимой, стоял у его порога. Он здоровался и пожимал руки всем проходящим, поскольку знал весь город, а город знал его. Каждого он одаривал приветливой улыбкой и с каждым обменивался парой фраз. Но при этом непременно вставлял в разговор хотя бы несколько слов на музыкальную тему. Хотя бы самых простых: «будете ли в концер­те? слыхали ли о новой опере? любите ли цы­ганские романсы? учитесь ли играть на рояле?» А так как перед доброжелательнейшим вниманием Симоновича к собеседнику устоять было невозможно, то даже самый далекий от музыкальных интересов пермяк хотел хоть как-то соответствовать его любезности, и вынужден был повышать свой музыкальный уровень.

А кончилось тем, что наш город прославился как самый музы­кальный на всей Каме, и даже городское уп­равление пригласило на свой счет оперную труппу на весь зимний сезон. Я считаю – да и все считали, – что именно Симанович раз­вил в нас страсть к музыке улыбками и рукопожатьем, избежать которых, проходя по его стороне улицы, было невозможно; на другую сторону улицы он только кивал и махал руч­кой.

Трижды прав наш прославленный писатель. Невозможна культурная жизнь города без таких как Симонович людей, незаметных тружеников культуры, передающих свою страсть к высокому искусству всем окружающим. Подобную роль через 100 лет после Митида Симоновича сыграл в Перми Владимир Самойлович, простой киномеханик в Клубе работников госторговли. Но о нем надо рассказывать специально и в другом месте. На улице Карла Маркса он регулярно бывал только в двух точках, в магазинах «Мысль» и «Мелодия», ибо был страстным книжником и меломаном.

В этом же квартале только по Сибирской, 12 на углу с Большевистской, там, где сейчас помещается алкогольный магазин «Норман», в начале прошлого века был магазин купца Ивана Ивановича Малюшкина. Здесь торговали винами, табаком, гаванскими сигарами, какао и шоколадом. Но славен Иван Малюшкин был не только изысканным выбором товаров для гурманов. Его по праву можно считать пионером пермского экстрима. В числе первых приобретя мотоцикл, лихой купец прославился быстрой ездой по Сибирской, сопровождаемой оглушительным треском мотора и облаками бензиновой гари. Обыватели жаловались в газеты. Газеты реагировали с гражданской остротой:

Нас просят обратить внимание на появившегося в городе моториста Малюшкина. На двухколесном бензиновом моторе этот господин разъезжает по городу с такой быстротой, что наводит панический ужас на пешеходов. Смелость и отчаянность дело, быть может, похвальное, но сему смелому виноторговцу мы советуем «для прогулок подальше выбрать закоулок». К тому же его мотор сильно «хрюкает», что пугает лошадей. Ведь есть в Перми другой моторист – Яковлев – ездит он не первый год, но ездит по-человечески и не хрюкает, подобно Малюшкину (26 июня 1906)

Газеты негодовали, но все же, такова уж человеческая природа, симпатии наши принадлежат не умеренному и аккуратному Яковлеву, а отчаянному Малюшкину, первому пермскому байкеру.

Выходя на перекресток Сибирской и Большевистской, бросим беглый взгляд на противоположную сторону улицы. Массивное трехэтажное здание красного кирпича с фигурной кладкой, что занимает половину квартала от улицы Кирова, это школа №21, поселившаяся здесь давным-давно, еще в середине 1920-х годов. А до нее второй и третий этаж занимало одно из лучших учебных заведений старой Перми, частная женская гимназия Любови Васильевны Барбатенко. Так что здание не изменило своему призванию.

У Барбатенко учились девочки из интеллигентных и состоятельных пермских семей. Они носили синие платья, синие же береты и фартуки, белый или черный. Родители гимназисток так ценили уровень обучения и традиции своей гимназии, что отстояли начальницу, когда ее попытались снять с должности по политическим мотивам в 1905 году. Любовь Васильевна не только не скрывала своих левых политических симпатий, но и поощряла детский революционизм своих воспитанниц. Когда речь зашла об отставке, родители устроили собрание и дружно подписали послание министру просвещения в защиту Барбатенко. К родителям прислушались. Вот вам и сюжет к размышлениям об истории гражданского общества.

Следуя за громадой школы №21, квартал завершают два двухэтажных зефирных расцветок дома. Особенно хорош первый из них, составляющий абсолютный контраст, цветовой и архитектурный, соседствующему темному кирпичному массиву. Арочные окна, пилястры, парапет из вазонов, обрамляющий карниз, общее впечатление воздушности и праздничности. Еще бы, автор проекта Александр Турчевич, создатель лучших городских строений конца XIX – начала XX века. Первоначально здесь был шикарный любимовский пассаж под стеклянной крышей, а перед войной открылся ресторан «Кама», занявший постепенно и соседний дом. Лучший ресторан в городе советских времен. Своему легкомысленному и праздничному призванию дом не изменил. Сейчас здесь популярный ресторан «Spase-Gam», славящийся ночными шоу и казино.

Переходя улицу Большевистскую, мы покидаем торговые кварталы, где литературная тема звучала приглушенно, и переходим в ту часть улицы, где воспоминания о событиях культуры становятся вновь ведущими.

СЕРДЦЕ СИБИРСКОЙ

Мы продолжаем путь по четной стороне улицы, минуя расположенный по другой ее стороне старинный особняк, фронтоны которого украшены лепными гербами города и губернии. Сегодня здесь располагается фирма «Паритет», а несколько лет назад особняк арендовала кампания экстравагантного предпринимателя и депутата городской думы Д. Чумаченко. Но это все недавние и, как правило, временные владельцы. Между тем история застройки этого места уходит ко временам открытия губернского города, и с ним связано немало интереснейших сюжетов и ярких лиц. Одно имя опального А.Н. Радищева, высланного в Сибирь матушкой императрицей Екатериной II, чего стоит.

Но не будем забираться в столь давние времена. После знаменитого пермского пожара 1842 года, здесь обосновалась резиденция пермских губернаторов. 15 начальников Пермской губернии видел особняк на своем веку, при каждом немного меняя свою внешность, сообразно замыслам очередного хозяина.

Здесь в 1870 году в семье губернатора Б.В. Струве родился сын Петр, в будущем один из крупнейших идеологов русского либерализма, ученый и публицист. В том же 1870 году в Симбирске родился другой мальчик, Володя Ульянов. Эти мальчики в начале XX века станут непримиримыми идейными противниками. В споре победит Володя, и Петя будет вынужден навсегда покинуть Россию. Пермский особняк странно связывает их судьбы в самом начале. Мама Володи несколько лет своего детства провела в этом же доме. Ее отец, Александр Бланк, служил в Перми инспектором земской управы и врачом в мужской гимназии и квартировал с семьей в особняке на Сибирской, пока он еще не стал губернаторским. Поистине, в истории есть странные сцепления случайных обстоятельств.

В истории особняка пермских губернаторов есть, разумеется, и литературные страницы. Каждый высланный в Пермь для жительства человек должен был лично представиться губернатору. Картинку этого ритуала можно найти у В.Г. Короленко.

Полицмейстер, высокий худощавый человек желчного вида, тотчас же отправился с нами к скромному одноэтажному губернскому дому. Нас ввели прямо в гостиную, где нас встретил губернатор Енакиев. Это был человек средних лет с оригинальной наружностью. Полный, с довольно большим животом, с выдающимся резким профилем, без признаков растительности, эта фигура как будто сошла с какого-то дагерротипа XVIII столетия, изображавшего екатерининского вельможу. Он принял нас с удивившим меня радушием.

Нравы, как видите, были патриархальные.

Судьбоносный дом пермских губернаторов остался, между тем, у нас за спиной, а мы уже выходим к перекрестку улиц Сибирской и Луначарского и оказываемся перед Клубом УВД имени Ф.Э. Дзержинского, одним из самых замечательных памятников старой Перми. Кому незнакомо это творение зодчего Ивана Свиязева с белыми ионическими колоннами портиков, классической соразмерность пропорций и тем обаянием благородной простоты, которым особняк держит все прилегающее пространство. Рядом с клубом тенистый липовый сквер с памятником Пушкину. Здесь уютно. Стоит присесть на одну из скамеек, оглядеться вокруг и перелистать несколько страниц прошлого.

А в прошлом, начиная со времен допожарной Перми, здесь было Благородной собрание, центр светской и культурной жизни города. Благородное собрание было рассчитано на высшее общество, имело свой устав, предусматривавший строгий вечерний дресс-код: мужчины во фраках, дамы в бальных платьях.

С этим зданием связан вошедший в историю русской литературы и общественной мысли колоритнейший эпизод, о котором стоит вспомнить особо. У нас же литературная прогулка. Для завязки напомним хотя бы по школе всем знакомое «Преступление и наказание». Там есть эпизод, когда в разговоре с Раскольниковым Свидригайлов ссылается на крылатую тогда, в 1860-е годы, фразу: «в тот же самый год, кажется, и «Безобразный поступок «Века» случился. Ну, «Египетские то ночи», чтение-то публичное, помните? Черные-то глаза!» Так вот, представьте, невероятно, но все эти красочные детали мирового романа, и «безобразный поступок», и «египетские ночи», и «черные глаза» случились в Перми и именно в том самом особняке, которым мы теперь любуемся.

А дело было так. 27 ноября 1861 в зале Благородного собрания проходил благотворительный литературно-музыкальный вечер в пользу вновь открытой частной воскресной школы. Один из серии вечеров, организованных Д. Смышляевым и его сторонниками. Такие вечера пермякам были в новинку, и зал был полон. Интерес к вечеру особенно подогревался тем обстоятельством, что впервые на сцене в многолюдном собрании выступала светская дама. Да не кто-нибудь, а известная красавица жена председателя Пермской казенной палаты Евгения Эдуардовна Толмачева. Высокая, в черном бархатном платье, на сцене она выглядела очень эффектно. А выступление ее произвело на пермяков чрезвычайное впечатление. Евгения Эдуардовна прочитала не что иное как импровизацию итальянца из «Египетских ночей» Пушкина, ту самую, где Клеопатра предлагает смельчакам из гостей ее роскошного пира купить ночь с царицей ценою собственной жизни

Клянусь… О матерь наслаждений,

Тебе неслыханно служу,

На ложе страстных искушений

Простой наемницей всхожу.

[…]

Клянусь – до утренней зари

Моих властителей желанья

Я сладострастно утолю

И всеми тайнами лобзанья

И дивной негой утолю.

Прочитала с вызовом, страстно. Будто не статская советница, а сама Клеопатра стояла на сцене. Молодежь рукоплескала, старики были скандализованы: о времена, о нравы! Этому происшествию суждено было бы остаться предметом многолетних губернских пересудов, но судьба распорядилась иначе.

На этот раз судьба выступила в лице молодого офицера Михаила Тиммермана. Горячий сторонник женской эмансипации и поклонник прекрасной статской советницы, он написал корреспонденцию в «С.-Петербургские ведомости», где в восторженных тонах описал пермский литературный вечер и, как гвоздь его, выступление г-жи Толмачевой. Здесь было все и большие черные глаза, то загоравшиеся, то меркнувшие, и прекрасное лицо, принимавшее то нежно-страстное, то горделиво-вызывающее выражение и презрительный взгляд, которым чтица с вызовом обвела залу.

Корреспонденцию заметили. Да еще как. Популярный столичный еженедельник «Век» разразился фельетоном «Русские диковинки». Насмешки над восторженной корреспонденцией в «С.-Петербургских ведомостях» перемежались здесь с явно оскорбительными и недостойными замечаниями о темпераменте г-жи Толмачевой, этакой провинциальной Клеопатре, поправшей понятие о женской чести и достоинстве. Автором фельетона был человек в русской литературе известный – Петр Вейнберг. Поэт и выдающийся переводчик, подаривший русскому читателю Шекспира и Гейне, по общественным взглядам своим он был человеком весьма консервативным и женскую эмансипацию не приветствовал.

Публикация фельетона произвела эффект разорвавшейся бомбы. Поэт и журналист М. Михайлов ответил Вейнбергу статьей «Безобразный поступок «Века», где гневно заклеймил выходку журнала, публично оскорбившего женщину и выставившего ее на посмешище глупцам и невеждам. С аналогичным заявлением выступил Ф.М. Достоевский и многие другие литераторы. В общем, реакция общественности была на редкость единодушной. Журнал «Век» принес извинения, но было поздно. Число его подписчиков за короткий срок упало с 5 тысяч до 192! Представляете, каков был эффект и влияние общественного мнения в пору нашей первой либеральной весны.

В результате пермская красавица Евгения Толмачева стала символом ранней поры отечественного феминизма. В том же году она оставила своего высокопоставленного мужа и уехала с Тиммерманом из Перми в Казань, откуда была родом. Чуть позже побывала в Лондоне, где встретилась с А.И. Герценом. Яркая женщина. Ну, а выражение «безобразный поступок века» для 1860-х стало таким же ходячим, как фраза «хотели как лучше, а получилось как всегда» в наши времена.

Сейчас в бывшем Благородном собрании ни литературно-музыкальных вечеров, ни тем более литературных скандалов не случается. В клубе имени Дзержинского разместились парикмахерская, салон свадебных платьев, салон-магазин и другие разности.

Уютный тенистый сквер за клубом Дзержинского, где мы с вами сейчас отдыхаем, вспоминая прошлое, после войны пользовался популярностью у молодежи города. Позднее, в 1960-е, здесь собирались пермские стиляги. Работала танцплощадка, можно было посидеть за столиком в открытом летнем кафе.

А в 1990-е годы там установили памятник Пушкину, вдохнув в сквер новую жизнь. О памятнике рассказывают какую-то невнятную, в духе пушкинских анекдотов Хармса, историю, что, мол, памятник, отправленный в Пермь из мастерской Вячеслава Клыкова, по прибытии таинственным образом исчез, и только через два года обнаружился у проходных завода Свердлова.

Рядом с бывшим Благородным собранием в тени цветущих лип Пушкин чувствует себя явно на месте. По его бронзовому лику скользят солнечные пятна. Сквер полюбился местным неформалам, постоянно воспроизводящим на постаменте памятника одно и то же графитти: «Сашка, мы тебя любим». Пермские художники, выставляющие здесь полотна в пушкинские дни, утверждают, что Пушкин всегда помогает им продавать картины.

Из пушкинского сквера хорошо видно другое знаковое место Перми, особняк, где размещается гимназия № 11 имени С.П. Дягилева. Благородное собрание, пушкинский сквер и дом Дягилева – это сердце Сибирской.

В дягилевскую гимназию заглядывают все именитые гости Перми. Этой участи не избег и президент России В.В. Путин во время своего краткого визита в Пермь. Еще бы, в этих стенах прошли детские и юношеские годы человека, деятельность которого стала одним из ярких феноменов мировой культуры в первой трети XX века, его инициативе обязаны своим блеском «Русские сезоны» в Париже и мировой триумф русского балета. Поэтому дом Дягилева знаком всему культурному миру.

Замечательно первое впечатление знакомства с дягилевским особняком передала Елена Валерьевна Дягилева, мачеха Сергея. Впервые, до того как она окончательно в 1879 переехала всей семьей в Пермь, она перешагнула порог дома в 1876 году.

Я знала, что пермский дом большой, но вот и все… Никогда восторженных отзывов о нем, как, например, о Бикбарде, ни от кого в Петербурге не слыхала; может быть, оттого я и была так поражена им. Большой большому рознь. Я никак не ожидала размеров, в которые попала, переступив его порог. Он произвел на меня впечатление продолжения Камы. Те же ширина, свет и обилие пустых пространств, как, например, в длинных широких белых залитых солнцем коридорах с блестящими паркетными полами.

Как замечательно и с какой неожиданной художественной свежестью сказала Елена Валерьевна о доме как продолжении Камы. И как глубоко. Много лет спустя, так будет писать Пастернак в «Детстве Люверс», неожиданно сближая далекие предметы и вводя линию горизонта в домашний интерьер. Теперь в доме Дягилева другая атмосфера, шумная и чуть суетливая атмосфера культа великого имени. В одной из комнат воссоздана обстановка старого особняка. На стене висит громадное зеркало в старинной резной раме. Когда отражаешься в его чуть дымчатой от времени поверхности, кажется, что перемещаешься в иное, далеко отстоящее от окружающего движения, шума и гула ребячьих голосов пространство. Уйдешь, а твое отражение так и останется в туманном зазеркалье.

