Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Б-ов Н. По Каме и по Волге (Дорожные наброски и заметки)// ПГВ. 3, 4, 6, 11, 17, 24 июня 1898 года


Глава I

Путь до Казани.

Сборы в путь. Кама и селения на ней до Перми. Пермь. Курьезный старик. Оханск и анекдоты о нем. Оса. Сарапул и хорошая погода. Елабуга. Растительность по берегам Камы от Елабуги. Елабужские дачи. Тревога пассажиров. Факты конкуренции вятских пароходчиков. Интересный «полицейский». Чистополь и путь до Казани.

- Собираетесь ехать на Волгу?..

- Да. Кумыс пить… Лечиться…Нет, впрочем, по пути, может быть, и лечиться буду.

- Так как же вы не решили до сих пор ничего определенного?..

- Очень просто: не вижу надобности. Зачем мне заранее составлять планы, когда планы эти меня только стеснять будут. Пойду и увижу – что лучше и полезнее: кумыс ли пить или просто любоваться на матушку Волгу. Побывать на Волге – это ведь тоже, что-нибудь да стоит, кстати, ныне, кажется, и медицина признает поездку на пароходах за один из способов лечения.

- Странно!.. Деньги, значит, лишние появились.

Такого рода разговоры велись у меня почти с каждым знакомым, который узнавал о моем намерении взять отпуск и кататься, без всякой цели, по Волге. Всем казалось почему-то странным то обстоятельство, что я, человек не только не богатый, но едва даже сводящий концы с концами, собрался вояжировать на скопленные гроши, как какой-нибудь владелец нескольких тысяч десятин (нигде не заложенных) земли.

Вот, если бы я ехал прямо на кумыс – это бы никого не удивило. Это было бы, так в порядке вещей, даже в моде. Каждое лето, даже из нашего маленького городишка, с этой целью ездят по несколько человек. Всем подобные поездки известны. А ехать только за тем, чтобы отдохнуть и Волгой полюбоваться – это, по мнению большинства моих знакомых, не более, как пустая трата времени и, что еще важнее, денег.

Рассуждения эти, однако же, нисколько не расхолаживали меня, и намерение мое мне лично совсем не казалось пустым, каким силились изобразить мне его окружающие. Напротив, чем чаще мне приходилось говорить об этом, тем сильнее зарождалось во мне желание, во что бы ни стало, исполнить свое намерение. Для меня, родившегося и живущего до сих пор в пределах того края, который многим причисляется уже к Сибири, хотя, в сущности, служит только преддверием этой последней – видеть берега «русской великой реки» стало каким-то неодолимым влечением. И чем ближе становилось время моей поездки, тем длиннее казалось оно для меня, - чувство, общее всем, собирающимся в первый раз в незнакомые места.

Наконец, я выехал из своего заброшенного Богом и людьми городишка. Погода в день выезда стояла отвратительная. Целый день шел дождь и не переставал до вечера следующего дня. При том не тот крупный дождь – дождь-ливень, а мелкий, назойливый, наводящий безотчетную тоску и даже раздражение, одним словом, чисто осенний, только казавшийся вдвое неприятнее последнего, по причине совершенной неуместности его - среди лета.

В воздухе было свежо. О летней одежде и думать было нечего. Не смотря на все это, мною овладело возбужденное настроение. Мысленно я был уже далеко от своих тусклых мест, там, где солнце ярче сияет и дождь льет по-летнему.

От С., места моего служения, до Перми на пароходе около суток ходу. Путь до Камы мне был хорошо известен, и я ехал, не обращая на окружающее никакого внимания. Мне все казалось здесь тусклым и бесцветным, под стать погоде, все еще смахивающей на осеннюю. Хотя для человека, проезжающего по здешним местам в первый раз, полюбоваться и здесь есть чем.

Не говоря уже про то, что берега Камы, в ее среднем течении, по своей живописности и крутым скатам, усеянным сосновым и еловым лесом, довольно красивы и сама Кама здесь настолько широка, что невольно обращает на себя внимание, - по пути встречались такие оживленные места, как усольско-ленвинский район солеваренных помыслов, представляющий из себя почти одно сплошное селение, разделенное только Камой. С одной стороны дымили варницы Дедюхина и Ленвы, с другой варницы села Усолья. Прибавьте к этому Березниковские промыслы и Березниковский же содовый завод г.Любимова, Сольвеэ и Ко, смотреть который ездят многие нарочно, - и вы получите довольно своеобразную картину оживленного промышленного района, напоминающую, по выражению, кажется, нашего местного писателя Мамина-Сибиряка, нечто в американском духе.

Но все это я знал, везде бывал десятки раз и, понятно, пропускал без внимания. Мне хотелось скорей вперед и вперед, хотелось новых впечатлений, сравнений!

В Пермь пароход пришел рано утром. Небо прочищалось. Плоские, бесформенные, сырые облака становились светлее и гуще. Солнце только что показалось на горизонте. При этих условиях Пермь выглядела довольно весело и, не смотря на ранее утро, даже оживленно – день был праздничный.

Пермь много выигрывает своим расположением вдоль высокого, крутого берега Камы и тем, что улицы ее расположены совершенно параллельно берегу, давая, таким образом, широкий простор для глаза вдоль перпендикулярно расположенных проулков, которые здесь даже красивее улиц, а один из проулков, отлично видимый с парохода, составляет даже главную артерию города, называясь «Сибирскою улицей».

Длинный ряд железнодорожных строений на набережной, красивое здание женской гимназии, неподалеку и театр, с его прекрасным, тенистым садом тут же о бок с гимназией, придают Перми весьма приличный вид настоящего губернского города.

Из Перми в Казань и далее пароходы К-ских, один из которых избрал я для дальнейшего пути, отходил в три часа дня.

В распоряжении моем оказалось как раз столько времени, чтобы запастись в городе всем необходимым для дороги. Я успел даже зайти к двум-трем знакомым и, затем, не будучи в состоянии ждать в городе время отхода парохода, еще задолго до срока, отправился на пароходную пристань.

Пароход стоял уже на месте, но набирал разный груз и поэтому, как на нем, так и на пристани, было сильное оживление. То и дело бегали носильщики и матросы с крючьями и толстыми войлоками на спинах. По временам, от катавшихся по сходням бочек, с чем-то очевидно тяжелым, проносился глухой, похожий на отдельный раскат грома, гул. Слышались восклицания, брань, хохот.

Все это в достаточной степени развлекало меня и сокращало время. Какой-то старик, лет 50-ти, порядочно подгулявший, готов был, кажется, перекричать всех и невольно обращал на себя внимание своим на диво густым басом и веселыми раскатами хохота. Я, собственно, и голос-то его услышал в могучих звуках междометья: ха-ха-ха!!!