Отдохнув в пушкинском сквере, отправимся дальше вверх по Сибирской, оставаясь по-прежнему на четной стороне. Перейдя улицу Пушкина, мы проходим мимо главного здания Пермского педагогического университета с замечательным круглым кабинетом ректора в угловой башенной части строения и одной из лучших в городе библиотек. Она досталась «педу» в наследство от Петроградского университета, подарившего библиотечный фонд своему отделению в Перми, открытому в 1916 году.

Недалеко от главного входа в здание в арочной стенной нише находится памятник героине Великой Отечественной войны Татьяне Барамзиной; скульптурное изображение девушки кажется вмурованным в стену.

С этим скульптурным произведением связана любопытная литературная история. В самом начале 1990-х годов в Перми появилась литературная группа ОДЕКАЛ – общество детей капитана Лебядкина. Молодые радикальные поэты экспериментировали не только со словом. В духе московской концептуальной группы «Коллективные действия» они устраивали своеобразные уличные перформансы, призванные идеально изменить состояние городской среды. Одно из таких уличных действ состояло в том, что ребята, вооружившись флаконом дезодоранта, опрыскивали им сначала барельеф Сергея Павловича Дягилева, что находится неподалеку на стене гимназии, а потом переходили к скульптуре Барамзиной и проделывали с ней то же самое. По замыслу участников перформанса, образовавшееся ароматическое облако окутывало Сибирскую, объединяя дух утонченного упадничества модерна с духом советского героизма. Ничего не подозревавшие пермяки, проходя по Сибирской, приобщались к этой парадоксальной амальгаме культур, сконструированной одекаловцами в предвосхищении аналогичных воображаемых миров Владимира Сорокина. Конечно, игра. Но остроумная, между прочим.

Прямо напротив главного здания педуниверситета по нечетной стороне Сибирской почти на весь квартал тянется давно заброшенное четырехэтажное строение бывшего пивоваренного завода, на славу поившего пермяков еще с 1909 года. Фасад разрушающегося строения, дыбы скрыть мерзость запустения, затянули громадным холстом, на котором нарисованы и контуры оконных проемов и детали архитектурной конструкции.

С этим зданием связаны рассказы об одном из подземных ходов Перми. Вообще, у каждого города есть своя подземная проекция в виде таинственных подземелий и катакомб. Есть мифология подземелий и у Перми. Поговаривают, что подземный ход тянулся от завода под всей Сибирской улицей прямо до камских пристаней. По этому ходу, мол, к баржам доставляли бочки с вином и пивом. Некоторые утверждают, что подземный ход под Сибирской был настолько широк, что две груженые подводы могли в нем разминуться без помех. Встречаются и рассказы о том, что в подвалах старого пивоваренного завода держали кого-то из царской семьи перед казнью...

Скорее всего, этот сюжет навеян соседствующим с пивоваренным заводом одноэтажным с арочными окнами зданием конвойной команды, на углу улиц Сибирской и Краснова. Сейчас оно, как и пивоваренный завод, пустует, затянуто зеленой строительной сеткой и ждет своей дальнейшей участи. Это здание воскрешает изрядно подзабытую каторжную тему. Здание построено в начале царствования Николая I, здесь размещалась конвойная команда, сопровождавшая этапы в Сибирь. Нередко, если в губернской тюрьме на Разгуляе не хватало места, здесь же в подвале размещались арестанты. В 1840-е годы к пермской конвойной команде был приписан ямщиком Иван Макаров. Имя его мало кому известно, но кто не знает песни «Однозвучно гремит колокольчик»? Ее написал Иван Макаров, ямщик пермской конвойной команды, а на музыку положил А.Л. Гурилев.

Однозвучно гремит колокольчик

И не слышится песнь ямщика…

Слышен звон кандалов, а дорога –

Дорога в Сибирь далека.

В России темы литературы и ссылки тесно переплелись. А ямщик Иван Макаров замерз на Сибирском тракте зимой 1852 года.

Мы же, миновав территорию педагогического университета, проходим мимо дома чекистов, что по Сибирской, 30. Так называют сооруженное в 1930-е годы в духе конструктивизма жилое здание. Говорят, что изначально дом населялся семьями работников НКВД. В плане здание выстроено в форме буквы «С» в прямоугольном начертании и, якобы, должно было быть дополнено строительством еще пяти подобных фигурных домов, которые вместе составили бы сакральное имя вождя всех народов: С Т А Л И Н. Грандиозный замысел не был, однако, реализован. Но спасибо и за первую букву. Дом чекистов по-своему выразителен. Конструктивизм умел работать с простейшими геометрическими фигурами, добиваясь эффекта сопоставлением объемов. По Сибирской пятиэтажный дом чекистов завершается семиэтажным, в плане квадратным, параллелепипедом, эффектно увенчанным высоким, еще на этаж, парапетом. Смотрится убедительно.

Заглянем во внутренний двор этого дома. Там мы обнаружим, что к верхней планке «буквы С» сделан двухэтажный пристрой с полукруглым торцом. Первый этаж пристроя занимает Пермское отделение Союза писателей России. Когда-то здесь же на втором этаже размещалось пермское книжное издательство. В 1970-е годы здесь был центр литературной жизни Перми. Но все меняется. Сегодня, когда бываешь в памятном полукруглом зале Союза писателей, испытываешь чувство, что время здесь остановилось, и жизнь замерла. Дай Бог, чтобы она вновь вернулась в эти стены.

ЗА СИБИРСКОЙ ЗАСТАВОЙ

Старым зданием конвойной команды и местом, где теперь стоит дом чекиста, старая Пермь когда-то завершалась. Мы вышли с вами к месту бывшей сибирской заставы. К приезду в Пермь в 1824 году императора Александра I здесь были поставлены две пирамидальные колонны, увенчанные орлами, и у подножий украшенные изображением медведя. Колонны отмечали въезд в город с Сибирского тракта. Одну из колонн недавно восстановили и можно представить, как выглядел въезд в Пермь 180 лет назад. Колонна стоит у входа в сад имени Горького, когда-то загородный. С ним связано много историй и воспоминаний, но, право, в последние годы что-то не хочется в него заходить. И не только потому, что вход в парк стал платным, а потому, что все это любимое когда-то место с памятной ротондой, пронизано духом мелкой коммерции, суетным и близоруким желанием выжать рубль из каждого квадратного метра этой исторической земли.

Поэтому мимо, мимо. Мы продолжаем идти четной стороной Сибирской, следуя теперь отсюда и до конца улицы почти непрерывной цепью аллей. Сразу за домом чекистов начинается тенистый, густой и недавно приведенный в порядок пермскими пивоварами сквер. В центре его отличная круглая площадка с веером расходящихся от нее дорожек. Здесь любят гулять с детьми, здесь приятно посидеть с книгой.

Следуя дальше зеленой каймой аллей, мы выходим к мемориалу в честь бойцов Уральского танкового корпуса. Тут в симфонию Сибирской властно вступает медь военной темы. Танк Т-34, прошедший путь от Перми до Берлина в составе добровольческого танкового корпуса, любимое место встреч молодежи, тех же скейт-бордистов и роллеров, любимое место игр окрестных ребятишек. Ну на какой еще памятник в Перми разрешается безнаказанно влезать, да еще заглядывать внутрь? Выпускники военных училищ и офицеры, возжелавшие счастья в браке, установили любопытную традицию. Когда курсант женится, то после регистрации молодые непременно едут к этому танку, и там жених кидает под него «гранату» – бутылку шампанского. Если удачно попал, и бутылка разбилась, значит, хорошо жить будут.

Миновав танк, мы переходим на нечетную сторону Сибирской к гарнизонному дому офицеров и продолжаем прогулку вдоль улицы. Всего один квартал и за новеньким плавных очертаний элитным строением из желтого кирпича следует розовый двухэтажный кукольный театр с белыми колоннами почти игрушечных портиков, отметивших входы в здание. Когда-то кукольники делили здание с театром юного зрителя, ТЮЗом, и это было самое интригующее место на карте театральной Перми. Тут начиналась работа труппы под руководством М. Скоморохова, перебравшегося в Пермь из Магнитогорска. С ним ТЮЗ обновился и стал местом паломничества пермских театралов.

Со старым зданием ТЮЗа связан примечательный эпизод пермской литературной истории. В 1982 году здесь проводился вечер творческой молодежи по поводу пятидесятилетия областной молодежной газеты «Молодая гвардия». На этом вечере состоялась премьера пермского поэтического андеграунда. В программу была включена слайд-поэма Виталия Кальпиди и Владислава Дрожащих «В тени Кадриорга».

Вообще-то, концерт представлял собой обыкновенную эстрадную солянку. Творческая молодежь со всех уголков Пермской области пела и танцевала более или менее в фольклорном или классическом духе. Выступали молодые литераторы. В частности, Андрей Климов, сегодняшний депутат Госдумы. В то время он нередко публиковал в газетах краткие юморески, был организатором клуба юмора и сатиры «Момус». Словом, все было как обычно. И вдруг объявляют: слайд-поэма «В тени Кадриорга». Странное название. Гаснет свет, загорается большой экран и начинается сеанс магии. Шквал цвета, шквал музыки и шквал ярких молодых голосов, читающих странный, интонационно завораживающий текст. Потом экран гаснет, включается стробоскопическая лампа, и в ее рваных магниевых вспышках появляется танцующая женщина, вся в ослепительно бликующем серебре. Инфернальная героиня поэмы. Конец. Что тут началось. Зал неистовствовал. Сторонники нового искусства бешено аплодировали, кричали: «авторов на сцену!», другая часть зала свистела, топала ногами и дико при этом гоготала. Одни старались заглушить других. Но, в общем-то, был триумф.

Видеоряд, подготовленный Вячеславом Смирновым и Павлом Печенкиным, проецировался на большой экран с помощью нескольких простых слайдоскопов. Не было ни лазеров, ни компьютерной графики, ни мультимедиапроекторов, но визуальные эффекты потрясали. Позднее поэму демонстрировали в редакции журнала «Юность», и москвичи ломали головы, как удалось пермякам добиться такой феерии цвета и игры форм с помощью простейших средств. С этого вечера начались тесные контакты молодых поэтов Перми с московскими поэтами новой волны. А танцевала на сцене Ирина Максимова, ей было пошито трико из фольги. Сейчас Ирина живет в Англии, зовут ее Алисия, она поет и записывает альбомы.

Проходя мимо театра ловишь краем глаза ярко-желтое пятно на стене: овальная раковина, укрывшая новенький таксофон. Видимый знак прогресса. А когда-то напротив театра стояла старая полуразбитая телефонная будка, какие сейчас сохранились лишь кое-где на окраинах. Это о ней написан «Блюз телефонной будки» пермского поэта Владимира Лаверентьева. Будки нет, но блюз звучит. О том, как в кромешный ночной ливень этот утлый ковчег приютил богемную компанию, пытающуюся дозвонится до одной их квартирных явок, где можно всю ночь читать стихи и пить вино.

Телефонная будка у старого здания ТЮЗа.

стекла выбиты напрочь, и дождь – что внутри, что снаружи.

Мы – четыре шара, оказались нечаянно в лузе.

Плюс две сетки с шампанским, и вот лифт уже перегружен.

[…]

Всем нам, видно, хана, коль волна, повернув на Компросе,

по Белинского движется темным, свинцовым массивом.

Тут и небо как раз раскололось на семь или восемь

раскаленных частей, что планируют наземь. Красиво!

Тема ливня – сквозная. Потоки несутся. Лишь будка

под скалою театра (тюрьмы) притулилась константой

на ландшафте Перми. В вихре брызг мне мерещется: будто,

по колено в воде по Сибирской бредут арестанты…

С ночной нотой пермского поэтического андеграунда конца 1970-х – начала 1980-х блюз возвращает нам каторжную тему улицы Сибирской. Некогда здание театра принадлежало отнюдь не ведомству муз. Вдоль всего Сибирского тракта располагались пересыльные тюрьмы, и одна из них, сильно перестроенная, как раз перед нами. Это был пермский пересыльный арестантский замок, где держали заключенных некоторое время перед долгим походом в Сибирь. Здесь же размещалась конвойная команда.

Любознательный американский журналист Джордж Кеннан, собиравший в 1880-х годах материалы для знаменитой книги «Сибирь и ссылка», не мог миновать Пермь и не попытаться осмотреть арестантский замок. Увлекшись наблюдениями, он подошел слишком близко к зданию, чем вызвал подозрения. Бдительный пермский жандарм немедленно доставил «американского шпиона» тюремному начальству, и Кеннан в ожидании разбирательства едва не провел целые сутки в заведении, привлекшем его внимание. Книга его была впоследствии переведена на русский язык, но к распространению в России запрещена, а когда в начале века Кеннан снова приехал в Россию, праотца современных правозащитников выдворили из страны.

Говорят, пленных немцев, которые после войны строили «Башню Смерти», – здания областного УВД - держали именно в этом старом арестантском замке. Сегодня ничто в здании мирного и веселого кукольного театра не напоминает о прошлой жизни строения. Хотя некоторые пермяки утверждают, что если очень попросить какого-нибудь работника театра, то он может сводить на экскурсию в театральные подвалы, где еще остались решетки и даже тюремные кандалы. Наверное, придумывают.

Выше театра открывается небольшой сквер c тенистой липовой аллеей и летним кафе. Ранее здесь была костровая площадка. Когда-то ученики ближайших школ проводили здесь пионерские сборы, завершавшиеся традиционным огненным ритуалом: «Взвейтесь кострами синие ночи, мы – пионеры, дети рабочих».

Вольготно разросшиеся деревья превратили сквер со временем в уютный уголок для отдыха. Говорят, именно здесь первоначально хотели ставить клыковский памятник Пушкину. Однако по приезде в Пермь памятник таинственным образом потерялся. Как будто костровая пионерская площадка близ бывшего тюремного замка ему не приглянулась. Обнаружившись, Пушкин предпочел соседство с особняком Благородного собрания, где некогда так вдохновенно и скандально звучали стихи его «Египетских ночей» из уст пермской красавицы.

Но без памятника сквер не остался. Здесь в липовой аллее в розово-сером граните увековечен самый популярный литературный герой Перми. Памятник Ивану Семенову, вечному второкласснику и вечному второгоднику, работы пермского скульптора Николая Хромова поставлен здесь в 2003 году. Книжка Льва Давыдычева о многотрудной жизни Ивана Семенова вышла впервые в 1962 году, а потом неоднократно переиздавалась и на русском, и на других языках. Обаятельного двоечника полюбили. А после того как в Перми был снят фильм по книге, популярность ее возросла многократно. Еще бы. В фильме снимались пермские мальчишки и девчонки из мотовилихинской школы №116, а действие развертывалось на узнаваемых улицах города. Это был свой фильм и свои герои: Володя Воробей – Иван Семенов, Боря Ихлов – Колька Килька. И вот Иван Семенов, круглолицый и лопоухий мальчишка в школьной фуражке, застыл с блаженной улыбкой в вечном раздумье: стоит ли идти в школу?

А школа находится как раз неподалеку от кукольного театра. Сквозь зелень разросшихся деревьев сквера Победы сквозят очертания краснокирпичного корпуса школы №22 с углубленным изучением французского языка. Можно пройти к ней, перейдя улицу и аллею сквера Победы. Правда, придется перелезть через невысокий парапет, ограждающий сквер от проезжей части.

В сквере между школой и кукольным театром стоит памятник российским солдатам, погибшим в афганской войне – «Разорванное братство». Постоим рядом. Четыре бойца обнявшись, стоят кругом, склонив головы. Круг не полон, в нем не хватает одного звена. Памятник сооружен по инициативе ветеранов войны, объединившихся в общество «Саланг».

А теперь переведем взгляд на школу. Примечательную деталь ее облика оставляет архитектура входа со стороны Сибирский улицы. Он напоминает древнерусские боярские палаты. Фигурная кирпичная кладка со вставками из бирюзовой керамики, массивные круглые колонны, поддерживающие портик входа, башня под шатровым куполом, – все остатки Княже-Михайловской церкви во имя князя Михаила Черниговского, пристроенной в конце XIX столетия училищу для слепых, здание которого занимает теперь славная в Перми французская школа.

Есть что-то символическое в соседстве скорбного монумента со школой и кукольным театром. Сколько пермских Иванов Семеновых, окончив, наконец, свои школы, ушли в горячие точки. В день вывода войск из Афганистана они собираются у памятника «Разорванное братство». Собираются они здесь и на 9 мая, образуют колонну и участвуют в традиционном параде в честь дня Победы.

Слева от школы №22, два строения обращают на себя внимание. Небольшой двухэтажный особняк с портиком и застекленным балконом в глубине уютного сквера за фигурной решеткой. Здесь размещается сегодня Горный институт Уральского отделения РАН. Когда-то он принадлежал легендарному Анатолию Григорьевичу Солдатову. Говорят, что этот особняк для Солдатова был построен по личному распоряжению Сталина. С особняком соседствует эффектное современное здание, где размещается Администрация Свердловского района. Хорош его высокий остроугольный выступ над входом. Когда стоишь перед ним, здание напоминает цитату из фильма Эйзенштейна. Остроносый корабль желтого кирпича победно выплывает на Сибирскую.

А улица между тем уже совсем близка к своему устью. Туда мы и двинемся дальше, следуя тенистой аллеей сквера Победы. А пока мы идем, более чем уместно будет вспомнить балладу Владимира Лаврентьева об этом месте, каким оно было лет тридцать назад со всеми его реалиями и преданиями.

На Карла Маркса сквер Победы

был сущий рай для малышей.

Особенно, конечно, летом:

из школы выгнали взашей.

И все вчерашние запреты -

сегодня лишние уже.

Вдали от школьных сторожей

и слишком бдительных ушей,

кому мог показаться бредом

мат детский в восемь этажей.

Но стыд детишкам был неведом.

(Какой, простите, летом стыд?)

Кругом – роскошные кусты,

туда – нырнуть и затеряться

и в предвкушенье новых акций

жевать акации цветы

(Пермь – город срубленных акаций).

Налево – школьный монастырь.

дракону спящему подобный.

Направо – пенится в гудках

автомобильная река,

гремя булыжниками дробно.

[…]

Сюда стекалась и шпана –

(сплошные головные боли

для обучающихся в школе).

Бессилен был и старшина,

он – словно, пушка против моли,

хоть страшная, но все ж одна.

Шпана же в клепаных штанах

трясла копейки из детишек,

экспроприируя излишек.

[…]

Однажды здесь был найден труп.

Довольно странная картина:

уткнувши нос в трухлявый пень,

в кустах валялся Буратино?!!

Полуразвязанный ботинок ...

(другой уж кто-то снять успел).

И опер объяснял толпе –

толпа стояла, рот разинув,

что дело выглядело так:

мол, труп с Пьеро и Арлекином,

из ТЮЗа убежав в антракт,

не сняв ни грим, ни пелерину,

распили в скверике коньяк,

затем портвейна половину.

Не поделили балерину,

там, Артемона ли, Мальвину, –

и в драку вылился пустяк.

А те, полупустой бутылкой,

беднягу треснув по затылку,

ушли доигрывать спектакль.

Пока наряд искал, зевая,

в траве следы от каблуков,

труп протрезвел и был таков.

(Ну что ж, порой и так бывает

в стране чудес и дураков).

В те годы, не считая танка,

сквер представлял сплошной покос –

здесь многие держали коз.

На месте ГУВД и банка –

бараки, избы и времянки.

Все настежь, летом и в мороз,

и если начиналась пьянка.

то спозаранку и всерьез.

Все постепенно разрослось,

вширь, вглубь, снаружи и с изнанки .

Сквер, как притон, совсем зачах,

он – как лужайка у Конгресса:

пристойно и неинтересно.

Шпана гусарит при свечах ...

А ныне жители ворчат

из прилегающих подъездов:

мол, танк грохочет по ночам,

обстреливая мерседесы.

Баллада долгоиграющий жанр, за ее чтением мы и не заметили, как дошли до устья великой улицы Сибирской. Неспешно проструившись между двумя площадями, Карла Маркса и Театральной, между двумя театрами, Оперным и Кукол, между двумя скверами, Решетникова и Победы, между особняками Перми старой и нередко удачными инсталляциями новостроек, она вливается в площадь Карла Маркса. Площадь подперта стеной гарнизонного универмага, который прощальным аккордом завершает военную тему последнего отрезка улицы Сибирской.



Прогулка четвертая


НА СЛУДКЕ

- Ну-ка, братец, вези меня на Слудку!

А до Слудки кварталов двенадцать.

- Три гривенничка не пожалейте, барин!

- Да ты что, милый, ведь тут рукой подать!

- Подать-то подать, да кабы рукава, мотри, не лопнули…

Из старого пермского фельетона

Блуждая по Перми, кружа по решетке ее улиц, так просто выйти к реке, а потом вскарабкаться на один из семи прибрежных холмов, самый высокий, заросший со стороны реки тополями, яблонями, черемухой. Тот холм, что открывается справа въезжающим в город по Камскому мосту. Его часто называют горой Слудкой.

Слово «слудка» когда-то принадлежало исконному населению Пермской земли. Трудно сказать сейчас кому: коми-пермякам ли, чуди. Изначально оно обозначало «холм, возвышенность», и каждый из прибрежных холмов мог так называться. Слудок вдоль камского берега и сейчас немало: Дворцовая Слудка, Красная Слудка… Однако наша Слудка, похоже, была самой высокой из них. Наверное, поэтому на плане губернского города Перми 1823 года она гордо именуется «горой Слюдкой», присвоив себе название холмов-соседей.

Давайте прогуляемся по небольшому (между ул. Крисанова и Попова) району, прилегающему к Каме, иногда по старинке также именуемым Слудкой.

ОТ «ТОЧЕК-ТИРЕ» К ДОМУ ДЯДИ ВАНИ

Начнем движение от перекрестка улиц Крисанова и Коммунистической. Стоя на этом перекрестке, приходится слегка запрокидывать голову, чтобы оглядеть всхолмление Слудки: она громоздится сверху брежневскими высотками; чередуются 12-ти и 9-этажные дома. Чтобы пройти вдоль шеренги домов (длиной в три трамвайные остановки!), понадобится минут 15. Народ остроумно окрестил такую конфигурацию домами «точка-тире», и утверждал, что если рухнут шлюзы Камской плотины или шарахнет по Перми Америка ядерной бомбой, то упадут девятиэтажки, а двенадцатиэтажки останутся стоять, благодаря хорошему фундаменту.

Чтобы хоть как-то разнообразить скучный серый строй домов, у первой и последней девятиэтажки во времена развивающегося социализма были поставлены объемные трехметровые красные буквы, складывающиеся в лозунги «Партии Ленина слава» (металлические буквы у первой девятиэтажки) и «Наш труд Родине» (буквы фанерные у последнего дома). Последние, благодаря удобным для карабканья подпоркам, облюбовала для своих игр ребятня и постоянно гроздьями на них висела. И сильно переживала, когда буквы по политическим соображениям демонтировали в третью пятилетку перестройки. Зато теперь «точки» украшают разнообразные неоновые рекламные щиты. В самой последней от нас «точке» когда-то жил родоначальник рок-группы «Хмели-Сунели», пермский поэт и музыкант Евгений Чичерин. Кто-то из фанатов пару-тройку лет назад оставил на стене его дома графитти «Улица имени Чичерина».

Итак, мы забрались на Слудскую гору, прошли между «точкой-тире» (зашифрованным посланием инопланетянам) навстречу постоянному здесь сквозняку:

Знаешь про ветер, что вечно блуждает

Свищет разбойно на Слудской горе,

Вечно прохожим плащи задирает,

Между домами «точка-тире»?

Теперь прошагаем детский садик «Колокольчик» и здание банка, путешествуя по бывшей Торговой, ныне Советской улице. На углу перекрестка улиц Матросова (бывшей Ирбитской) и Советской – огромный тополь, один из самых больших на Слудке. В силу преклонного возраста он первый желтеет осенью. За тополем его ровесник – неплохо сохранившийся и недавно отреставрированный двухэтажный особняк начала ХХ века, из столь любимого пермскими строителями красного кирпича. Что там? Особняк был задуман как «Вдовий дом», где вдовы с детьми могли получить бесплатно пристанище. Мысль о его открытии пришла в голову вдове купца и пароходовладельца, «русского американца» Ивана Ивановича Любимова – Елизавете Ивановне; землю под постройку отвел город. Как все, что делалось по заказу семьи Любимовых, Вдовий дом был исполнен добротным и радующим глаз, проект его делался архитектором Василием Попатенко, одним из создателей здания Оперного театра. Сегодня здесь поликлиника противотуберкулезного диспансера.

Не так давно снесли безобразно щелястый, ощетинившийся гвоздями и потенциальными занозами забор поликлиники; новая прозрачная металлическая ограда создает ощущение удачи дизайнера-реставратора. В сумерках окна, словно храня верность style modern, таинственно светятся желтым и голубым цветом (плюс к обычным лампам дневного света включают ультрафиолетовые лампы).

За туберкулезным диспансером находится бывшее здание школы № 32, ныне второй корпус института культуры, в просторечии «кулька». Единственного, кстати, вуза Перми, сохранившего статус института, все остальные стали академиями и университетами. Здание покрашено в традиционно неопределенный, буровато-лиловый цвет. На капителях, украшающих псевдоколонны фасада, вырезаны все еще заметные буквы «КИМ» (Коммунистический Интернационал Молодежи), сохраняя память о комсомольцах – бывших хозяевах здания.

Когда-то здесь, на Слудке, как раз в здании с буквами на фасаде учился ныне московский писатель Анатолий Королев, автор изрядно нашумевшего романа «Эрон», романа «Дракон», повести «Голова Гоголя», известный эссеист, сценарист, лауреат итальянской премии «Пенне» и многих других. Слудка в конце 1970-х годов запомнилась ему – по сравнению с блистающим Компросом – какой-то «подслеповатой», из-за скудного освещения, видимо.

Еще в 1960-е школа славилась своим замечательным садом, где школьниками была высажена уйма разных цветов и садовых культур, замечательно прижившихся и разросшихся. Все это райское многообразие стало предметом черной зависти жителей частного сектора, когда-то проживающих в маленьких деревянных домиках по улице Матросова. Вот как раз на месте банка стояли три-четыре таких домика с деревянными воротами, украшенных резными деревянными солнцами. Их обитатели когда-то потихоньку в темное время суток перетаскивали богатства школьного сада в свои садики и огородики.

Новое здание школы (типовой проект 80-х, таких школ в городе около десятка) – в глубине, за «кульком». За школой сохранилась часть школьного сада, но сейчас ей весьма далеко до былого великолепия. На новом здании школы мемориальная доска ее бывшему директору – Григорию Александровичу Сборщикову. Жителям Слудки, поколениями учившиеся в 32-ой школе, он вспоминается абсолютно живым, как будто они только что повстречали на улице издалека заметную, знакомую высокую, нескладную даже фигуру с венчиком седых волос и услышали его неизменно участливый голос, расспрашивающий о делах и заботах.

Движемся дальше - приступаем к обходу стадиона «Энергия». Он был построен на месте вполне просторной Слудской площади, после революции названной площадью Коминтерна. Жители «точка-тире» стадионом гордились, активно занимаясь на нем легкой атлетикой (больше бегом трусцой) и волейболом-футболом-хоккеем-городками. С 1960-х годов сначала одна, а впоследствии две трибуны стадиона сделали его неоценимым для футбольных болельщиков. Зимой футбольное поле заливали водой, и жители Слудки имели неплохой каток с прокатом коньков, хоккейной коробкой и хриплой музыкой из динамиков. В выходной летний денек население домов возле стадиона могло проснуться, например… от хорового собачьего лая, потому что на стадионе традиционно проходили спортивные соревнования собак.

Сегодня стадион сменил владельца (принадлежит «Уралсвязьинформу»), постоянно модернизируется, оснащаясь крытым спортзалом, теннисным кортом и Бог еще знает какими благами цивилизации, позаниматься на нем физкультурой со стороны и бесплатно становится все более проблематичным.

За южной трибуной «Энергии» находится весьма примечательное здание лицея № 2 Пермского госуниверситета, также на рубеже XIX-XX веков построенное по плану архитектора Василия Попатенко. До революции в здании находилось VII начальное училище имени Александра II, а в недавние социалистические времена – школа № 13 для детей, отстающих в развитии (в просторечии «Школа Уральских Отличников»).

Говоря о здании лицея, местные жители обязательно упомянут идущий от него к Слудской церкви подземный ход. Рассказывают, что до революции в здании якобы была женская гимназия (или женский монастырь) и гимназистки (или монашки) по ночам потихоньку бегали по подземному ходу ставить в церкви свечки и замаливать грехи. Именно в этом переходе якобы отсиживались красноармейцы во времена захвата Перми Колчаком, а по другой версии были спрятаны (от тех же красноармейцев и от греха подальше) церковные иконы и утварь.

Огибая здание лицея, сворачиваем на Свердловскую улицу (бывшую Екатеринбургскую). Здесь, напротив корпусов детской инфекционной больницы, находится Слудский гастроном, в названии которого вкупе с названиями Слудской церкви и Слудской горы все еще сохраняется старое название слободки, местечка Слудки. Истории, связанные с гастрономом, болеепрозаичны. Гастроном №21, как сотни других магазинов, носил совершенно банальное название «стекляшки» до середины 1990-х годов, а затем в русле возращения старых имен сменил официальное наименование на «Слудский», которое прижилось, поскольку соответствовало расположению. Однако параллельно ему возникло у магазина еще одно имечко: Моника. Рассказывают, что здесь работала любимая народов продавщица Моника. Она никогда не отказывала особо страждущим налить стаканчик винца в долг. Ее уважали и никогда не подводили. По имени ангела-покровителя слудских выпивох прозвали и магазин.

Дойдя до улицы Орджоникидзе (бывшей Монастырской), свернем налево – так тянет кружить по улицам в райончиках, где еще сохранилась коротенькие (в два квартала, как Матросова и Свердловская) улицы. Но прежде посмотрим на зеленый забор между домами № 48 и 52 по Орджоникидзе. Там маячит загадочная табличка «Орджоникидзе, 50», и если рост вам позволит, вы разглядите за забором в глубине двора приличный современный коттеджик под черепичной крышей. На его месте когда-то стоял дом, где в начале ХХ века проживал «знатный в Перми голубятник» дядя Ваня Волков, любимый дядя Василия Каменского, подаривший начинающему поэту страсть к небу, птицам, полетам и Каме. Нетрудно представить вдохновленных родственников на крыше высоко над Камой, радостно свистящих жизни: «Восторжествует дядя Ваня, /Гоняя триста голубей».

СЛУДСКАЯ ЦЕРКОВЬ

Тот отрезок Орджоникидзе, по которому подходим к Слудской церкви, еще хранит в себе черты слободки Слудки, бывшей «новой деревни», застроенной после знаменитого пожара 1842 года. Старые деревянные дома с выкрошившимися некрашеными наличниками, остатками солярных кругов на покосившихся воротах, проглядывающие через тонкий слой асфальта остатки булыжной мостовой. И вот кораблем на повороте Орджоникидзе выплывает нам навстречу Слудская церковь.

История церкви довольно любопытна. Заложена Свято-Троицкая церковь на Слудской площади была в 1845 году на средства, оставленные по завещанию купца Егора Шавкунова. Егор Шавкунов, будучи городским головой в 1835-1838 годах, мечтал возвести церковь именно на Слудской горе, но согласия Синода на постройку церкви при жизни он не добился. Поэтому завещал своему сыну Петру Шавкунову, впоследствии также пермскому городскому голове, немалый капитал для осуществления заветного желания. В постройке церкви немалое участие принял также Пермский архиепископ – преосвященный Аркадий. Как выразился В.С. Верхоланцев, он «умел подчинять людей силою своего слова неотразимому влиянию и направлять их волю своеобразно своим архипастырским целям» и содействовал доведению дела до успешного завершения.

При советской власти церковь закрыли не сразу, а лишь после пожара 1926 года, когда сгорели четвертый ярус колокольни с красивым куполом и четыре маковки церкви. Закрытие было объяснено небрежением общины к благоустройству церкви. Верующие старожилы Слудки утверждают, что это был не пожар, а поджог, причем спровоцированный властями. В 1930-х годах в здании церкви разместили детскую колонию, однако в 1944 году церковь разрешили вновь открыть. Роспись ее восстановили художники Алексей Зеленин и Иван Туранский, ученики организатора первой в Перми частной школы рисования, выпускника Академии художеств Африкана Шанина.