- Нет, не говори, ты брат не говори, - гремел кому-то этот странный субъект. – Все эти спасательные пояса - канитель одна…Они, брат, ни к чему!…Сам посуди, разве две-три таких штуки помогут, когда с пароходом несчастье…когда всем один конец: вали в воду и нет другого выхода!

- Ну, и что же? Десять, братец ты мой, десять человек за этот самый пояс схватятся…и все потонут…да…и потонут! хо-хо-хо!

Старик весело расхохотался, точно высказанное им предположение доставляло ему особого рода удовольствие. Смеялись все окружающие старика, сами не зная чему. Кто-то спросил его: куда он ездил. Он точно обрадовался этому.

- Это я-то? Я-то куда ездил? Вот, брат, и не угадаешь, да и вы все не отгадаете, - добавил он к окружающим.

- Жениться, брат ты мой, ездил!…жениться…вот!

И опять могучее: хо-хо-хо.

- Да ну?!...удивленно спрашивают его служители.

Некоторые смеются: у старика в передних-то зубах недочет, а он жениться собрался – смешно!

- Нет, ты, друг, на счет зубов моих оставь! - накинулся он на сказавшего вслух эту фразу, - оставь, говорю, на счет зубов! Зубы што?! Зубы ныне новые, сколько угодно вставят, и не признаешь – кто с зубами, кто без зубов. Только денежки отдавай!

Мне, наконец, надоела болтовня словоохотливого старика, и я спустился в каюту 2-ого класса заблаговременно выбрать место. Но забота о месте, как оказалось, была совершенно напрасной. В общей каюте было всего только трое пассажиров, в том числе какой-то реалист, по виду совсем еще мальчик. Пассажиры стали подбираться уже потом, с попутных пристаней.

Пароход «Василий», на котором мне пришлось ехать до Казани, был не из лучших, но и не плохой. За ним, впрочем, было важное преимущество – правильность хода почти из минуты в минуту; одним словом, это был пароход, развозящий, между прочим, и почту.

Но мне до правильности и скорости хода было мало дела. Мне было бы более по вкусу, если бы он стоял у пристани каждого попутного города по несколько часов.

В 3 часа дня «Василий» подал первый свисток, а через полчаса он уже приготовился к «отвалу». Сутолока на пристани на минуту усилилась и, затем все, остающиеся в городе, столпились у внешнего борта пароходной конторки.

Пароход стал медленно поворачивать на ходу руль. Оставшиеся махали платками, фуражками и шляпами; с парохода, в особенности с верхней крытой палубы, отвечали тем же. Все произошло так, как бывает везде в подобных случаях. Не помню, кто-то отход парохода описал даже в стихах, начинающихся так:

Трап с борта снят!

Отвязаны канаты!

В движение приходит пароход!

Все кончено!.. На берег нет возврата...

Я, как едущий далее Перми в первый раз, с нетерпением ждал, когда город этот скроется из глаз.

«Василий» дал полный ход. Перед нами мелькнул Любимовский железоделательный завод, красное кирпичное здание казенного спиртоочистительного завода, только что выстроенного, при введении в нашей губернии казенной винной монополии. Мелькнули дачи пермских жителей и, затем, открылся широкий простор.

У меня была некоторая надежда, что пассажиры подберутся на пароход по его отходу. Я спустился вниз, но там по-прежнему было просторно и пусто. Три-четыре места заняты были багажом, очевидно, находящихся наверху пассажиров, да сидел скромно на своем месте реалист, о котором я упоминал. Он успел уже вытащить записную книжку и что-то усердно заносил в нее.

Я заговорил с ним. Оказалось, что он совсем не такой уж мальчик, как можно судить по наружному виду, и был уже в шестом классе. На вопрос: откуда и куда он едет – неизбежное начало разговора между пассажирами, он рассказал довольно подробно, что едет из екатеринбургского уезда в Москву от чего-то лечиться, к какому-то профессору.

На пароход он, как «житель стран континентальных» попал в первый раз и многому удивлялся. Когда пришло время пить чай, он вызвал и сочувствие к себе и невольные улыбки пассажиров. Пассажиры не из важных, как известно, запасаются, хотя бы и на пароходах, своим чаем, иногда даже и своими закусками (только водочку брать буфетными правилами не разрешается, хотя и это бывает). Реалист же наш, по своему неведению, ни о чем таком не позаботился, зная одно, что на пароходе все можно достать.

Он потребовал чая от официанта. Ему подали стакан с крохотным ломтикам лимона и немного большим ломтиком белого хлеба. Он имел благоразумие спросить: сколько это стоит.

- Пятнадцать копеек, - улыбнулся официант, очевидно, догадываясь о неопытности молодого человека.

Последний при этом ответе невольно густо покраснел и другого стакана уже не потребовал. Само собой разумеется, все пассажиры приняли в нем участие и посвятили его в пароходные порядки.

«Василий», между тем, подошел к пристани города Оханска, довольно известного по всей Пермской губернии. Знаменит он не числом своих жителей, но красотою местоположения, не количество зданий или церквей, а, совсем напротив, полнейшим отсутствием каких-либо строений, имеющихся в мало-мальски сносном уездном городе. Так про него говорят все. Есть даже несколько пословиц, где город этот третируется не с завидной стороны.

Насколько все это верно, судить не берусь, так как я с парохода видел только одну часть его и, вероятно, лучшую: здесь виднелись довольно приличные деревянные и два-три каменных дома.

Пока я рассматривал Оханск в бинокль, рядом стоявший со мной пассажир, довольно благообразный и упитанный господин в сапогах-бураках и широких пиджаках, по виду торговец, как будто собирался что-то сказать мне.

Я заметил это и обернулся к нему.

- Любуетесь городом? – полувопросительно начинал он.

-Да…город небезызвестный. Тоже своего рода славу приобрел.

- Худую, к несчастью.

- Пожалуй, впрочем, скорей смешную.

- И то правда. А анекдот про этот город слыхали?

- Разве и анекдоты про него существуют?

- Как же, как же!.. - и словоохотливый спутник рассказал мне действительно довольно забавный анекдот, который, впрочем, можно применить и ко многим другим захудалым, неизвестно чем промышляющим уездным городишкам, одним словом, тем «при учреждении которых», по меткому выражению жившего когда-то у нас в Перми известного Андрея Печорского, - «ткнули пальцем на карте, сказали «быть городу» и стал город».

В анекдоте, передавать который здесь, по его некоторой вольности, не совсем уместно, проводилась та мысль, что даже дьявол устыдился Оханска, когда показывал все богатства и царства земные… устыдился и прикрыл его своим хвостом.

Часа через три были уже на осинской пристани.

Оса – последний по Каме уездный город Пермской губернии – расположена в верстах двух от берега. На таком расстоянии трудно даже и с помощью бинокля более или менее отчетливо видеть отдаленные части города. Та часть города, которая открывалась на возвышенном месте, несомненно была лучшей.