Говоря об открытии церкви, слудские старожилы часто припоминают известное предание о явлении Сталину пресвятой девы Марии в 1943 году. Мол, тогда вождь услышал пророчество о необходимости открыть церкви, чтобы одержать победу. «И смотрите, после этого как раз перелом в войне наступил», - добавляют рассказчики.

Если наша прогулка совпала со временем окончания службы, то мы увидим, как много в церкви прихожан. Неудивительно. С того времени как здание Спасо-Преображенского кафедрального собора было передано Пермскому музею, до сегодняшнего дня Слудская церковь является кафедральным собором Пермской и Соликамской епархии. Кроме того, верующие утверждают, что именно в Слудской церкви присутствует особая атмосфера, люди испытывают чувство духовного подъема, несравнимое с посещением других церквей. Например, Феодосиевской, крытой, говорят, «ворованным золотом», восстановленной на «нечистые» деньги новых русских.

Между прочим, верующие стараются воздержаться от названия «Слудская» применительно к Свято-Троицкой церкви. Объясняют, что из-за созвучия со словом «случка». Покажется невероятным, но в городской молве, кощунственная этимология закрепилась и в рассказах встречается. Можно услышать такие вот реплики:

«Раньше там была площадка, где городские животноводы знакомили – случали – своих собак или лошадей. Отсюда и название»

«Слудская церковь так называется потому, что когда к власти пришли большевики, храмы были забыты, во дворе этого храма случали лошадей и поэтому назвали ее «Слудской». Большой грех».

Впрочем, по поводу названия Слудской церкви иногда можно услышать и такое: церковь, как и гору, назвали Слудской, потому что раньше под горой добывали слюду. Жизнь языка причудлива.

Если заглянуть за церковную ограду, можно разглядеть миниатюрный некрополь, на удивление уцелевший при социалистических временах: несколько могил особ церковного звания. Говорят, именно к этим могилам ведет подземных ход от лицея, и если отодвинуть одну из могильных плит – откроется проход.

Кстати, рядом с церковью (за некрополем) пользующееся дурной славой акушерское отделение Ленинского района; утверждают, что здание построено на «на костях», на месте бывшего за церковью когда-то обширного кладбища. Неприязнь к сему заведению (видимо, из-за делающихся там абортов) доходит до такой степени, что его называют «публичным домом» (10).

Проходим мимо здания воскресной школы, созданной по благословению Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II и архиепископа Пермского и Соликамского Афанасия. По воскресеньям дети прихожан (да и их родители) приобщаются здесь к православию. Именно в этом (опять краснокирпичном!) доме в начале ХХ века на горе Слудка была открыта Константиновская церковно-приходская школа.

Пройдя площадь, заполненную воркующими голубями, снова оборачиваемся – взглянуть на колокольню Свято-Троицкой церкви, в византийском стиле, сдержанную и гордую, глядящую из-под свинцового шлема. Говорят, на Пасху и на эту колокольню пускают всех желающих – «поликовать» в колокола.

«КАЛИФОРНИЯ» И «СРЕДИЗЕМЬЕ»

Где-то в хрущовках возле церкви находится мифический «явочный» или «вписочный флэт» – квартира Романыча, лидера движения хиппи.Люди, которые приезжали в Пермь автостопом, могли на таких вписочных флэтах переночевать, на них устраивались различные «квартирники» – междусобойчики сначала пермских хиппи, потом и прочих «неформалов». Квартира Романыча, по рассказам очевидцев, отличалась обоями, разрисованными от пола до потолка, и называлась Калифорнией. На вопросы, почему Калифорния, отвечали по-разному. Во-первых, для Перми характерны экзотические названия. Ннапример, другие флэты назывались: Скандинавия, Техас и т.п. Во-вторых, движение хиппи появилось именно в Калифорнии в 1960-е годы. В-третьих, в связи с культовой для 1970-х годов песней «Hotel California» группы «Eagles». Песня эта, как говорится, отражает внутренний мир русских хиппи, которые очень хотели в Калифорнию.

Чуть дальше по Орджоникидзе - церковь Нового Завета, относительно недавно, в 1990-х, образовавшаяся на Слудке. Она считается местом нечистым, но вовсе не по причине неправославной, баптистской веры. А потому что раньше в перестроечные годы в здании находилось казино, где «людей обжуливали». До революции в этом здании находился первый и единственный на Слудке кинотеатр «Аквариум», в советские времена ставший «Победой». А сейчас прихожане церкви жизнерадостно распевают псалмы по выходным дням (как говорят местные, у них службы, как дискотеки), издают неплохую газету и всячески облагораживают территорию около церкви.

Вновь сворачиваем налево и мимо церкви по улице Матросова выходим на улицу Окулова, бывшую Набережную. Теперь налево от нас видны корпуса завода «Телта», а прямо перед нами хлебозавод № 1. Год окончания постройки здания на фасаде – 1894. Впечатляет! Одно из немногих заводских зданий, уцелевших с тех времен. У проходной – киоск, где всегда можно купить свежий и даже еще горячий хлеб, пожалуй, лучший в городе.

Лет пять назад конкуренты хлебозавода попытались подорвать его авторитет. История с булочником Елисеевым повторилась до мелочей: хлебозавод обвинили в антисанитарии, де, по цехам бродят тараканы, даже в хлебе находят их. Заводчане посовещались и испекли огромного таракана из сдобного теста. Преподнесли его обидчикам, мол, если у нас в цехах и есть тараканы, то только вот такие.

Проходя мимо хлебозавода и завода «Пермалко» с магазином «ну самой дешевой водки в городе», мы попадаем к дворцу культуры Пермского телефонного завода «Телта». Именно здесь наряду со многими другими коллективами начинал свою деятельность пермский театр «У моста». Дискотеки дворца в 1980-х годах считались одними из лучших в городе. Однако дворец имел и печальную славу: слишком часто дискотеки плавно перетекали в разборки на улице и по соседству даже находили трупы. Окончательно подорвало репутацию дискотек «телефонки» беспрецедентное даже для конца 1980-х убийство милиционера (в форме и при табельном оружии!) пьяной молодежью.

Вдоль дворца тянется аллея березок, посаженных ветеранами Великой Отечественной, и еще недавно данью прошлому стояли несколько флагштоков. Когда-то флаги на них были красного цвета, но с приходом перестройки цвет актуальность потерял. И вот однажды жители микрорайона были несказанно удивлены, увидев на месте привычных красных флаги, переливающиеся всеми оттенками голубого цвета. С тех пор дискотеки в телефонке получили устойчивое название «дискотек сексуальных меньшинств».

Справа по Окулова тянутся все те же деревянные одноэтажные домики (когда-то среди них имелся единственный на всю Слудку «Конный двор»), слева сквер имени Гоголя, тоже печально знаменитый – именно в нем «обснимывали» простодушных после дискотек.

Далеко не каждый припомнит название сквера, а именно оно объясняет его происхождение. Сквер посадили в 1902 году к 50-летию со дня смерти Н.В. Гоголя, причем, саженцы белого тополя привезли на баржах из Казани. Огромные столетние деревья – лучшее украшение Слудки со стороны Камы. Их иногда называют «оленьими рогами» из-за четкого силуэта и светлой, серебристой коры. С каждым годом их становится меньше, а маленьких тополей в сквере почему-то не видно.

Крутыми спусками (немного экстрима в конце нашей прогулки не повредит) спустимся к реке. Набережный сквер когда-то, в 1961 году, стал красивейшим местом в Перми: на набережной появилась асфальтовая дорога, а склоны Слудки были озеленены и оформлены в виде парка. Теперь парк изрядно заглох, деревья в нем разрослись. Зато в густых зарослях поселилось множество птиц: славки, малиновки и соловьи, начинающие свои певческие фестивали в конце мая.

Почти под мостом (слева) видна полоса препятствий, проложенная когда-то курсантами ПВВКИКУ прямо посреди заросшего набережного сада. Теперь курсанты полностью уступили ее школьникам Слудки, а также любителям Толкиена и ролевых игр. Последние обжили полосу препятствий давно, устраивают там турниры на мечах, просто собираются почитать стихи, попеть, поговорить. Это место они назвали Средиземьем.

Пермский любитель Толкиена и ролевых игр в 2002 году нередко заявлял переписчику населения: «Я – эльф (орк, гном) по национальности». Кстати, жители Перми могут увидеть представителей этой экзотической национальности в «народных костюмах» (кольчугах, причудливых шлемах) на парадах, посвященных дню города.

В глазах фанатов великого авторского эпоса пространство Перми чудесным образом преображается, вмещая в себя реалии книжного мира. Кама становится Великим Морем, крутые спуски Слудской горы к Каме получают имена горных перевалов Зирак-Зигиль, Карадрас, Баранзибар и др. Впрочем, если бы мы спустились на набережную по подземному переходу, можно было рассказать о подземной Мории – царстве, где живут гномы. И прочитать надписи, которые оставляют друг другу эльфы, гномы, орки и хоббиты прямо на стенах перехода.

Слудка, Кама, Новая Кама, Кагановический район… Маленькое городское урочище. Место, где можно попытаться обхватами измерить вековой ствол белого тополя, пробежаться чуткими пальцами по старому наличнику, мысленно воссоздавая его узор, подобрать кованый изогнутый гвоздь «серебряного века». Увидеть великое в малом и ощутить гармонию обычного.


Прогулка пятая


ПО УЛИЦЕ ИМЕНИ ВРЕМЕНИ

Верхняя, Рождественская, Орловская, Нагорная, Покровская… Гуляли люди по одной и той же улице, а название ее менялось. Сообразно временам, нравам и кумирам. С 1920 года и по сей день улица носит имя вождя мирового пролетариата товарища Ленина. Она главная улица Перми, главная артерия в живом организме растущего города.

Всем вроде бы ясно, в честь кого и почему улица получила свое нынешнее имя. Но городская молва непочтительна к авторитетам, и поэтому у главной магистрали города помимо официального наименования появились неофициальные. Отдадим должное соленому народному остроумию, главную пермскую улицу именуют Лысиной, соответственно, Сибирскую (бывшую Карла Маркса) – Бородой. Более лестно звучит название улицы, мелькающее в космополитичной молодежной среде: 5-я авеню. Как в Нью-Йорке. Но что греха таить, каждому пермяку знакома и отнюдь нелестная репутация нашей авеню. В послеперестроечные времена улицу имени вождя облюбовали пермские ночные бабочки. Сей, более чем наглядный, факт мигом получил этимологическое обоснование. Улица, мол, названа в честь первой в Перми сутенерши – Лены. А еще острят, что представительницы древнейшей профессии не любят работать, поэтому «ленятся». Сообразно названию улицы.

В общем, что только не говорят. И хорошо. Ведь молва это вернейший знак неравнодушия, если не любви. На улице Ленина день и ночь кипит жизнь, и каждому пермяку хоть раз в день да приходится здесь побывать, или хотя бы пересечь главную городскую магистраль, следуя по своим делам. Здесь обосновались городские и областные власти, здесь наши главные театры, здесь лучшие магазины и кафе, уютные и стильные кофейни, здесь любимый старый кинотеатр, здесь, наконец, проходят все городские торжества. Словом, пойдем гулять по Ленина. Добираемся до трамвайной остановки «Разгуляй» и – вперед.

У ИСТОКОВ УЛИЦЫ

Впрочем, вперед получится не сразу. У каждой улицы должно быть начало. Начало улицы Ленина не очевидно: первое строение, открывающее ее привычную прямую стрелу, значится под счастливым номером 7. Так что приходится возвращаться обратно по дороге, круто уходящей влево от трамвайных путей к Егошихинскому оврагу.

К истоку улицы Ленина мы неторопливо идем вдоль деревянных заборов и домиков. Линялые занавески, огоньки герани на подоконниках, зеленые заросшие дворы. В глубине двора дома №6 мелькает большая причудливым зонтом раскинувшая ветви лиственница с плоской кроной, похожая больше на пинию, чем лиственницу. За рядом деревянных домишек видны черепичные крыши и стены новеньких богатых коттеджей. За Пермью старой – новая. Здесь улица односторонняя: проходим дом за домом в обратном порядке - №6, 5, 4, 3. Все. Номер второй, двухэтажный, с резными бирюзовыми наличниками, острым углом, как корабль, наплывает на нас. Он странно выстроен этот дом, не привычным прямоугольником, а трапецией. Но дальше улица незаметно переходит в дорогу и спускается вниз. Если не заблудишься среди гаражей, то скоро окажешься на дне Егошихинского оврага и, следуя поворотам старой разбитой булыжной дорогой, упрешься в металлический забор предприятия. Над забором вывеска: «Идея». Итак, в начале улицы – Идея. И пусть это всего лишь название мебельной фабрики. Началу улицы Ленина оно соответствует.

Возвращаясь обратно, пройдем через сквер с памятником капитану Василию Никитичу Татищеву, славному «птенцу гнезда Петрова». Он открывает тему памятников, для улицы Ленина особенно значимую. Вообще, Василию Никитичу везет на памятники, ими давно отметились Екатеринбург и Тольятти. Вот и Пермь к 280-летию обзавелась своим монументом основателю. Пермский вариант, скажем прямо, не самый удачный. Недаром непочтительная к авторитетам городская молва уже обогатилась выражением: «еще один мужик в плащ-палатке». Высказывание, впрочем, хоть и грубое, но даже в искусствоведческом смысле точное. Такие скульптуры в изобилии, как под копирку, ваяли в далекие 1960-70-е годы: революционные матросы, солдаты, рабочие, – все на одно суровое лицо. Было такое время. Но в лице Татищева еще одну слишком запоздалую реплику сурового стиля город получил аж в 2003 году. Благо если бы хоть реплика была добротной, но скульптура сделана явно наспех. Присмотревшись, обнаруживаешь, что с исподу Василий Никитич плоско срезан, и правая нога в ботфорте как бы приставлена к этому плоскому срезу. А поскольку левая теряется в складках плаща, создается впечатление, что стоит наш Татищев на одной ноге, как боцман Сильвер из «Острова сокровищ».

Зато у памятника шумная история. Вокруг его сооружения в Перми разгорелась бурная, переходящая в публичные акции, общественная полемика: каким быть Татищеву и где ему стоять. Победил, как водится, наихудший вариант. У подножия памятника красуются маленькие пушки и пирамидки пушечных ядер. Неизвестные злоумышленники эти ядра систематически уворовывают. То ли кто-то таким экстремистским образом выражает эстетический протест, то ли тривиально сдают ядра в металлолом, отчаявшись найти бутылку водки, якобы замурованную на счастье в жерле одной из пушечек, как на беду памятнику плоско пошутила одна из местных радиостанций.

Принято считать, что Татищев основатель Перми. Он стоит на высоком постаменте с развернутым планом с руках и смотрит в перспективу открывающейся перед нами улицы Ленина. Следуя направлению его взгляда, мы выходим на перекресток Ленина и Клименко. До недавнего времени здесь можно было увидеть единственного бесспорного ровесника давней истории Разгуляя. Слева в глубине дворов по четной стороне улицы зеленой тучей клубился раскидистый дуб. Но сначала его взяли в асфальтовую осаду платной автостоянкой, открытой на месте снесенных деревянных домов по Клименко, а потом и вовсе срубили. Теперь здесь на глазах уступами растет громада нового кирпичного жилого массива с четырьмя каскадами прямоугольных колонн, придающих физиономии строящегося дома неожиданные черты египетского храма, вроде комплекса Абу Симбел.

Напротив египетского строения, под счастливым номером выступает таких же прямоугольных очертаний портал типового кирпичного здания, какие строили в начале прошлого века для учебных заведений. Такое же точно досталось школе №7. Здесь же, по Ленина, 7, размещается музыкально-педагогическое училище имени Д.Б. Кабалевского. Окрашенное в мутно-розовый цвет, с серыми рельефно выступающими деталями обильного кирпичного декора, оно напоминает о временах сравнительно давних. В верхней трети высокого прямоугольного портала – широкая площадка, еще недавно гладко оштукатуренная. Но штукатурка отслоилась, осыпалась и в просвете, напоминающем формой верхнюю половину Южной Америки, по сколотым торцам кирпича, ясно читается давняя и неистребимая надпись: «…тефанов … ское… нача … илищ…». Да, здесь было Стефановское городское начальное училище, и время не стерло его память. Это образ улицы Ленина: под одним временным слоем скрывается другой. Палимпсест. Переходя из квартала в квартал, мы переходим их эпохи в эпоху.