Перед глазами стоял целый ряд каменных строений, при чем меня поразила здесь та особенность города, что все видневшиеся здания, начиная с церкви, были не окрашены и не обелены, довольно оригинально выдаваясь своим красным цветом кирпича.

На самом берегу, против пристани, торчали две деревянных постройки, одна поболее – двухэтажная, представляет из себя гостиницу «Кама» с двумя верандами кругом, и другая – тоже двухэтажная с вывеской «дешевая чайная общества трезвости».

Два эти учреждения на берегу у пристани указывали на то, что они существовали не столько от избытка горожан, сколько от приезжих пассажиров.

Утром следующего дня мы остановились у Сарапула (Вятской губернии), которого, однако ж не видали; он где-то там, за высоким и крутым правым берегом Камы, на краю которого виднелось только несколько строений и какая-то церковь.

Судя по размерам, церковь эта должна принадлежать не к самому Сарапулу, а к его предместью.

Жаль было проехать этот город, не повидавши его.

Посмотреть его вполне стоило: город большой, свыше 16 тыс. жителей – и торговый. «Сарапульская крупчатка» известна далеко за пределами Вятской губернии.

Как будто для того, чтобы резче отделить климат оставленной Пермской губернии даже от ее соседки Вятской, тоже недалеко ушедшей к югу, погода с утра установилась чудесная.

Жарко. Сухо. Небо синее, глубокое. Кругом зелень. Оба берега Камы положительно тонули в море зелени. Разве тут инде проглядывали желтые полосы полей. Кама становилась шире.

Стали чаще и чаще попадаться то на том, то на другом берегу ее деревушки и даже значительные селения.

Еще далее – лес стал отступать на второй план. На горизонте мелькали поля и поля.

Взор с удовольствием тонул в необъятной дали левого, плоского берега.

Вот показалась и Елабуга, показалась как-то с боку. Город этот стоит в неглубокой лощине, слегка прикрытой с двух сторон возвышенностями.

Вид довольно приятный. Перед глазами открываются на первом плане три церкви, а затем целый ряд каменных строений и домов весьма внушительных размеров. Некоторые из них, понятно, общественные и казенные здания: казармы и что-либо подобное, по крайней мере, так можно судить по их архитектуре, которую принято называть именно «казарменной».

Далее, в глубине, видна еще церковь меньших размеров, а впереди ее длинное, каменное строение, с чернеющимися входами – «гостиный двор» несомненно.

Неподалеку от Елабуги я в первый раз заметил несвойственный нашему северному краю, северной пермской губернии, липовый, кленовый и дубовый лес, в виде невысокой поросли, настолько густой, что издали кажется проходу в нем нет ни только для человека, а даже для маленького зверька вроде зайца.

В нашем краю, впрочем, липа и дуб растут, но только в самой глуши и при том отдельными, большей частью, особями или много-много по десять-двадцать экземпляров в одном месте. Да и видеть их на воле, в лесу, удается немногим.

В густой чаще леса на правом берегу Камы елабужцы позажиточнее настроили себе довольно красивые дачи, где и предаются летнему dolec tar niele’ или, проще, кайфу.

Красоте и уютности дач многому способствует их расположение на полуоткосе берега. Самые домики выглядывают из зелени, как из роскошных рамок.

Большинство дач принадлежит, впрочем, елабужскому богачу Стахееву, особенно в местности, носящей название «Святой ключ».

Вскоре после Елабуги некоторые пассажиры нашего парохода стали выказывать некоторое беспокойство. Многие взбирались на самый верх парохода и оттуда высматривали что-то…

Одна дама и какой-то полицейский чин особенно выделялись своим возбужденным состоянием.

- Вы думаете, опоздаем? – в десятый раз спрашивала она человека в полицейской форме.

- Боюсь, что да…- неизменно слышалось от него, хотя ему, видимо, не хотелось огорчать спрашивающую даму.

Вдруг между взобравшимися наверх пассажирами поднялся шум, слышны были возгласы:

- Идет! Идет! Опоздали!..

Многие выругались. На широком, открытом плесе Камы тем временем показался небольшой пароходик.

Оказалось, он-то и был причиной волнения среди некоторых пассажиров.

- Ну, вот, и придется теперь сидеть в Соколках целые сутки! Ужасно!

- Да, ничего не поделаешь, приходится зимовать, - подхватила какая-то чуйка, ухмыляясь.

Барыня, беседовавшая с полицейским, сердито взглянула на некстати вмешавшегося утешителя. Тот отошел в сторону, слегка сконфузившись.

Все это объяснялось тем, что пароход наш за последнее время шел с незначительным опозданием и не мог придти вовремя в «Соколки», где пассажиры, едущие далее на Вятку, пересаживаются на пароходы, специально рейсирущие по Вятке. Мы запоздали на какие-нибудь четверть часа. Два парохода, идущие один за другим, саженях в 30-ти расстояния, «Отец» Тырышкина и «Булычев» владельца, носящего эту фамилию, встретились нам в верстах в пяти от «Соколок». Сразу видна конкуренция и ненасытные аппетиты вятских пароходчиков, как и у нас, в верхнем плесе Камы, между Пермью и Чердынью, - старающихся вырвать кусок один у другого.

Не будь конкуренции, а немного поболее заботливости о пассажире, и один из пароходов, зная, что сверху, из Перми, пароход еще не приходил, мог бы свободно простоять несколько лишних минут и пассажирам (их было человек десять) не пришлось бы сидеть до вечера следующего дня на пристани, где и купить-то для продовольствия ничего нельзя.

«Полицейский» ругался особенно сильно. Вскоре стало заметно, что он чаще и чаще заходил в буфет. Нужно же было горе залить. В «Соколки» он высадился уже «здорово дрызнувши». Кстати, полицейский этот был довольно типичен. Присущим многим из этой корпорации замашка какого-то, сказал бы, нахальства, да боюсь, не покажется ли кому-нибудь слово это слишком сильным, и беспардонного вранья о своих подвигах по части «усмирения и укрощения» собственным кулаком, в этом субъекте проявлялась особенно в сильной степени. Он долго врал какому-то купцу. Наконец доврался до того, что стал рассказывать - как он какого-то германского консула «допек». Уж на что скромен был реалист, а и тот при последнем рассказе невольно засмеялся. Вообще, каюта после высадки этого субъекта, стала значительно чище, а то совсем было на трактир какой-то смахивала.

Еще часа через два показался Чистополь (Казанской губернии). Город расположен не на правом, как все ранее пройденные города, а на левом берегу Камы, в плоской местности, и поэтому весь на виду. По числу населения – свыше 25000 ч. он не многим уступает некоторым губернским городам. Обширный и прекрасно обстроенный, с массой каменных строений и красивой церковью, Чистополь выглядит очень мило. Виднеющаяся вдали татарская мечеть давала уже понять, что мы недалеко и от столицы бывшего татарского царства. Как бы в подтверждение этого и на нашем пароходе незаметно для нас самих набралось порядочное количество татар. Появились торговцы вышитыми мишурой туфлями – чисто татарским изделием.

Один из них настолько ловко и усердно приступил ко мне со своими предложениями, точно чуя во мне новичка, что я не мог от него отделаться и купил две пары, заплативши, понятно, вдвое, в чем я убедился уже в Казани.


II

Казань.

Встреча с писателем. Волжская лихорадка. Набережная Казани и въезд в город. Гостиница Банарцева. Помещик былого времени. Осмотр Кремля. Общественный пассаж и история его приобретения. Городской музей. Университет. Зилантов монастырь. Памятник убиенным при взятии Казани. Казанские сады. Русская Швейцария. Места с бою. Отъезд из Казани.

Если путешествовать единственно для ознакомления с природой и жителями мест, в которых приходится быть в первый раз, доставляет особенно приятное удовольствие, благодаря и новизне впечатлений, и самому способу путешествия на современных пароходах, (я, как может видеть читатель из заголовка моих очерков, вовсе не имел намерения посещать terra incognitae, снабженных к тому же всеми необходимыми удобствами), то разъезжать при этих условиях в большом обществе или, по крайней мере, с несколькими товарищами, - вдвое приятнее и даже практичнее с экономической точки зрения, а я, как можно было видеть из предыдущего, никоим образом не мог игнорировать эту сторону дела.

Теперь будет вполне понятно мое удовольствие, когда подъезжая утром в ясный, жаркий день к одной из пароходных пристаней Казани, я увидал в толпе шумевших и галдевших на конторке своего хорошего знакомого, который уехал несколько ранее меня и на встречу с которым я уже совсем не рассчитывал, хотя ранее мы и сговаривались ехать вместе.

Едва только «Василий» подошел к пристани и успел окончить возню с канатами, как я уже жал руку товарища.

Начались взаимные вопросы.

- Почему до сих пор в Казани?

- Заболел. Лихорадка вторые сутки мучит. Хочу даже ехать обратно.

Я смутился – жаль потерять товарища.

- Что ты?!...Оставайся! Поедем скорее в гостиницу, напьемся чаю покрепче, закусим послаще – боль как рукой снимет.

- Нет, я право, не знаю, страшно голова болит.

- Ну, ну, пожалуйста, поедем. Здесь на Волге всех, в первый раз приехавших, слегка лихорадит…Пустяки!

Я говорил наудачу, чтоб только отвлечь К. от намерения ехать обратно, но, оказывается, попал удачно. Впоследствии, мне пришлось, действительно, убедиться, что большинство едущих по Волге на пароходах страдают легкими приступами лихорадки. В течение дня, бывало, то и дело слышишь, то от того, то от другого пассажира требования к пароходной администрации дать хинин.

Мне почему-то посчастливилось избавиться от подобного удовольствия. За весь путь я чувствовал себя прекрасно, хотя и выехал из С. наполовину больным.

К. нехотя уступил моим упрашиваниям и после был очень мне благодарен. Мы вышли на берег нанять извозчика. Весь берег Волги застроен здесь мелкими, дрянными лавчонками, где продавали всякую всячину, начиная от неизбежных лимонов (известно, где татары, там и лимоны, а здесь, ведь все-таки их столица) и кончая детскими игрушками.

С другой же стороны, лицом к Волге, целая улица разного рода гостиницы второй и третьей руки, рассчитывающих, очевидно, на недостаточных и неопытных провожающих. Каждому может показаться, что остановиться в гостинице на берегу, имеющей, по наружности, вид сарая, будет стоить далеко дешевле, чем в городских, прекрасно обставленных гостиницах. И каждый жестоко ошибется, если последует этому соображению. Мало того, что он проживет в каком-то грязном трактире, ему придется и заплатить вдвое против цен городских. Урок – «не гоняйся, мол, друг, за дешевизной».

От самого берега и до Казани, как известно, ходит конка, проезд до города стоит всего 15 коп., а на империал даже 5 коп. Но мы на конке не поехали: у нас было порядочно ручного багажа. Мы обратились к извозчикам. Их на берегу, к приходу пароходов, бывают чуть ли не сотни.

Стали собираться и в результате за 50 коп. наняли прекрасный экипаж, в котором и поместились вдвоем довольно удобно, несмотря на багаж. Дешевизна меня удивила; но она объясняется, во-первых, большим количеством проезжающих и при том почти во всякое время дня, так как целые десятки пассажирских пароходов, рейсирующих по Волге, приходят и уходят с пристани в течение круглых суток, что дает возможность для извозчиков иметь постоянный хороший заработок и во 2-х, неизбежной конкуренцией среди самих извозчиков.

Кстати, многоводную матушку Волгу я увидел в первый раз под Казанью. Место слияния волги с Камой за передний путь видеть мне не удалось, потому что пароход прошёл его ночью. Впечатление получилось для меня не особенно сильное. Волга не поразила меня ни величие, ни особенной красотой. Кама во многих местах не уступит ей, а если сравнить эти две реки, то чистоте и массе воды, то, пожалуй, даже превосходит ей. Волжское мелководье давно уже считается неустранимым, по-видимому, злом.

Но я отклоняюсь в сторону. Нужно придержаться порядка. Говоря строго, пятивёрстное расстояние между Казанью и Волгой в сущности даже нельзя принимать за отдельную от города местность. От самого берега, где как я уже говорил. Настроена масса номеров, гостиниц и т.п. заведений и до самого Казанского кремля тянутся почти сплошь строения, строения, хотя и деревянные, но довольно приличные, которым вовсе не стыдно принадлежать к окраинам Казани. Наконец, тут же, между берегом и Казанью, расположена так называемая Адмиралтейская слобода, которая, сама по себе, составляет порядочный город.

Только небольшое пространство, занятое «дамбой», на которой проложена «конка», остается незастроенным с обеих сторон, так как местность здесь сплошь низменная, занятая под «плотбище» для дров. Это, именно, пространство, вкупе с «тино-грязным Булаком», как поется в известной песне, казанских студентов, и дает неприятное первое впечатление, по которому и вся Казань считается грязной.

Мой реалист, съездивший ранее меня в город на «конке», на вопрос: «Ну, какова Казань?» - весьма энергично ответил:

- Да дрянь порядочная!.. болота…вонь…совсем плохой город!

Меня, признаться, поразил этот резкий отзыв, в особенности от мальчика, в первый раз забравшегося дальше Перми.

В действительности Казань совсем не такова, какою она представляется по рассказу многих лиц, для которых ругать все, что только можно ругать, составляет особенное удовольствие и даже признак скептицизма, который, в свою очередь, по мнению таких господ, составляет признак ума.