Училище выстроил для города архитектор В.В. Попатенко в 1912 году. С тех самых пор здание неизменно остается колыбелью образования. В 1920-е там была школа ФЗУ № 1, потом железнодорожная школа № 2, еще позже средняя школа № 95, а с 1966 – музыкальное училище. Так начинается характерная для улицы Ленина тема просвещения. С ее вариациями мы будем встречаться едва ли не в каждом квартале.

Кстати, имя Кабалевского училище получило не случайно. Дмитрий Борисович представлял Пермь в Верховном Совете народных депутатов СССР и много сделал для развития музыкального образования в нашем городе. Композитора в Перми чтили. Его выразительный портрет написал наш прославленный художник Евгений Широков. Однако преподавателям училища вовсе не кажется, что и по сей день по кабинетам с дореволюционно высокими потолками бродит дух маэстро. Они обеспокоены более насущными заботами. Сказывают, что давным-давно в здании завелся какой-то инфекционный грибок, который обостряет все болезни. Так, у работников училища астма проявляется ярче, чем у других пермских жителей. И как только ни выводили эту заразу! Все попытки оказывались безуспешными. Считают, все потому, что дом построен вопреки природным стихиям. Мол, его фундамент заложен на месте речушки: подземные воды пришлось сковать, а теперь они мстят людям грибком. Как бы здание ни «дезинфицировали», грибок все равно когда-нибудь проявиться...

Перед дальней дорогой стоило бы подкрепиться. Поэтому ретро бар под вывеской «У Ильича»: черный известинский шрифт на фоне алой звезды оказывается как нельзя кстати. Он занимает угловую переоборудованную квартиру на первом этаже соседнего с музыкальным училищем дома. Интерьер бара представляет пестрое собрание знаков советской культуры с вкраплениями супрематического Малевича в оформлении: много красной и черной геометрии. Забавно рассматривать висящие на стенах, расставленные вдоль стен и по подоконникам пионерские горны и барабаны, вымпелы победителей социалистического соревнования, древнюю пишущую машинку, портретики и портреты вождей. В окружении этих игрушечных вещиц почти инфернально выглядит громоздкий черный мотоцикл неизвестно каких советских десятилетий.

Так же любопытно пролистывать меню, которое вам предоставят любезные и быстрые официантки в белоснежных блузках и алых пионерских галстуках. Сочинители меню изрядно поупражнялись в остроумии, придумывая стильные названия для обычных блюд. Здесь вы найдете жюльен из языка под названием «Троцкий и Кº», воздающий должное ораторскому дару вождя революции, судака, запеченного под сыром или «Утеху Чапаева», а также рулет из судака и свинины «Молотов-Риббентроп». Есть еще «Кремлевская елка» и много чего еще, но назвать блинчики с красной икрой «Красным террором», а со сгущенкой – «Белым», это, согласитесь, уже слишком. Впрочем, читать меню, по меньшей мере, забавно, а заказать можно хотя бы чашечку кофе под собственным его именем. Феликс Дзержинский каслинского литья бросает нам вслед с подоконника проницательный взгляд.

Но кофе бодрит, и мы можем с новой энергией продолжать прогулку по главной улице Перми. Выйдя из кафе, обратим внимание на здание, в котором оно расположено. Еще одно свидетельство былых времен, оно достойно интереса. Четырехэтажный, светло-оливкого цвета каменный дом с полногабаритными квартирами напоминает о временах, когда начинала отстраиваться новая, советская, Пермь. Это была одна из новостроек 1920-х годов. Дом спроектировал архитектор Л.Н. Златогорский. Говорят, здесь же он и поселился.

Выйдя на перекресток Ленина и Островского, стоит присмотреться к зданию по Ленина, 11. Трехэтажное, окрашенное в светло-розовый цвет, оно выделяется странным сочетанием плоско обрубленного третьего этажа и скучных прямоугольных оконных проемов со стройными парами белых пилястр под пышными ионическими капителями, которые ритмично рассекают фасады первых двух этажей. Что-то нелепое есть в этом сочетании убогой функциональности коробки здания с пышным декором полуколонн. Впечатление не обманывает. Перед нами жалкие остатки одного из красивейших зданий Перми – церкви равноапостольной Марии Магдалины. В конце XIX века на многочисленные частные пожертвования ее возвел Александр Турчевич, автор лучших построек Перми конца XIX начала XX века. Церковь была построена при «убежище» для детей, оставшихся без попечения родителей. Рядом был интернат, где около сотни сирот получали начальное образование и обучались различным ремеслам. Отсюда вышел замечательный пермский художник Алексей Зеленин.

Судьба здания была печальной. В 1936 году снесли колокольню и купол церкви, спрямили арочные оконные проемы и сбили их наличники, уничтожили великолепные фронтоны, и нахлобучили третий плоский этаж. В «рационально» перестроенное здание въехал нефтяной техникум. Сейчас здесь размещается Институт экологии и генетики микроорганизмов Уральского научного центра РАН. Обратили бы по-соседски внимание на пресловутый грибок в музыкальном училище.

Поглядывая мимоходом на четную сторону улицы, видим наводящий тоску деревянный забор с рваными афишами. За ним – грязные сараи и полуразрушенные дома довершают удручающую картину губернского города N. Но это временно. Пермь строится.

Поэтому мы поспешим пройти к одному из знаменитейших домов по улице Ленина – Дому Грибушиных. Едва ли не каждому жителю Перми известно это здание, расположенное по Ленина, 13, и, может быть, благодаря мистическому порядковому номеру окруженное ореолом таинственности. Сам внешний облик особняка словно запрограммировал его будущую судьбу. Плоскости стен, карнизы, капители пилястр, глухой парапет, флагштоки, решетки ограды, наличники окон – все покрыто лепниной и подчинено прихотливому ритму вьющихся линий. Ключом архитектурно-декоративной композиции дома стала именно эта классическая линия стиля модерн, похожая на росчерк пера или взметнувшийся кнут, - знаменитая линия Орта. Ощущение неустойчивости, отсутствие монументальности и некое предчувствие неожиданности придают эти признаки живописного модерна пермскому особняку.

Не было у здания постоянства и в хозяевах. По данным Елены Александровны Спешиловой, дом был возведен в 1907 году по проекту Александра Турчевича. Но следов проектной документации на строительство здания не обнаружено. Известно лишь, что участок земли с деревянным домом, на месте которого построен нынешний особняк, прежний владелец наследственный польский дворянин И. А. Поклевский-Козелл продал С.М. Грибушину в 1905 году. Немалые по тем временам деньги, 25 тысяч рублей, пришлось заплатить за участок.

Зачем понадобилось строить такой кружевной дом чай-сахарному королю Грибушину? Сейчас уже только один Бог ведает да людская молва пытается объяснить. Говорят, будто бы он построил особняк для молоденькой девушки, в которую влюбился без памяти. Девушка была не из богатых и не приняла слишком роскошного подарка. Она попросила подарить ей другой, поскромнее, но с одним непременным условием, чтобы новый дом был поблизости. Так, с тайнами грибушинского особняка оказался связан и дом напротив (Ленина, 16а) – голубовато-зеленый с белыми колоннами. Именно его якобы построил Сергей Михайлович для своей возлюбленной. Сейчас там находится детсад № 26.

Как истинная легенда улицы Ленина особняк имеет несколько имен. Такие из них, как «дом с человечками» и «дом с ангелами» связаны с самой запоминающейся деталью внешнего его убранства – женскими ликами. Предполагают, что в романе Бориса Пастернака «Доктор Живаго» грибушинский особняк стал прототипом таинственного «дома с фигурами». Как видим, логика номинации и у художника, и в городской молве, остается единой. Маски идеализированных женских лиц – маскароны – молча смотрят с капителей пилястр и композиций парапетов на каждого прохожего и притягивают внимание.

Но вернемся к истории особняка. В 1915 г. С.М. Грибушин умер, а дом достался его жене – А.Н. Грибушиной. Позже, на волне революционных перемен здание национализировали, и вот тогда начались его перемены участи. То здесь открывали гарнизонную офицерскую лавку, то губернскую музыкальную школу, то военный госпиталь в гражданскую войну. С 1921 года в бывшем особняке открыли детское отделение туберкулезного диспансера, потом, и уже надолго, детскую городскую больницу. И здание заболело – переняло все болячки лечившихся в нем детишек. Шли годы, и оно день ото дня ветшало и старилось. «Дом с фигурами» начал превращаться едва ли не в развалины. Его стали считать несчастным. В первую очередь, конечно, из-за номера. Говорят, что вроде бы в советское время дом пытались ремонтировать, да только безуспешно. Всякий раз, как только покрасят стены, на следующий день опять все осыпается. Тут к ремонту подключились ученые. Они якобы придумали чудо-состав, благодаря чему лепнина сейчас и держится.

Настоящее же преображение бывшего купеческого дома произошло лишь в 1998 году. Тогда, 14 июля, пермяки стали свидетелями торжественного мероприятия, посвященного открытию восстановленного памятника архитектуры. Реставрацию проводил научный центр Уральского отделения Российской академии наук, ставший хозяином здания в 1987 году. Теперь грибушинский особняк официально именуется «Домом науки». Сегодня, если зайти во двор особняка, можно увидеть два крыльца, одно из которых ведет в институт технической химии, другое – в институт экономики. Оба учреждения являются пермскими филиалами Уральского отделения РАН.

Но, кроме того, в конце XX века в «дом с человечками» наконец-то вернулись музы, как это и было при его первых хозяевах, покровительствовавших искусству. Особая акустика залов позволяет музыкальному объединению «Классик» проводить здесь популярные музыкальные вечера.

Порядком устав от всяческих тайн и недомолвок, мы пройдем мимо серого остановочного комплекса и замедлим свой шаг перед четырехэтажным домом светло-желтого цвета, стоящим на углу Ленина, 15 и Горького, 17. Хотя если бы мы совершили такой же путь в конце XIX в., то наткнулись бы на деревянное одноэтажное строение с мезонином. 18 октября 1896 г. здесь открылась образцовая церковно-приходская школа. Сами воспитанницы старших классов Епархиального училища проводили в школе уроки. К 1930-м гг. XX в. на этом месте стоит уже двухэтажное здание, чем-то напоминающее пригородную усадьбу. А если мы заглянули бы внутрь, то увидели бы там медленно прогуливающихся студентов в блузах, перепачканных красками. Да, раньше здесь был художественный техникум. Ужасная участь постигла здание в 1931 году: в декабре оно сгорело. Но уже в начале 1938 газета «Звезда» известила пермяков о строительстве на месте пожара так называемого Дома коммунальника.

Во время советской власти дом, действительно, был многоквартирным. Потом он превратился в обычный жилой, но до сих пор в его стенах можно встретить некоторых из тех, кто первым поднимался по лестницам и вдыхал запах свежевыкрашенных оконных рам. Пенсионер Т.Л. Касич, бывший учитель, с большой охотой за чашкой душистого чая поделился своими воспоминаниями детства. Он рассказал, что после войны детишки из этого дома, как настоящие тимуровцы, собирались вместе, репетировали, а потом давали концерты для раненых, лечившихся в госпитале, расположенном рядом с домом. Однако это было слишком давно, и пермяки не помнят (а скорее, не знают) истории четырехэтажного памятника. Они побегут навстречу дому, если им вдруг понадобиться сшить себе костюм. Сначала они зайдут в торговый дом «Зингер», а пуговицы, замки, крючочки и прочую мелочь купят в магазине швейной фурнитуры «Кнопфель».

Чтобы узнать историю следующего здания (Ленина, 17) нам придется вновь воспользоваться воображением и переместиться в конец XIX века, а точнее в 1875 год. Именно тогда в Перми открылась центральная фотомастерская. Александр Александрович Якунин, владелец дома и ас фотодела, развернул в нашем городе настоящий бизнес. Ну, представьте, кто в те времена не мечтал увидеть свое лицо на бумаге! И качество печати у Якунина было отменным, ведь работал он в лучших традициях фотографии Федорова, и даже помощника себе из Петербурга привез – специалиста Бурденкова. Кадры, сделанные им, были по достоинству оценены всеми жителями Перми, а в 1896 году на Нижегородской ярмарке работы Якунина получили бронзовую медаль.

С приходом советской власти мастерскую прикрыли, а в 1975 и вовсе снесли. Сейчас на месте дома – корпус вычислительного центра Госбанка.

ОТ ТЕАТРАЛЬНОГО СКВЕРА ДО КОМПРОСА

Все! Теперь точно пришла пора отдохнуть! Тем более что впереди просторный театральный сквер с уютными скамейками, стоящими под склонившимися кронами деревьев, что защищают от жары летом и встают на пути у злющих январских ветров. Весь парк разделен на треугольные сектора, берущие свое начало от центральной аллеи. С улицы Ленина, а точнее от трамвайной остановки «Почтамт», мы спустимся по ступенькам и сразу же выйдем на эту аллею. Вдоль нее стоят невысокие фонари. Их желтоватый цвет рождает в парке по вечерам самые разнообразные тени. А рядом со входом стоят три огромных уличных фонаря, словно опавшие одуванчики или скелеты от зонтиков.

В перспективе аллеи, почти в центре театрального сквера, на высоком постаменте с 1954 года возвышается темная массивная фигура самого Владимира Ильича Ленина, давшего имя и нашей улице, и улицам сотен других городов и городков созданной им необъятной страны – СССР. Так что не только мы, но в каком-то смысле вся страна жила на улице Ленина. Правда, в отличие от множества других городов, Пермь имела и имеет все-таки более прочные основания для этого памятника, одно биографическое, другое – мистическое. Биографическое состоит в том, что в Перми некоторое время жил и работал дед будущего вождя Александр Бланк с дочкой Машей, в будущем Марией Александровной, мамой Владимира Ильича. Кстати, дед Ленина работал в мужской гимназии, что прямо напротив театрального сквера по Сибирской. А мистическая причина иметь в Перми памятник вождю заключается в том, что на севере области во Всеволодо-Вильве на заводах вдовы Саввы Морозова работал в предреволюционный год молодой и очень талантливый ученый, биохимик Борис Збарский. Именно он окажется причастным к разработке уникальной технологии бальзамирования усопших, благодаря которой тело вождя пребывает нетленным.

Вот мы и оказались шаг за шагом у подножия статуи. Она высится над нами очеловеченным утесом, и этому произведению искусства скульптуры нельзя отказать в выразительной силе. Статую изваял известнейший советский скульптор Георгий Нерода, специалист по изображению вождя. Скульптурный портрет Ленина его работы еще в 1925 году был одобрен специальной комиссией в качестве официального образца. В своих воспоминаниях скульптор рассказывал, что лепил модель почти с натуры. Благодаря содействию наркома просвещения А.В.Луначарского в его руках оказалась кинопленка, снятая при жизни Ленина. Прокручивая ленту, он останавливал выразительные кадры и делал зарисовки как бы вживую.

Подойдем к памятнику, помолчим. Отчетливые складки лица, чуть откинутая голова, знакомый жест руки с зажатой в ладони кепкой. Вся крупная и сильная фигура вождя властно захватывает внимание, пробуждая знакомое каждому небудничному чувство доверия к основам нашей жизни, заложенное вдохновенной ленинской мыслью.

Вот как описывал чувства вызываемые монументом автор добротного и интересного путеводителя по Перми советского времени. Но рядом с публичным языком газет и других официальных текстов всегда, также как в мифологии бывают неразлучны трикстер с демиургом, соседствовал ироничный, склонный к пародии, подвижный и мало заботящийся о правдоподобии язык городских быличек, слухов, анекдотов и острот. В стихии городской молвы с памятником Ленина связаны самые невероятные события. Говорят, что когда монумент был установлен, обнаружилось, что у вождя две кепки: одна в руке, а другая на голове – скульптор вроде бы недосмотрел. Тогда в ночь перед самым открытием отрядили двух отважных и надежных рабочих-верхолазов: один стесывал зубилом кепку с головы вождя, другой полировал голову, заглаживая царапины, оставленные зубилом. Рассказывают еще о снайпере, который накануне следования через Пермь Леонида Ильича Брежнева якобы отстреливал голубей, непочтительно пачкавших статую. Голубей отвадили, но памятник все равно пришлось мыть, он весь оказался в пятнах невинной птичьей крови. В общем, сплошная небывальщина. Иные же остроумцы изощряются в поиске точек зрения, с которых вид статуи приобретает самые неожиданные подобия. Словом, чего только не придумают.