Но об этом будет впереди!..

Мы подъехали к одному из массивных каменных зданий, довольно, нужно сказать, неуклюжему на вид, по крайней мере, с одной стороны – гостиница Банарцева. В этой, а не в какой-либо другой, гостинице поместились мы совершенно случайно. Проезжая дамбой и читая с обеих сторон на столбах целые десятки названий разного рода «номеров», мы совершенно не знали, которому из них отдать преимущество. Товарищ мой припоминал названия каких-то номеров, о которых он слышал от знакомой дамы и никак не мог припомнить.

Кафедральный Благовещенский собор, сам по себе, вовсе не красив. Нет в нем даже ничего оригинального. Но древность его несомненна. Это сразу замечается по его наружному неуклюжему и обветшалому виду, требующему, очевидно, уже капитального ремонта или, по крайней мере, подновления штукатурки и побелки.

Собор этот, как известно, был основан самим покорителем казанского царства, Иваном Грозным, поставившим собственноручно крест на этом месте, где должен находиться алтарь.

К числу достопримечательностей Казани относится так же Императорский дворец. Что в нем находится достопримечательного – не знаю. Разве только то, что ничем особенным не отличающееся каменное здание названо дворцом.

Впрочем, звание дворца здание это носит потому, что выстроено на месте дворца татарских ханов.

Но оставим кремль. В самом городе мы найдем далеко более красивые и замечательные здания, не говоря уже про целые десятки (с домовыми считается 42) церквей новейшей архитектуры, число и красота коих поразила даже отца Иоанна Кронштадтского, когда он был в Казани в 1894 году и поэтому весьма лестно отозвался о набожности Казанцев.

И действительно, если все достопримечательности Казани только там и выдаются, что представляют из себя древности (что так важно для археолога), да носят несоответственные клички, то все недавно построенные дома и здания в центре города поражают своей красотой или, по крайней мере, грандиозностью.

Дома здесь сплошь каменные. Деревянные дома вытеснены на самые окраины. А это наблюдается в редком губернском городе. В Нижнем, например, на самых главных улицах, рядом с красивыми каменными палатами, часто ютится самый ординарный деревянный домишка в пять-шесть окон по фасаду. Тоже и в Саратове.

Громадное пятиэтажное, окрашенное темно-серой краской, здание казанского городского «Пассажа», на главной Воскресенской улице, весьма, при том же, красивой новейшей архитектуры невольно приковывает к себе внимание.

Здесь царит постоянное оживление, так как в «Пассаже», и гостиницы, и магазины, и частные квартиры. Ряды окон с цельными стеклами, масса вывесок – все это придает зданию, действительно, нечто достойное внимания.

История приобретения городом этого здания довольно интересна. Жена генерала-лейтенанта О.С.Гейнс, урожденная Александрова, захотела на долго оставить среди Казанцев добрую память о себе. Для этого ей нужно было устроить что-нибудь выдающееся, но с постройкой связаны хлопоты. А, между тем, в Казани было уже частное здание, затмевающее все, даже общественные, своей грандиозностью и красотой. Здание это принадлежало брату г-жи Гейнс А.С.Александрову. Не долго думая, г-жа Гейнс пожертвовала городу 500 тысяч рублей, на которые, по её желанию, и было куплено здание, носящее теперь название «Пассажа».

Жертвовательницей, кроме того, выражено было желание, чтоб в «Пассаже», помещались доходные для города торговые помещения, дешевые квартиры и публичный музей. Но последнему не суждено было здесь приютиться. Говорят, этому препятствовали многие технические неудобства, почему, с согласия г-жи Гейнс, музей открыт к специально-приспособленным и капитально-приспособленном северо-западном крыле, выходящем к зданию городской думы, главного корпуса «Гостиного двора».

Самый музей, главным образом, основался из обширного частного музея казанского землевладельца А.О.Лихачева, после смерти которого все древности, собранные этим археологом-любителем, куплены были от жены его за 30 т. рублей.

В музее особое внимание обращает на себя богатая, нумизматическая коллекция, состоящая из пяти больших витрин, и отдел, собственно, археологический, в котором собрана масса древностей, найденных при раскопках в казанской и других (главным образом, соседних) губерниях. Здесь же имеется много картин русских и иностранных (преимущественно испанских и итальянских) художников или же копии с них лучших русских художников.

Но не картины составляют гвоздь музея, как оно и должно быть. Предметы редкостей и древностей представляют для представителя далеко более поучительного, чем картины, распределенные при том, как-то без всякого порядка и вкуса. Подолгу рассматриваются посетителями различные костюмы, вышивки и предметы отделения местных инородческих племен: башкир, черемис, татар.

Из отдельных предметов не могу не указать на работу, исполненную в Елабужском уезде, Вятской губернии. Работа эта представляет довольно оригинально задуманную и выполненную икону, долженствующую изображать «Моление о чаше». Фигура Христа на этой иконе, изображенная, очевидно, из гипса, помещена в коленопреклоненном виде среди массы зелени и деревьев, сделанных из естественных трав и хвои до того искусно и натурально, что при долгом рассматривании получается полная иллюзия, тем более, что все эти изображения помещены на темном фоне и внутри иконы, под стеклом, царит полумрак, что еще сильнее поражает полным соответствием изображения с известным евангельским событием.

Крайне интересно так же изображение «земного рая» или, правильнее, грехопадения наших прародителей, в котором (изображении) все фигуры, начиная с Адама и Евы и кончая разными животными: слонами, львами, оленями и т.п., а так же деревья выточенные из кости и все это размешено на пространстве в вершок или полтора ширины (весь футляр не более полуаршинна в квадрат), с точным соблюдений требований перспективы.

После церквей и музея, полагаем, всего уместнее заговорить об университете, этом рассаднике знаний для всего восточного края России. Казанский университет, основанный в 1804 году, принадлежит к старейшим университетам России. Снаружи это громадное, хотя и не особенно красивое, здание, с колоннами по фасаду, занимающее целый квартал. Кроме главного корпуса, внутри двора помещается целый ряд вспомогательных построек, тоже довольно внушительных размеров, где помещаются: библиотека, обсерватория, анатомический театр.

Университетская библиотека считает свое основание со времени пожертвования университету богатой частной библиотеки Потемкина и Похянского. В настоящее время в ней насчитывается свыше 100 тыс. томов. В библиотеке имеются несколько старинных, довольно ценных, рукописей и кой-какие редкости, как, например, арифметика на французском языке, написанная собственноручно Суворовым.

В последнее время библиотека обогатилась еще крупным пожертвованием профессора Н.Н.Булича, принесшего в дар университету свою большую и прекрасно подобранную библиотеку, так что ее нашли более удобным выделить даже в особое «Буличевское отделение», увековечивши тем память жертвователя.