А вокруг монумента – зеленое цветущее море сирени, лип и яблонь. Здесь хорошо. Атмосферу уюта создают голубые ели перед входом в сквер. Своими широкими ветвями они стараются отгородить его от шума автомобилей и трамваев. А еще здесь всегда слетается много голубей, важно расхаживающих в поисках пищи или нахохлившихся от мороза. Под елями есть скамейки – одно из любимейших мест времяпрепровождения пермской неформальной молодежи. Многие подростки представляют парк как кусочек Питера, а значит, в нем оживают песни Цоя, Гребенщикова, Шевчука…

В парке живут голуби. Местом жительства птиц стали не только карнизы театра, но и выступы двухэтажного здания по Ленина, 30, что напротив трамвайной остановки. Там, на первом этаже, расположилась аптека № 258, а все остальное пространство занимает городской центр коррекции зрения.

Этот дом наверняка помнит разговоры времен отечественной войны 1812 года, ведь именно тогда в нем открылась Пермская губернская (земская) аптека. В 1812-ом еще деревянные стены впитывали запахи лекарств, и лишь в 1841 году дом был перестроен в каменный. Старинный особняк, каким его видели жители города в XIX-XX вв., к сожалению, не может сейчас покрасоваться перед нами: у здания – памятника архитектуры – сбили наличники. Да и салатный цвет здания не способствует его восприятию как старинного объекта.

Засмотревшись на голубей в парке, мы не заметили пермский почтамт (угол Ленина, 28 и 25-ого Октября, 9). Отличающееся массивностью от предыдущих особнячков светло-розовое трехэтажное здание всегда полным-полно людей. В канун Нового года здесь просто не продохнуть, столько людей спешат отправить открытки и телеграммы. Трудно представить, что когда-то, с 1894 по 1897 год, в двух комнатах первого этажа дома, выходящих окнами на улицу Ленина, размещалась коллекция краеведческого музея, и люди ходили еле слышно, на цыпочках. С конца XIX в. в здании, которое было тогда двухэтажным и изящным, располагалось акцизное управление. В 1930 г. от прежней красоты дома не осталось и следа: реконструкция породила надстройку и, видимо, убила его уникальность. Но пермяков не особенно удручало это обстоятельство, ведь с 15 февраля 1934 года на Главпочтамте стала функционировать первая в городе АТС.

Настоящим рогом кулинарного изобилия в Перми был когда-то Центральный гастроном, что на углу Ленина и Сибирской. Известный среди молодежи как ЦГ. Да и театральный сквер – место своих сборищ – пермские неформалы по смежности назвали ЦГ.

До недавнего времени, когда в городе и в помине не было продуктовых торговых монстров вроде «Семьи» и «Вивата», ЦГ был первым и лучшим гастрономом. Его золотая эпоха пришлась на 1960-годы, когда советская жизнь еще отличалась относительным продуктовым разнообразием, и слово «дефицит» не вошло в повседневный лексикон. Тогда в ЦГ был самый широкий выбор продуктов и всевозможные деликатесы. Какое детское сердце мог оставить равнодушным второй кондитерский этаж, где давали весовое мороженое, настоящий пломбир, вкуснее которого не было во всем свете. Ароматные холодные шары белоснежного лакомства продавщица, сама вся в чем-то белоснежном, крахмальном, извлекала неуловимо волшебным движением из больших алюминиевых бидонов и выкладывала горкой в стальные креманки на высоких ножках. Тут же стояли круглые мраморные столики, высокие – для взрослых, пониже – для детей. Поесть пломбир в ЦГ. Это был ритуал. 19 копеек 100 граммов. Но можно было взять 200! Даже тогда из заветного полтинника оставалось на билет в кино и два стакана газировки без сиропа. Полтинники образца 1961 года были практически неразменными.

Но дальше. На перекрестке Ленина и Сибирской – по нечетной стороне улицы – стоит массивное здание Администрации города. Там же расположились и Пермская городская избирательная комиссия, и Пермская городская Дума. Вся городская власть. Когда-то это было двухэтажное кирпичное строение, обязанное своему появлению на свет (в 1820 году) архитектору И.И. Свиязеву. До революции в нем находилась казенная палата, где когда-то служил мелким чиновником писатель Федор Решетников, прославившийся в русской литературе своим страшным очерком «Подлиповцы» о камских бурлаках.

С решетниковских времен здание Казенной палаты неоднократно перестраивали, наиболее основательно в начале 1930-х, когда были надстроены еще два этажа, и здание приняло свой современный облик. Последний штрих в его биографии – открытие ресторана «Татiщевъ» в цокольном этаже. В фойе, как и полагается в фешенебельном ресторане в русском духе, стоит чучело медведя с разверстой пастью.

Со строения по Ленина, 25, в прошлом принадлежавшего купцу А.Г. Каменскому, начинается квартал бывших доходных домов. Самые примечательные из них были известны как усадьба купчихи М.Т. Киселевой (Ленина, 27) и дом купца Д.С. Степанова (Ленина, 38). Сегодня – чего только нет там! И турагенство, и комитет по физической культуре и спорту, и кофейня. Перечислять можно до бесконечности!

Но посмотрим на четную сторону улицы. Под круглым номером 40 выделяется каким-то чудом сохранившийся в центре города нарядный одноэтажный особнячок в 4 окна, где сейчас располагается «Пермское бюро недвижимости», а ранее квартировала пермское отделение федерации бокса. Но речь, собственно, не об этом строении, а о том, что уже исчезло. Слева от этого дома в 1960-е стояла деревянная резная будка под конической крышей знакомая всей окружной детворе. Здесь торговали мороженым в вафельных стаканчиках, а иногда даже эскимо – холодные цилиндры в серебряной фольге.

Ну, а далее по четной стороне улицы располагается одно из самых памятных исторических мест Перми – кинотеатр «Триумф». Сюда на протяжении уже почти века спешат люди – посмотреть кино. Они переживают вместе с героями лент, сочувствуют им, плачут, смеются… В 2013 году пермяки будут отмечать столетие с момента открытия первого в городе специализированного здания кинотеатра, причем его внешний вид спустя век остался прежним. Многие удивятся: «Как это так?». На этот вопрос отвечает судьба его реконструкций.

Особняк по Ленина, 44 некогда принадлежал Вере Павловне Журавлевой. В 1902 г. от нее в Пермскую городскую думу поступила заявка на возведение каменного двухэтажного пристроя к полукаменному зданию по Покровской улице. В начале XX в. здесь располагались контора и главный склад музыкальных инструментов И.М. Журавлева. По этому адресу также был открыт писчебумажный магазин А.А. Шиляевой. А в 1913 дом Журавлевых перестроили для электротеатра. Здание расширили на два окна на втором этаже, а внизу устроили тоннель, примыкавший к дому Демидова (Покровская, 46). С левой стороны дома две двери вели к широкой лестнице, которая была поделена на две части толстым канатом. По одной половинке лестницы публика заходила в кинотеатр, а по другой выходила. К 1932 г. «Триумф» приобрел новый внешний и внутренний вид, но главное – там появилась первая стационарная звуковая установка. Пермяки 30-х гг. XX в. смотрели первые звуковые фильмы: «Златые горы», «Броненосец Потемкин», «Чапаев», «Путевка в жизнь», «Мы из Кронштадта». Уже в 1936 г. сюда стали ходить и маленькие ребятишки – в кинотеатре стали показывать фильмы для детей. Правда, тогда (с 1933 г.) это был кинотеатр «Художественный».

В 1957 году в кинотеатре произошло событие – в канун 40-летия Октября пермяки посмотрели здесь первый широкоэкранный фильм. В том же году по проекту архитектора Д.Я. Рудника была произведена реконструкция здания. Реконструировалось оно и в 80-х годах. И только в конце XX в. кинотеатру вернули первоначальный вид, а вместе с тем и прежнее победоносное название – «Триумф». Кинотеатр «Триумф» – одно из самых красивых зданий по Ленина на начало XXI века: выполненное в кофейных и бежевых тонах оно удачно вписывается в архитектурно-эстетическую атмосферу улицы.

Возвращаемся на нечетную сторону. На Ленина, 29 нас встречает памятник архитектуры XIX в. С 1975 года здесь размещается Пермский государственный институт искусств и культуры. А до этого… А до этого было много чего, ведь история здания уходит корнями в середину XIX столетия, и что только оно не видало на своем веку. Сначала здесь был двухэтажный просторный барский особняк, построенный советником казенной палаты В.В. Парначевым. Но вот в чем была знаменательная подробность: особняк бы сооружен из кирпичей сгоревшей в 1842 году мужской гимназии. Так что память этих камней предопределила будущее. Особняк был куплен духовной семинарией для размещения здесь духовного училища. Училище росло, расширялось и перестраивалось, приняв к концу XIX века свой современный вид: стройный и торжественный, пропитанный духом классицизма.

После революции духовное училище, разумеется, закрыли. После этого случилась темная и страшная, благо совсем краткая страница в истории здания. В колчаковское время здесь разместилась контрразведка. В подвальном помещении пытали и расстреливали людей. А потом здание снова вернулось в русло просветительской традиции. Здесь размещался рабфак, потом ряд техникумов. В 1938 году, когда Пермь вернула статус областного города, здание занял горсовет. Но от судьбы не уйдешь. С 1975 года здесь вновь учат и учатся. Впрочем, какие еще повороты возможны, не предугадать.

Перейдя через бывшую Оханскую, встречаем еще одно учебное заведение – славную по всей Перми математическую школу, а ныне гимназию № 17. В прошлом это строение тоже было связано с просвещением – здесь располагалась торговая школа. Мысль о создании в Перми коммерческого учебного заведения принадлежала Н.И. Великосельцеву – члену общества приказчиков. Владелец дома, пермский купец-предприниматель Михаил Иванович Любимов, уступил в 1898 г. строение городской Думе под школу за 40 тысяч рублей. И тут же 25 тысяч передал на содержание и перестройку здания. Затем еще 25 тысяч рублей пожертвовала жена его брата – Елизавета Ивановна Любимова. Так, благодаря стараниям династии пермских благотворителей Любимовых 2 сентября 1901 года состоялось открытие школы.

Для перестройки здания Великосельцев пригласил архитектора А.И. Ожегова, и к 1903 г. все работы были завершены. При школе тогда создали товарный музей и лабораторию. Учащиеся изучали коммерческую арифметику и географию, русский и иностранные языки, товароведение, историю и даже рисование. Дети всех сословий посещали занятия: дворяне, мещане, крестьяне, служащие…

По Ленина, 48 нас поджидает очередное учебное заведение и с ним развивается тема просвещения, во многом определяющая звучание улицы Ленина. Здесь расположился административный корпус Пермской фармацевтической академии: у входа в здание каждый рабочий день кучкуются студенты в белых халатах и колпаках. Многие из них и не подозревают, что учатся в освященном некогда месте: в трудном 1941 году академия поселилась в здании бывшей Рождество-Богородицкой церкви.

Одноэтажная церковь, построенная в конце 1789 г. благодаря городскому главе В.Г. Лапину, называлась тогда Владимирской. В народе же ходило другое имя – обетная. Сказывают, что Лапин был знатным торговцем и вел дела не только в России, но и в заморских странах. Однажды, путешествуя по какому-то южному морю, корабль его захватила буря, все спутники Лапина погибли, а он был выброшен на пустынный берег. Очнувшись, Лапин понял, что находится один на необитаемом острове, и только образок Пресвятой Богородицы чудом уцелел у него на груди. В горячей молитве обратился он к Матери Божьей и дал обет, что если вернется в родной город, то построит каменный храм в честь Владычицы Богородицы. И вскоре, действительно, мимо тех земель проплывал корабль, и Лапин был замечен и спасен. Вернувшись в Пермь, он исполнил обещание.

Все пермяки, независимо от вероисповедания, приходили полюбоваться на нарядную церковь, ведь это было второе каменное здание Перми. В Рождество-Богородицкую ее переименовали в 1810 г. А через шесть лет по проекту архитектора П.Т. Васильева было завершено строительство главного придела верхнего этажа. Представляете, как выглядела колокольня со шпилем на фоне одно- и двухэтажной застройки: 53 метра. И вот эту-то гордость пермского люда варварски стерли с лица земли. В 1928 году церковь закрыли, а позднее убрали купол и разобрали колокольню. Сегодня лишь алтарный полукруглый выступ напоминает о бывшей церкви. В XX веке началась новая судьба здания, никак не связанная с религией: до войны здесь размещался стоматологический факультет Пермского медицинского института, а потом и фармакадемия.

Но дальше. А дальше нас поджидает оглушительная архитектурная и языковая какофония. Рядом с корпусом фармакадемии в квартал врезалась диссонирующая с окружающей застройкой безликая стеклянная высотка, на крыше которой водружено за километр видное загадочное синее имя: ВИТУС. Ранее здесь красовалось другое, но тоже синее: ОLIVETTI. Какое слово появится следующим? Может быть, вот так, частями, передается какое-то тайное послание? Рядом с высоткой криволинейных очертаний здание торгового центра. Его зовут: ВУСАЛ. Говорят, это по-азербайджански. В общем, уголок футуристических языковых экспериментов. Продолжая тему имен, посмотрим на противоположную сторону улицы. За забором заканчивается реконструкция издавна здесь стоявшего кафе. Вырисовывается сложная геометрия пересекающихся объемов: зеленое стекло и камень, массивный портал, акцентирующий вход, спираль пандуса, восходящего к второму этажу. Говорят, здесь будет фешенебельный ресторан. В 1970-е годы здесь было кафе под названием «Юность», в 1990-е кафе преобразовалось в ресторан под именем «Дионис». Ресторан, открытие которого предстоит, будет называться, по слухам, «Живаго». Три имени – три социальных и культурных эпохи. Да, можно вспомнить еще одну. В 1930-е годы на этом месте была Столовая № 7. В 1932 году в ней пообедал во время своего визита Вячеслав Михайлович Молотов. Остался доволен. Причудливая траектория: от образцовой столовой № 7 до ресторана «Живаго». Поистине места имеют свою судьбу.

Но мы уже выходим на самый оживленный перекресток Перми – сердце города. Здесь две мощных его артерии – улица Ленина и Комсомольский проспект – сходятся как два бурных речных потока.

У КОЛИЗЕЯ

Пересекаем Компрос – так в обиходе называют Комсомольский проспект – и покидаем исторический центр Перми. Не будет больше зданий, с долгими запутанными историями и судьбами! Если раньше прогулка проходила по Покровской, то теперь можно смело утверждать, что мы – на Ленина.

На углу Ленина и Комсомольского проспекта – пермский универмаг – настоящий муравейник! Особенно в часы пик или перед праздниками. Через дорогу от него, на противоположной стороне, стоит здание гостиницы АО «ПЕРМТУРИСТ» – одно из первых монументальных зданий. Не так давно, к 280-летию Перми власти города преподнесли жителям подарок, и теперь на углу гостиницы красуются большие часы, над которыми гордо надзирает медведь на красном полотнище. Архитектурный ландшафт перед зданием тоже преобразился: зеленая лужайка с елочками, клумбами, а также уютные скамейки обращают на себя внимание. Взгляды отдыхающих прохожих невольно падают на впереди стоящие (по нечетной стороне) жилые дома. Их обитатели всегда находятся в центре событий. Даже карнавал, что традиционно проходит в День города, они могут наблюдать, не выходя из своих квартир, - с балконов.

С перекрестка улиц Ленина и Куйбышева открывается вид на эспланаду – любимейшее место народных гуляний. Но пока мы до нее дойдем, нам предстоит совершить еще множество интересных остановок.

Напротив гостиницы, по Куйбышева, стремительно достраивается очередной торгово-развлекательный комплекс. Скоро его нарядная отделка и космическое сияние зеркальных стекол навсегда скроют легендарный кирпично-бетонный остов, и останутся только путаные и смутные рассказы об одном из самых примечательных долгостроев Перми – «Колизее».

История пермского Колизея уходит корнями чуть ли не в середину прошлого века. Еще в 1966 году Москва дала добро на возведение в Перми большого многофункционального киноконцертного зала «Родина». Площадку для строительства выделили в самом центре города, расселив несколько ветхих домов. Но дело сдвинулось с места лишь тогда, когда в 1976 году Обком КПСС решил продолжить строительство культурного комплекса, рассчитывая приспособить один из залов (по проекту их было два) для проведения партийных конференций. Поначалу строительство пошло бойко, в 1981-ом работы велись круглосуточно, а чертежи выдавались прямо «с колес». В декабре 1985-ого монтажники треста «Уралстальконструкция» перекрыли главный корпус, начинались внутренние отделочные работы. Завершение строительной эпопеи близилось, и пермяки уже рисовали в воображении ослепительные картины нового городского храма культуры.

Подробности будущего авторитетно описывала областная газета «Звезда». Руководитель группы архитекторов Олег Горюнов и его коллега Юрий Желнин, отвечавший за интерьер, задумали действительно эффектное сооружение. Большой зал с удобными мягкими креслами на 1600 мест, балкон, огромный, 24 на 9 метров, экран, малый зал на 300 мест, кафе на 450 мест, просторное фойе, комната для гостей, банкетный зал, различные подсобные помещения. Известные пермские художники Равиль Исмагилов и Михаил Павлюкевич уже готовили эскизы эффектных интерьеров и фасадов. В 1987 году киноконцертный зал должен был распахнуть свои двери перед зрителями.

Но грянула перестройка. Бюджетное финансирование иссякло, и стройка замерла на годы и годы. В 1992 г. недостроенное здание в порядке приватизации выставили на торги, и его обладателем стал молодой руководитель фирмы «Лот» М. Рябчиков. Он обязался завершить внешнюю и внутреннюю отделку, сохранив культурный профиль объекта. Но в дело вмешалась судьба в черной маске киллера: предпринимателя убили. Его фирма за огромные долги была признана банкротом в областном арбитражном суде. С этого времени перспективы строительства стали окончательно безнадежными.

Чуть не два десятилетия остов недостроенного Колизея мрачной громадой высился в центре города, год от года ветшая и превращаясь в руины. Но чем более мертвым казалось здание, тем все плотнее его окутывала атмосфера слухов о таинственной жизни классического страшного места городского фольклора. Колизей облюбовали всякого рода асоциальные элементы: «неформалы», бомжи, наркоманы. Сначала де руины стали притоном для бомжей. Но в скором времени экзотическое место привлекло экстремальную молодежь. Бомжи пробовали было отстоять свои владения, но после двух-трех боев с новыми пришельцами сдались и больше никогда и носу туда не показывали: Колизей стал темным местом. Рассказывали, что там повсюду валяются кости собак и голубей. Это, мол, свидетельства тайных обрядов сатанистов. Молодые дьяволопоклонники каждую осень якобы сжигали там черную собаку. Это еще что, поговаривали, что дело чуть ли не доходит до человеческих жертв. Внутренние стены Колизея покрывали зловещие граффити – перевернутые кресты и пентаграммы.

Бродили слухи, что люди случайно оказавшиеся в Колизее, таинственно пропадают, что было немало случаев, когда кто-то срывался с недостроенных конструкций и разбивался насмерть. Рассказывали историю студента из Института культуры по прозвищу Кападастр. Он задумал снять фильм про тайны Колизея, но во время съемок сорвался с крыши и разбился. Бедолагу утром нашли, он лепетал что-то невнятное. Съемочное оборудование бесследно исчезло. Колизей воспротивился съемкам.

Конечно, милиция не раз пыталась разогнать эту ночлежку, но сделать это было непросто, неприятности преследовали и стражей порядка. Рассказывали про милиционера, сорвавшегося в оркестровую яму и сломавшего ногу. Всю ночь он просидел в страшном здании. Утром товарищи нашли несчастного, но что-то такое ему довелось увидеть в ночном Колизее, что некоторое время милиционеру пришлось пользоваться услугами психиатра.

Сегодня темная полоса истории Колизея стремительно уходит в прошлое. Здание попало, наконец, в энергичные и предприимчивые руки и буквально за год ожило. Работа кипит. Еще немного и весь Колизей заживет бодрой рациональной капиталистической жизнью, не оставляющей места для мистики. Может, вскоре и рассказы о самом темном месте Перми забудутся. А может, и нет, фольклор долговечен, а все страшное и темное будоражит воображение.

ВОКРУГ ЭСПЛАНАДЫ

Но дальше, дальше. Мы переходим улицу Куйбышева и выходим на эспланаду – большое, свободное от застройки пространство, покрытое вразброс купами молодых еще деревьев. Отсюда просматривается практически вся по-советски монументальная часть улицы Ленина: Областная библиотека, памятник, фонтан, Драмтеатр. Все это читаемые знаки Перми, одни из важнейших в городе. Но не всегда главная магистраль была такой. Еще до Великой Отечественной войны начали частичную ее реконструкцию. Только в марте 1963 года Госстрой СССР объявил закрытый конкурс на составление эскизного проекта застройки центра города. Победили ленинградцы, на основе лучших проектов разработавшие детальную планировку центра. Ядром плана стал парк-эспланада, призванный связать комплекс окружающих его общественных и жилых зданий в единый пространственный образ.

План воплощен в жизнь, и насколько замысел удался, судить нам., пермякам.

Дом Советов выделяется среди окружающих построек своей масштабностью и величественным стилем. Ощущение монументальности создают декоративная штукатурка из гранита и мрамора, серая шлифованная облицовка и большие проемы окон. Здание сохранило антитезу истории нашей страны: герб РСФСР гордо красуется на его стене, а над ним развевается флаг новой России. Поначалу в Доме Советов располагался обком КПСС, а теперь главные его владельцы – Законодательное Собрание Пермской области различные департаменты Администрации области.

Прогуливаясь по эспланаде, мы пока не будем переходить на четную сторону улицы, где ряд зданий, принадлежащих «Лукойл-Пермь» смотрит на нас своими прямоугольными торцами, забранными сайдингом. Следом за ними идет высокое здание, известное среди пермяков благодаря огромной антенне на крыше как «дом с усиками» или «рогатый дом». Здесь, на Ленина, 64, обосновалосьмного различных организаций и фирм. Среди них, например, есть главное управление архитектуры и градостроительства администрации Пермской области, бюро «Облглавархитектура», а также банк «Уральский финансовый дом".

Пробегая мимо научно-исследовательского института и приютившегося на углу японского ресторанчика «ТСУРУ», остановимся на перекрестке Ленина и Попова. По своему динамичному пульсу жизни, он даже соревнуется с перекрестком Ленина и Комсомольского проспекта. Здесь разместились и белый куб одного из первых в Перми новейших торговых комплексов «Айсберг», и штаб-квартира пермского отделения могущественного «Уралсвязьинформа», а к автомобильному мосту движется целый день неиссякающий поток машин.

Вдоль улицы Попова, словно разделительная черта, стоят ряды тополей и елочек. А за ними – вид на памятник. Это одна из важных композиционных частей эспланады. Теперь эспланада – как на ладони! Монумент «Героям фронта и тыла» от благодарных потомков установлен в 1985 году. Три фигуры, три образа – Родина-мать, рабочий и солдат – слиты в едином порыве усилиями скульптора В.М. Клыкова, которому помогли архитекторы Р.И. Семерджиев, В.И. Снегирев и конструктор Б.С. Гурвич. Мрачное, тяжкое и натужно-пафосное произведение, оно не украсило и не обогатило город. Идея благородная, но ведь художественное произведение держится не идеей, а искусством.

Закономерно, как настойчиво городская молва изощряется в вариациях названия памятника. «Культура не пройдет!», – это потому, что решительный жест солдата, воздевшего меч, направлен в сторону Драмтеатра, а рабочий с поднятой рукой, обернувшись, как бы рапортует об этом Дому советов. «Трое» или «Сообразим на троих», понятно почему. Этот сакраментальный российский сюжет в былые времена развертывался в целый анекдот: «Сообразим на троих и махнем в ресторан «Камские огни», – говорит солдат. «Нет, в ресторан «Европейский», - возражает рабочий. А Родина-мать разводит руками и горестно восклицает: «А деньги-то где взять?» Впрочем, нет уже ни «Камских огней», ни «Европейского», вывески популярных заведений с тех пор изменились. И уж самое несообразное название – «Три сестры». Видимо, близость театра сказалась.

Внесли свой вклад в толкование монумента и пермские поклонники эпоса Толкиена. Они называют памятник «Великая Троица». Это, мол, изощренно зашифрованный скульптором монумент трем Валлорам, древним богам Средиземья. Три фигуры памятника – это Варда, Ауле и Тулкас. Варда была богиней-прародительницей, Ауле – бог-кузнец, который отвечал за землю, Тулкас – бог войны. Соответственно, Великая Варда вручает меч Тулкасу, а Ауле поддерживает щит. Что ж, логично. Диву даешься, слушая подобную несуразицу и нелепь. Но с другой стороны, это и есть живая жизнь города, ни в какие рамки ее не загонишь. Всегда бронзовый звон монументов будет сопровождаться шепотом молвы. И никакой звон ее не заглушает.

Памятник, тем не менее, живет. Вокруг него резвятся скейтбордисты, на парапетах сидят стайки молодежи. А на газонах – настоящий взрыв красок! Белые, фиолетовые, красные, желтые, оранжевые, голубые цветы и цветущие кустарники эспланады оживляют и смягчают виды. Газонам эспланады вторят нарядные клумбы рядом с областной библиотекой имени Горького – самым исторически емким заведением на советском отрезке улицы Ленина. Это хранилище времени.

Жизнь библиотеки, которая раньше находилась совсем не на Ленина, была долгой и интересной. Основанная еще в 1832 году на частные пожертвования губернская публичная библиотека стала первым на Урале общедоступным культурно-просветительным учреждением. То ее здание, которое мы видим сегодня, выстроено по проекту архитектора М.И. Футлика. Его светло-серый куб с выразительно оформленным фасадом выделяется своей внушительностью. На этом примере понимаешь, что архитектура – это прежде искусство счастливо найденных пропорций, а не декора. Простые рельефы фасада дополняются граффити, этой вездесущей приметой современного города. Словно библиотека ведет перекличку с «Колизеем». Да и легенды ее читальных залов чем-то схожи с рассказами об оркестровой яме недостроенного кинотеатра. Так, еще во время строительства здания мальчишки из окрестных домов лазили там, и один из них сорвался с какой-то плиты и сломал ногу. Во время ремонта библиотеки с четвертого этажа в лестничный проем упал маляр и разбился насмерть.

Сказывают еще и про злоумышленника, который тайком вытаскивал из каталожных ящиков карточки и уничтожал их. Каталоги в то время не были занесены в компьютер, да к тому же общий и генеральный между собой не совпадали. Поэтому если уничтожить карточку, то вместе с ней и книга пропадет, ее уже никто никогда не сможет найти (книг ведь сотни тысяч в хранилище!), – никто просто не будет знать, что такая-то книга существует, и тем более не сможет разыскать ее на полках.

В истории библиотеки много славных страниц. Первыми книгами, вставшими на ее полки, были официальные издания Министерства внутренних дел и просвещения, труды и сборники Вольного Экономического общества. Когда же библиотека возродилась после пожара 1842 года, ей были переданы книги, конфискованные у революционера-демократа А.И. Иконникова, а более 500 томов подарили чиновники Казенной палаты. Таким же путем в библиотеку попали комплекты журналов «Современник», «Отечественные записки» и других изданий, связанных с революционно-демократическим идейным уклоном. Считается, что к началу ХХ века пермская библиотека стала одной из лучших губернских библиотек России.

С первых дней советской власти она стала массовой, общедоступной и бесплатной. Деятельность там не прекращалась даже в тяжелые военные годы – неоценимая помощь была оказана всем эвакуированным в Пермь специалистам народного хозяйства, деятелям науки и культуры. В годы Великой Отечественной войны библиотека приняла на хранение свыше 700 тысяч томов XII-XIV вв. из фонда Государственной библиотеки им. В.И. Ленина.

С 1876 по 1966 гг. библиотека располагалась на Коммунистической, 25. Имя М. Горького ей присвоено в 1928 году, а в разряд областной ее перевели в 1938. В 1960 году начинается строительство нового здания, куда библиотека переехала через шесть лет и живет по сей день.

Очень важно, что до наших дней дошло немало ценных изданий, ставших библиографической редкостью. Фонд редких книг насчитывает более 10 тысяч единиц хранения. Среди них – коллекция рукописных книг, в том числе старообрядческих; старопечатные книги XVI в.; знаменитая «Арифметика» Л. Магницкого; старинные учебники по грамматике (например, «Российская грамматика» М. Ломоносова). Гордость библиотеки – прижизненные издания знаменитых русских ученых: Сеченова, Пирогова, Пржевальского, Тимирязева, Менделеева; собрания сочинений классиков русской литературы Л.Н. Толстого, А.Н. Островского, Ф.М. Достоевского, И.С. Тургенева, М.Е. Салтыкова-Щедрина, В.А. Жуковского, А.А. Фета и даже А.С. Пушкина. Но нам пора покидать тишину библиотечных залов. Путешествие продолжается.

Выйдя из библиотеки, мы направляемся к массивному серо-стального цвета параллелепипеду жилого дома, что напротив. Это здание в городе всем хорошо знакомо: наш дом на набережной эспланады. Первый этаж занимает фешенебельный торговый дом «Строгановский», в верхнем расположились мастерские пермских художников. Большое искусство и большая коммерция мирно соседствуют. В торце здания, выходящем прямо на горьковку «Европейский торговый центр» призывает «открыть для себя Европу». Но заманчивому открытию не суждено состояться, поскольку сей торговый центр давно стоит закрытым и ждет своей участи.

А место это между тем интересное. В далекие 1980-е здесь помещалось кафе «Театральное», в летописи которого есть славная страница из литературной истории Перми. В начале 1980-х серией литературных вечеров здесь заявлял о себе молодой пермский поэтический андеграунд. Самым памятным был вечер слайд-поэмы «В тени Кадриорга», произведения яркого и энергетичного, объединившего средства поэтической речи, музыки, живописи и видео. Мощно звучали голоса авторов поэмы Виталия Кальпиди и Владислава Дрожащих, а на экране, следуя фантазии художника Вячеслава Смирнова и будущего режиссера Павла Печенкина, творилось что-то невероятное: все горело, кипело и блистало всполохами цвета и метаморфозами образов.

Артистическая публика замерла в трансе почти шаманского действа. Но по соседству был бар, и рабов бара чем-то раздражало то, чем были заняты «ботаники», как бы выразились сегодня. Самый лихой из выпивающих вышел из бара со своим собственным креслом, вызывающе, нога на ногу, уселся прямо перед экраном и принялся громко хмыкать и ржать. Знал бы он, на что напрашивался. Спокойный силач скульптор Алексей Залазаев, не торопясь подошел к наглецу, осторожно поднял его вместе с креслом и без комментариев вынес из зала. Надо было видеть, как судорожно напрягшись, храбрец пытался сохранить чувство собственного достоинства. В баре притихли. Ответных действий не последовало. Поэзия торжествовала. К сожалению, в последний раз. На премьере бдительно дежурил инструктор горкома комсомола, который нашел поэму идеологически сомнительной, и дальнейшие демонстрации были запрещены. Славное было время.

Мимо бесконечных витрин «Строгановского» нам предстоит идти несколько минут, так что есть время, чтобы подумать и посмотреть. Подумать, кстати, над тем как сблизились в современном мире коммерция и искусство, как технологии искусства превращаются в технологии маркетинга. Как эти громадные витрины напоминают порой инсталляции в галереях современного искусства: великолепные фотопринты громадных размеров, всегда чуть инфернальные манекены, причудливые композиции из вещей и одежды. Витрины – это окна в миры человеческих желаний.

Первый этаж этого здания всегда был торговым. С 1984 года его занимал филиал ЦУМа, известный в народе как «стометровка». После бурных событий 1991 года здесь появился один из первых больших коммерческих магазинов. Хозяева так и нарекли его «Стометровкой», и жители Перми привыкли к звучному названию. Но, видимо, новым владельцам название «Строгановский» показалось более респектабельным. Это знак нашего времени. Вновь в моде большой стиль, и его прецеденты ищут в славном имперском прошлом России. Работает та же логика, согласно которой «Дионис», слишком отдающий вкусом эпохи красных пиджаков, сменяется респектабельным и стильным «Живаго».