В университете имеется так же много музеев и кабинетов по многим отраслям знаний и наукам, но распространяться здесь о них я нахожу неуместным, так как завело бы меня слишком далеко от тех намерений, какие имел я в виду при составлении этих заметок.

Чтоб покончить с достопримечательностями Казани, заслуживающими внимания, остается упомянуть еще о «Зилантовском» мужском монастыре и о памятниках на могиле воинов, павших при взятии Казани.

И монастырь, и памятник расположены за городом, а поэтому, чтобы осмотреть их, нужно сделать из Казани маленькое путешествие, которое мы с К. и исполнили на третий день пребывания нашего в Казани.

Зилантов монастырь замечателен своею древностью. На том месте, где стоит он и теперь, он выстроен в 1559 году, хотя заложен был царем Иваном Васильевичем Грозным не здесь, а на том месте, где была последняя царская ставка во время осады Казани и где погребены убитые при взятии ее войны.

Монастырь огражден каменной стеной с башнями и двумя воротами; по стене устроены крытые переходы и бойницы.

Помимо интереса, возбуждаемого древностью этого монастыря и историческими воспоминаниями, связанными с его постройкой, посвятить его интересно для всякого и из-за прекрасного сада внутри монастырской ограды и вне ее.

Здесь растут, действительно, вековые дубы, вязы и липы, под тенью которых темно и прохладно даже среди ясного и знойного летнего дня. Кроме того, присущая подобным местам тишина и тут: кое-где виднеющиеся надгробные памятники навевают на посетителя какое-то грустное, но в тоже время и приятное чувство душевного покоя. Здесь чувствуешь себя на время отрешившимся от будничных житейских интересов большого города. А самый город, с его вечным движением и суетой, как будто не хочет отказаться от своих прав.

Только что выйдете вы из монастырской ограды с тем настроением тишины и покоя, какое охватило вас в саду, как город этот вырисовывается перед вами во всей своей красе и оживлении. Минутное меланхолическое настроение улетает куда-то, и вы снова попадаете в волны житейских невзгод и радостей.

Памятник по убиенным представляет собой пирамиду, с заостренным, по числу сторон, верхом, высота его десять сажен, на десять же сажен квадратных раскинулся он и в основании. С четырех сторон памятника устроены колонны с фронтами, придающие ему довольно красивый и, в то же время, строгий вид – вполне отвечающий тому событию, которое им увековечено. Внутри памятника церковь во имя Нерукотворенного Спаса, в ознаменование того изображения, какое было на царском знамени, при взятии Казани. В церкви, по обеим сторонам входных дверей, два портрета императора Александра Благословенного, при котором воздвигнут памятник в 1823 г., и покорителя Казани, Иоанна Грозного. Под церковью устроен склеп, где в громадной гробнице собраны кости убиенных при взятии Казани. Кости, при осмотре их, в особенности тусклом свете восковых свечей, с которыми скупались мы в склеп, поражают своей величиной.

За несколько дней нашей жизни в Казани мы с К. устроились так, чтоб нам узнать, по возможности, все достопримечательности города и в тоже время ознакомиться, насколько будет доступно, с местной жизнью и ее выдающимися явлениями. С этой целью день мы посвящали, обыкновенно, осмотру исторических памятников Казани или, вообще, интересных в том или другом отношении, а вчера – гулянью в садах и на бульварах, где постоянно толпилась масса местного и приезжего люда, ищущего отдых и развлечения.

Нужно отдать Казани справедливость – публичными садами, и садами вполне благоустроенными, с хорошими фонтанами, в одном даже со статуями, хотя эпитет «хороший» в последнем приложить уже нельзя – Казань очень богата. А если со временем разрастутся и те сады, которые разведены недавно, как, например, так называемый «Николаевский» сквер, то для Казанцев действительно не только будет где укрыться от зноя или подышать чистым воздухом, но и погулять на свободе, так как помещений будет для всех достаточно, не в пример тем городам, где на пространстве в 50 квадр, сажень расхаживает чуть не тысячная толпа, воображая, что пользуется чистым воздухом, а не городской пылью.

Как раз против гостиницы, в которой мы поместились, расположен был, довольно оригинально, сад, так называемый «Черноозерский». Сад этот – ниже окружающих его улиц сажени на две или даже на три, и площадь его занята была когда-то, не столь, впрочем, давно, если не озером, то, по крайней мере, болотом. Вечером в этом саду собирается довольно большая масса гуляющих. К сожалению, здесь для сколько-нибудь заботящегося о нравственности человека нельзя оставаться долее десяти часов вечера. К этому времени сюда набирается столько «погибших» и даже не «милых» созданий, а они, в свою очередь, притягивают за собой такую публику, что для всякого свежего человека более ничего не остается, как обратиться в бегство от тех сцен и словоизлияний, какие приходится видеть и слышать здесь. И это в самом центре Казани, - университетского, а следовательно, и просвещенного города.

Меня, как человека приезжего, все это не только поразило, но даже привело в ужас, так что я в Чернооозерский сад и заглянул только раз. Из «Черноозерского» сада – прямое сообщение, только через улицу, с недавно устроенным «Николаевским» сквером, раскинувшимся на возвышенной, сравнительно, местности, хотя все еще ниже уровня окружающих улиц. Отсюда, опять-таки, перейдя только через улицу и поднявшись еще выше, вы переходите в «Державинский» сад, названный, как читатель уже догадывается, в честь знаменитого казанского уроженца, Г.Р.Державина, памятник которому и поставлен в этом саду. Статуя, на высоком оснований, изображающая маститого поэта, представлена с устремленным к небу взором, как бы в момент сочинения знаменитой его оды «Бог». Надо полагать, что скульптор, изваявший памятник, считал за непреложное, что Державин мог написать эту оду, не иначе, как с поднятым все время к небу взором.

Остается еще сад «Панаевский» (последнее название многим, несомненно, напомнит «Семейную хронику» Аксакова), где устроен летний театр. В этом, именно, саду и наставлены в некоторых местах статуи, к которым эпитет «хороший», как выше я говорил, применить совсем нельзя. И, наконец, сад «Лядской» в улице этого же названия. Одним словом, в распоряжении казанских жителей более, чем достаточно места для отдыха и гулянья, и при том в самом центре города.

Для желающих же наслаждаться настоящим лесным воздухом, имеется еще, так называемая, «Швейцария», русская и немецкая, куда за пять копеек каждый может отправиться на конке, хоть ежедневно, напиться чаю под тенью дерев. Понятно, для удовлетворения подобных желаний здесь приняты все меры: на обширных свободных пространствах настроена масса столиков, самовары подаются по первому требованию и за ничтожную плату. Казанские обыватели из тех, что попроще, в особенности любят наслаждаться здесь природой. Местность эта вполне заслуживает своего названия. Это в действительности даже не сад, а целый лесной уголок, и притом уголок с самыми разнообразными видами. Столетние березы, растущие здесь, не были насажены рукой человека, который старается все делать симметрично и однообразно, а свободно поднялись при содействии материи природы.