Перейдем опять на нечетную сторону Ленина, и вот мы рядом с кульминационной точкой композиции эспланады – Драмтеатром и фонтаном. Театр построили в 1981 году. Его здание, выполненное из кирпича и бетона и облицованное мрамором, весьма выразительно. Зрителей при входе встречают бронзовые персонажи сказок, окружающие стволы фонарей, освещающих широкие лестницы. Раньше герои-светильники еще и двигались – медленно вращалась верхняя часть каждого из них, давая возможность увидеть метровые фигуры.

Сцена драматического театра за минувшее десятилетие многим более памятна премьерами новых постановок легендарного балета Евгения Панфилова. Они явно затмевали пермскую драму. Но в жизни старого академического театра начались перемены. Новый художественный руководитель драматического театра Борис Мильграм приступил к реализации серии амбициозных театральных проектов. Первым из них, всколыхнувшим театральную жизнь Перми, стала постановка мюзикла «Владимирская площадь» по мотивам романа Ф.М. Достоевского «Униженные и оскорбленные». Премьера мюзикла оживленно обсуждалась всеми театралами, а зале был переполнен благодарными зрителями.

Новая волна в творческой жизни театра сказалось и на внешнем облике здания. В последние годы оно ветшало на глазах. Мраморные плиты облицовки одна за другой отваливались, обнажая грязно-серый бетонный остов стен и колонн, белые стены исчезали под вязью граффити. За храмом искусства закреплялась нелестная кличка «драмсарай». И вот театр скрывается за лесами, начинается реконструкция.

ВОРОТА ГОРОДА

Напротив эспланады, по четной стороне улицы, жилые дома выполнены в одном стиле и практически одной высоты. Их первые этажи составляют цепочку-галерею из магазинов: алкогольный супермаркет «Норман», парфюмерный «Этуаль», сменивший популярный и памятный «Колос», славившийся разнообразием и качеством продуктов. Магазин спортивной одежды, «Элегия», «Эльдорадо», Центр садоводства, ювелирный салон, кафе «Альпеншток», кофейня «Гео»… От вывесок пестрит в глазах, и сменяют друг друга они так быстро, что трудно уследить. Очертания торговой Перми меняются непрерывно. И к этому надо привыкать.

Но дело не только в мелькании вывесок, торговля меняет саму структуру города. Первые этажи перестают быть жилыми, обживаются магазинами и кафе. Там где раньше были глухие стены, теперь пробиты двери, и в каждую можно войти. Разрастается внутреннее публичное пространство города, образуются все новые ниши и уголки, где можно провести время, развлечься, уединиться. Город фасадов становится городом ниш.

На четной стороне улицы нельзя обойти вниманием дом по Ленина, 84. Здесь стоит чуть задержаться. На правом углу дома установлена мемориальная доска из темно-зеленого змеевика в память о том, что семь лет, с 1962 по 1969 год, здесь жил Виктор Петрович Астафьев. Это были золотые годы литературной жизни Перми: Лев Давыдычев, Алексей Решетов, Виктор Болотов, Владимир Радкевич, Алексей Домнин, – все были в расцвете творческих сил. Астафьев счастливо дополнял литературное созвездие Перми, здесь он написал «Пастуха и пастушку», «Последний поклон». Но Пермь он недолюбливал и уехал отсюда, когда представилась возможность. Литературная Пермь XXI века чтит и помнит прошлое – у доски Астафьева всегда лежат свежие цветы.

Продолжая идти по четной стороне Ленина, остановимся перед бывшим кинотеатром «Россия». Существенные изменения произошли здесь в 1990-е годы. После продолжительного ремонта здесь открыли молодежный развлекательный клуб «Болид», один из первых в городе. С этим клубом связана одна из самых захватывающих историй Перми криминальной. Где-то в середине 1990-х годов здесь в игровом зале убили крупного авторитета пермского преступного мира Николая Зыкова, Якутенка. Он так увлекся игральными автоматами, что потерял присущую ему бдительность. Расслабились и охранники. В зал вошли четверо в камуфляже и черных очках, достали автоматы и в упор расстреляли Якутенка вместе с его охраной. Так же спокойно киллеры вышли из зала и исчезли. Может быть, эта кровавая история как-то сказалась в дальнейшей судьбе здания. Последние годы бывший кинотеатр «Россия», бывший «Болид» скрыт за высоким забором. Ветшающий фасад с пятнами от облетевшей облицовки, грязные стекла, общая запущенность здания производят то пугающее впечатление, которое приобретает дом, брошенный хозяевами. В какой новой роли выступит старое здание пока неизвестно.

Чуть далее, на углу Ленина и Плеханова, нас ожидает новое пермское place of interest. Нарядным боковым фасадом на улицу Ленина здесь выходит один из корпусов клинической больницы № 2. Перед ним выгорожена небольшая, но емкая, распахнутая на улицу площадка. Она мощена плиткой и фланкирована красивой черной металлической решеткой на краснокирпичном парапете. В центре – выразительный, сразу приковывающий внимание, скульптурный образ. Он упруго и властно стягивает пространство площадки. Это памятник Федору Христиановичу Гралю, имя которого с недавних пор носит больница. Не скажешь, однако, что все ее сотрудники такой честью довольны. Многие считают, что в собственной истории клиники есть достойные поводы для увековечения.

Больница действительно имеет почтенную историю. Она была открыта в 1915 году и, поскольку время было военное, работала поначалу как лазарет Красного креста. В 1920 году директором клинической больницы стал блестящий хирург профессор Владимир Михайлович Деревенко. Одновременно он возглавил кафедру факультетской хирургии и урологии Пермского университета, которому клиника в то время была передана. Владимир Михайлович человеком был весьма примечательным. С 1912 по 1918 год он был лейб-хирургом семьи Николая II, лечил царевича Алексея. Деревенко оставался с царской семьей в Ипатьевском доме, но недели за две до трагических событий, как и многие другие лица свиты, он был удален из окружения императора. Тем, кто готовил убийство, не нужны были лишние жертвы, чтоб не создавать сложностей. Спасло Деревенко то, что при нем была семья, жена и дети. Из врачей в Ипатьевском доме остался один, доктор-терапевт Евгений Боткин.

В клинике имя Деревянко помнят и чтят. Как чтят имя другого блестящего врача – выдающегося хирурга профессора Иллариона Андроновича Иванова (1895 – 1965). Имя это мало известно в отечестве, хотя Иллариона Иванова знает и чтит весь медицинский мир. Причина более чем основательна. Заслуги знаменитого хирурга связаны с той деликатной сферой здоровья, которую, хоть она и волнует по крайней мере половину человечества, не принято обсуждать публично. Дело в том, что Илларион Иванов разработал оригинальный метод фаллопластики, научился восстанавливать пенис из мышц и кожи бедра. Этим методом до сих пор пользуются во многих странах мира. Разве не стоит это деяние памятника?

Но как бы медики второй клинической не относились к соседству с памятником Граля, его сооружение событие в жизни города выдающееся, и имя старинного врача общей памяти более, чем достойно. Сын лютеранского пастора, Федор Христианович Граль, работал губернским врачом в Перми с незапамятного 1799 года. Он служил инспектором врачебной управы, заведовал Пермской городской больницей, и в сущности стоит у истоков медицинской службы в городе. Это был светлый бескорыстный человек, всю жизнь отдавший служению людям и явивший подлинный образец христианского милосердия. Он умер в 1835 году от гангрены, по-старому «антонова огня», заразившись, вероятно, на операции. Хоронил святого доктора весь город. Пермский летописец Владимир Степанович Верхоланцев рассказал в своей книге по истории города, что народ воспротивился тому, чтобы доктора хоронили на лютеранском кладбище. Люди на себе повезли колесницу с телом покойного в ограду кафедрального собора и там предали земле у стен православного храма. Массивная чугунная колонна отмечала это святое для пермяков место, пока буря революции не смела и ее.

Но справедливость торжествует. Памятник Гралю – это на сегодня самый замечательный образец современной мемориальной скульптуры в городе. Художник Алексей Залазаев создал яркий и стильный образ. Заметная гипертрофия телесных форм придает им особую энергичную напряженность, – взгляните только на кисть руки. Пластика залазаевского Граля чуть напоминает причудливую и выразительную пластику сказочных персонажей «Щелкунчика» работы Михаила Шемякина. Это, конечно, сознательная цитата. С установкой памятника доктору Гралю появилась надежда, что Пермь, наконец, распрощается с навязанным городу «клыковским стилем».

Забавная деталь. На углу больницы закреплена старая уличная табличка: Ленина, 180. Наверное, чья-то шутка. Но у шутки обнаружится неожиданный символический подтекст, если вспомнить старую топонимику места. До революции улица Плеханова называлась Биармской, по имени мифической страны Биармии, которую викинги искали на краю света. Так что, каково место – краесветное – таков и номер.

Перейдя Плеханова, мы делаем прыжок во времени на несколько десятилетий. Начиная с Ленина, 90, и вплоть до конца улицы по четной стороне чередой следуют постройки конца 1930-50-х годов, в которых селились рабочие и инженеры завода им. Ф.Э. Дзержинского. Это массивные с торжественными фасадами пятиэтажные жилые дома «стиля Сталин», как выразился известный историк советской культуры. Особенно хорош дом по Ленина, 96, построенный, как говорят жильцы, в 1939 году. Здесь четная сторона улицы ощутимо повышается, и дом уже шагнул на невысокую террасу пологого холма, скрытого от взгляда с улицы застройкой. К дому надо подниматься по лестницам на подиум, огороженный балюстрадой, балясины которой увенчаны массивными шарами. Фасад дома оживляют прямоугольные эркеры и лоджии на пятом этаже, обрамленные по всему периметру колоннами. Здесь просторные полногабаритные квартиры с высокими потолками. На первых этажах домов – модные магазины, кафе, офисы организаций и фирм. На Ленина, 100 нам подмигивает вывеска: «Ильич». Это компьютерный клуб аукается с баром в начале улицы.

Дома достаточно молоды, но тоже имеют свою историю. Например, по Ленина, 77 раньше располагалось женское общежитие завода имени Ф.Э. Дзержинского. После его реставрации три этажа заняло представительство «ЛУКОЙЛ», а два остальных – ОАО «Лукойл-Пермнефтепродукт». Мы проходим мимо нарядных клумб по мощеной мостовой рядом с этим светло-розовым зданием, мимо гастронома № 22, переходим улицу и оказываемся в сквере имени Гайдара, появившемуся к 275-летию Перми.

Отсюда, сидя на скамейке, можно неторопливо рассмотреть многоквартирный дом по Ленина, 102, построенный в 1949 году. Тогда здание считалось одним из крупнейших в городе. Его жилая площадь около четырех с половиной тысяч квадратных метров. Первоначальный проект этого монументального здания выполнен архитектором О.А. Варфоломеевым. Результат – броский и нарядный силуэт, развернутый в сторону привокзальной площади. Массивный фасад разнообразят лоджии за высокими арочными проемами, небольшие балконы с ажурными решетками, нарядная лепнина. Своим фасадом здание развернуто в сторону вокзала Пермь II. Поэтому его называют «воротами в город», а иногда «визитной карточкой» Перми. И действительно, в центр фронтона удачно вписан герб города: Пермский медведь приветствует гостей и провожает отъезжающих.

В центре здания – высокий арочный проход. Через него мы попадаем во внутренний двор. Сюда стоит заглянуть и подняться на горку, скрытую с улицы монументальным фасадом дома. Здесь на плоском плато располагается церковь Казанской иконы Божьей Матери, Казанская. Белая церковка не поразит ни размерами, ни архитектурными изысками, загадка ее обаяния в удивительной соразмерности всех частей. Снаружи на плоскостях стен алтаря и колокольни замечательные майоликовые панно – Казанская икона Божьей Матери и Спас Нерукотворный. Они восстановлены. А было время, когда этот храм намеревались снести. Сберегли его усилия общественности, добившейся у властей осознания исторической и культурной ценности храма. Среди тех, кто выступил в свое время в защиту храма был известный ныне писатель, а тогда корреспондент газеты «Молодая гвардия» Анатолий Королев, одним из первых написавший о значении для Перми этого памятника. Позднее он вспоминал:

На долгие годы символом Перми для меня стала майолика на стене усыпальницы местных богачей и просветителей купцов Каменских. В начале века заупокойный храм расписали Рерих и Нестеров. А после красного переворота большевики поместили под своды сначала авторемонтную мастерскую, а затем продовольственный склад райпищеторга. Майоличное панно «Спас Ярое око» попытались сбить укусами зубила. Когда же стали делать проводку, электрик пробил дыру прямо в глазу Богородицы… Говорили, что его разбил паралич.

Архитектурно церковь представляет отличный образец неорусской модификации стиля модерн. Она была построена в 1905-1908 годах. Автор проекта не установлен. Исследователи выдвигают версии авторства Ю. Скавровского, М.Васнецова, или В.Покровского. Предполагают, что создателем майоликовых панно мог быть Н.К. Рерих. М.В.Нестеров и В.М.Васнецов писали иконы для иконостаса. Все замечательные художники серебряного века, творившие романтический и мистический образ России.

Сегодня Казанская церковь – центр восстановленного Успенского женского монастыря. Сестры говорят, что церковь, подобную Казанской, можно встретить только в Москве и в Праге. А еще для монахинь особенно значимо то, что в 1914 году церковь посещала Великая княгиня Елизавета Федоровна, родная сестра императрицы, ныне канонизированная русская святая преподобомученица Елизавета. Вокруг Казанской усилиями монахинь создан замечательный сад. Решетка ограды густо увита девичьим виноградом, на многочисленных клумбах цветут пионы и ирисы. Цветы здесь удивительно крупные и яркие. Как нигде.

Восстановленная Казанская церковь это все, что осталось от архитектурного ансамбля Успенского женского монастыря. А в начале века здесь стоял огромный собор Успения Пресвятой Богородицы – высокий белый храм, рассчитанный на три тысячи молящихся. Монастырь располагался на возвышенности огибаемой речкой Данилихой. Кругом был сосновый бор. Сегодня эту картину сложно представить. Нет ни собора, ни бора, ни речки, упрятанной под землю. Лишь зеленый островок тишины вокруг Казанской напоминает о прошлом. Здесь хорошо.

Из долгой паузы тишины нас извлекает отдаленный гул вокзала. Металлический голос диспетчера объявляет отправление фирменного поезда «Кама» и до нас доносятся звуки «Марша славянки»: В Москву! В Москву!

Мы возвращаемся в сквер имени Гайдара. Сквер имеет форму вытянутого треугольника, на вершине которого гордо высится бронзовый бюст Дзержинского работы верного последователя «клыковского стиля» А.А. Уральского, ему же принадлежит разгуляйский Татищев. Так между трудноотличимыми друг от друга Татищевым и Дзержинским пролегла наша главная улица. Так заканчивается тема ее памятников.

Не совсем понятно, почему в гайдаровском сквере разместился Дзержинский, но в Перми «железного Феликса» любят как никакого другого пламенного революционера. У нас есть район Дзержинского, площадь Дзержинского, завод Дзержинского, дворец культуры Дзержинского, клуб Дзержинского. До недавнего времени был даже банк «Дзержинский», что уж совсем, казалось бы, несообразно: цитадель капитализма, носящая имя экспроприатора экспроприаторов. Загадка.

За сквером кольцевая дорожная развязка, в центре ее – высокая трехгранная стела, украшенная барельефами: двумя орденами Ленина и датой основания города. Стальной восклицательный знак в конце улицы Ленина.

Минуя парк камней или пермский Стоунхендж, как острят некоторые пермяки, отягощенные знанием истории и фантазией, мы идем к Перми II. За железнодорожной насыпью видны очертания крыш университетских корпусов – прощальный аккорд темы просвещения. И вот уже обновленное здание вокзала перед нами. Светлая плитка и синие зеркальные стекла, парирующие солнечные лучи. Мы поднимаемся по широкой лестнице, оборачиваемся и прощаемся с улицей Ленина, улицей времени: до завтра!

вернуться в каталог