Несмотря на свою выдающуюся в некоторых местах высоту, при соответственной, понятно, толщине, деревья эти, когда они разрослись на дне оврагов, которыми изрезана описываемая местность, едва равняются своими вершинами с площадью крутых возвышенностей. Вид таких громадных деревьев, расположенных, так сказать, под вашими ногами, когда вы идете по тропинке, проложенной на вершине возвышенности, и почти достаете рукой верхние ветви их, может сравниться с видом, какой доступен с высоты птичьего полета.

Вообще, вся местность «Русской Швейцарии» представляет и в самом деле нечто швейцарское, горное, будучи изрыта, как сказано выше, глубокими естественными рвами и логами, края которых до того круты, что будь они несколько выше, и на них было бы довольно трудно взбираться.

Как ни хорошо жилось нам в Казани, но нельзя же было просидеть в ней все лето. Цель и моя, и моего товарища была совершенно иная – посмотреть Волгу и все поволжские города, и поэтому нам нужно было торопиться, в особенности мне, пользовавшемуся слишком не долгосрочным отпуском.

По всем этим соображениям, на четвертые сутки, мы прикатили на извозчике на пристань пароходства «Зевеке», ко времени прихода одного из пароходов этого общества. Нас было уже трое. В Казани к нам присоединился один из случайных знакомых, оказавшийся совсем не лишним, в смысле возможности более веселого время провождения с ним, а так же и в отношении экономическом. Денег у нас, как можно видеть из предыдущего, было не много и поэтому всякая случайная экономия была тем приятнее, что давала возможность и далее проехать, и более видеть.

На пристани стоял шум и гам. Была сильная теснота и давка, так как на каждой пристани и железнодорожном вокзале, кроме отъезжающих и провожающих, всегда торчат люди, которым нечего делать или негде убить время. Прибавьте к этому разносчиков с книгами, детскими игрушками, разными безделушками и т.п. – и вам станет вполне понятно, что толкотня и давка в таких местах неизбежна.

Первым нашим делом, по приезде на конторку, было обратиться в кассу за билетами; это я взял на себя, возложив на других заботу об охране нашего багажа. Едва дождавшись своей очереди лицезреть кассира, я обратился к нему с лаконической фразой:

- Три билета 2-го класса до Саратова!

И получил ответ:

- Билеты 1-го и 2-го класса не продаются.

- Как?!

Можете себе представить мое удивление и смущение.

- Очень просто, - следует поясняющий ответ, - все проданы или распределены по требованиям.

- Да что же это такое?.. Как нам теперь быть?

Перспектива ехать в 3 классе, когда едешь для собственного удовольствия, а не по нужде, нам вовсе не улыбалась. Я всей своей фигурой, очевидно, изобразил более, чем изумление, потому что кассир снизошел до обстоятельного разъяснения мне неожиданного факта. Ждут до парохода и не продают билеты.

- Помилуйте, да что ж это такое?...

- Видите ли, у нас, как вам, вероятно известно, продаются билеты, по удешевленной таксе – это раз, а второе – при покупке билетов в передний и обратный путь делается еще скидка.

Это я, действительно, знал хорошо, хотя все еще плохо понимал случившееся.

- Вот это-то последнее условие, т.е. продажа билетов вперед и обратно, и ставить администрацию в затруднительное положение. Мы до прихода парохода никогда не знаем, сколько свободных мест может быть в каютах и, понятно, не можем продавать билеты. А сегодня, на ваше несчастье, здесь, в Казани, предстоит еще пересадка с парохода, идущего из Нижнего. На этом пароходе, несомненно, едет масса классных пассажиров с билетами прямого сообщения, может быть, до Астрахани. Для них-то и необходимо прежде всего позаботиться о местах.

Причины вполне основательные, что и говорить, хотя нам от этого было не легче.

Я опять начал с вопроса - как же нам быть?

- Нужно было записаться на место за два, за три дня ранее, – мог сказать только кассир в утешение нам.

Таким образом, нам предстояло или оставаться в Казани до следующего парохода, или же ехать в третьем классе; ни того, ни другого, нам не хотелось. Между тем, вскоре подошел и пароход снизу - «Миссисипи», который должен был дождаться другого сверху, принять пассажиров и идти, как глубокосидящий, обратно. А все волжские мели! - думал я. Поднялась суматоха, еще более усилившаяся от невольного негодования пассажиров, оказавшихся в таком же положении, как и мы. Я раздумывал о том, как поступить в этом случае, и, наконец, вспомнивши французскую пословицу, “a la querre comme a la querre!” решил действовать и за себя, и за товарища (третий компаньон взял билет 3-го класса до первого города).

Забравшись на пароход, когда пассажирская сутолока несколько уменьшилась, я занял своим багажом первые же два свободных места и стал ждать результатов, какие может вызвать это насильственное вторжение. Если для пассажиров, запасшихся ранее билетами, мест будет недостаточно, то, понятно, придется благородно ретироваться. Но если места эти окажутся свободными, то я уже не уступлю их никому.

Хитрость моя вполне удалась. Пассажиры мало-помалу разместились. На пароходе установился порядок, а между тем наш багаж и не думали тревожить. Только какие-то два студента перебегали еще взад и вперед по общей каюте. Ну, думаю, плохо: не выгорело! Обращаюсь к ним:

- Скажите, пожалуйста, вы, вероятно, остались без места?

- Нет, нет! У нас даже есть одно свободное. Угодно вам занять?

- Очень благодарен: я уже поместился. Мне только хотелось узнать – не занял ли я невольно места, на которое вы могли иметь большие права?

После этого объясниться с кассиром и достать билеты 2-го кл. было уже не трудно.


Глава III.

От Казани до Самары.

Пароход «Миссисипи» Зевеке и его неудобства. Путь до Тетюшей. Симбирск и его достопримечательности. Памятник Н.М. Карамзину и Карамзинская библиотека. Сенгилей. В ожидании «Жигулей». Село Новодевичье и как оно началось. Появление «Жигулей». От Царева кургана и до Самары.

Нужно сказать, что хотя билеты на право поездки нам и пришлось брать с собою, однако же самый пароход, на который мы попали, по своим удобствам и, вообще, устройству, этого совсем не заслуживал. Из большого числа пароходов общества «Зевеке» существующего с 1872 года, если за начало открытия действий этого общества считать спуск на Волгу первого парохода «Мореворот», переименованного впоследствии в «Колорадо» - пароход «Миссисипия» был одним из первых в отношении времени спуска и поэтому в настоящее время считается одним из последних в отношении своего устройства и связанного с этим удобства пассажиров.

Впрочем, сначала он мне не показался слишком отставшим от современных требований, предъявляемых к пароходам, и только уже впоследствии, поездивши на других пароходах того же общества, а в том числе и на лучшем из них – «Ориноко», я мог с полным основанием отнестись к «Миссисипи» критически и даже пренебрежительно.

Одним же из главных неудобств этого парохода представляется то, что окна его кают не выходят наружу к свету, а в коридоры, отделяющие на обоих его бортах каюты его администрации, представители которой одни только и пользуются здесь правом видеть свет Божий прямо из кают.

При таком устройстве, понятно, и иметь стекла в окнах нет надобности, и они действительно заменены деревянными решетками.

Сидеть, следовательно, в пассажирской каюте днем, хотя бы из желания освободиться на некоторое время от докучных иногда физиономий общей каюты, здесь нельзя. Сюда приходят только спать, да разве мечтать, если найдутся такие любители, чему много способствует обязательная здесь полутьма.

В довершение всего, «Миссисипи», обязанный, по расписанию, отправиться из Казани в 2 часа дня, на самом деле тронулся из только в 8 часов вечера, благодаря массе принимавшегося груза – до 300 т. пуд.

Последнее неудобство, впрочем, в пассажирах «Миссисипи» особенного волнения вызвать не могло; почти две трети их избирают подобные «тихоходы» прямо-таки за их отрицательное достоинство, разъезжая для собственного удовольствия, в качестве туристов, к числу которых могли не без гордости отнести себя и мы. Торопиться таким пассажирам было некуда.

Величина пароходов «американского» типа, дающая возможность принять довольно внушительное число классных пассажиров, продолжительные остановки на попутных пристанях, во время которых можно было посетить каждое селение – пункт остановки, замечательно низкий сравнительно с прочими пароходными обществами пассажирский тариф – все это привлекает на эти пароходы массу желающих воспользоваться их услугами туристов, а это последнее обстоятельство, в свою очередь, вызывает и в других стремление прокатиться по Волге именно на «Зевекинских» пароходах.

Так как мы отправились из Казани часов в 8 вечера, то дальнейший путь наш пришелся на ночное время, поэтому до самого Симбирска мне ничего видеть не удалось; не видел я и Тетюшей – захудалого уездного городишка Казанской губернии, на правом берегу Волги, с числом жителей едва достигающим 3-х тысяч, и ничем особенным не выдающимся, кроме, разве, того, что в XVI столетии здесь была так называемая «Тетюшская засека», т.е. нечто в роде укрепления, ограничивавшегося несколькими рвами и валами, где находились наблюдательные посты, столь необходимые тогда для ограждения от набегов сильных инородцев, потомки которых до сих пор живут в здешних местах.

В Симбирске, куда пароход наш пришел довольно рано утром, мне быть не удалось, хотя город этот, как попутный, входил в число тех, которые намечены были мною для посещения. Случилось же это потому только, что я невольно поддался отзывам большинства пассажиров, ехавших по Волге уже не в первый раз. Отзывы эти были очень не лестны для Симбирска – «Сонный город! Со скуки помереть можно!..» - говорили почти все они.

- Замечательного там ровно ничего нет, даже церкви, обыкновенно привлекающей внимание туристов, хотя древностью, а следовательно и самобытностью архитектуры, в Симбирске строились совсем почти недавно.

Кафедральный собор, например, основан здесь в 1812 году, в этом же году основан и другой собор – Троицкий. Только основание Успенской (единоверческой) церкви относится к более или менее давнему времени, чуть ли даже не ко времени основания самого города, что было в конце первой половины XVII столетия. Может быть и бывавшие в Симбирске поддаются ранее установившимся о нем отзывам, может быть, наконец, и в нем есть что-либо достойное упоминания, но только все такие лица, как на единственное достоинство города, указывают на его «дворянскую» опрятность. То же говорится, как по соглашению, и во всех путеводителях, с прибавлением более или менее подробных заметок, рисующих общий сонный вид города. Все это, понятно, основано так или иначе на личных впечатлениях, а такие впечатления, как известно, зависят во многом от дурного или хорошего настроения, под которым находится в известный момент данный субъект.

Мое же личное впечатление относится только к наружному виду Симбирска, его местоположения и его окрестностей. Вид с парохода хотя бы и на один только крутой, обросший густым лесом и изрытый оврагами берегу относится к одним из тех, которые нельзя пройти без внимания. Самый город с пристани и парохода, подходящего с «верху» не виден: он расположен дальше, верстах в трех. Если же вам придется ехать с «низу» Волги, или же вы уже проезжали и тот путь, то, мне кажется, вы не будете оспаривать, если я картину города, постепенно выступающего из окружающих его холмов, назову положительно чудесной.

В самом деле: Симбирск стоит не только на крутом берегу, а почти на горе, благодаря чему все здания его отчетливо вырисовываются на голубом фоне неба. Пять-шесть церквей, здания присутственных мест, частные дома порядочной постройки – перед вами, как на ладони. Все это скрашивается массой зелени, темнеющей тут и там. Глаза отдыхают на мягком фоне растительности, окружающей город, а самый город как будто бы приглашает присоединиться к его сонным жителям. Бывают ведь и сны чудные!.. Не видно здесь ни громадных паровых мельниц, ни признаков каких-либо фабрик. Тишина. Простор!

Какой-то профессор из Москвы, так мне его назвали, очевидно, тоже поддавшийся очарованию, не утерпел, чтобы не занести его на наших же глазах на лист бумаги, занести не пером, а карандашом, с намерением пополнить его вид впоследствии в красках.

Я долго старался определить и в передний и в обратный путь, к какой именно церкви Симбирска относятся стихи, не помню только чьи:

«Вот он, Симбирск! Как в панораме

Его я вижу пред собой.

Вот купол на соборном храме,

С позолоченною главой…»

Но так и не угадал: ни на одной церкви «позолоченной» главы не оказалось. Может быть, она и была во времена поэта.

Кстати о поэтах. Симбирск, как известно, может гордиться тем, что здесь провел первые годы своей жизни наш славный историограф Н.М. Карамзин, который и родился если не в самом Симбирске, то, по крайней мере, в подчиненной ему губернии. Последнее обстоятельство, по мнению симбирцев, одно из таких, которые не только нельзя забывать, но о которых следует напоминать всеми способами. По этим именно похвальным соображениям в Симбирске еще с 1848 года существует так называемая «Карамзинская» библиотека, заключающая в себе свыше 30,000 томов.

Есть и памятник прославившему город человеку, но идея этого памятника, по мнению всех его видевших, настолько неудачна, что с ним могут мириться только разве сами симбирцы, вдохновившие, надо полагать, и скульптора, составлявшего его проект. Впрочем, симбирцы чтят Карамзина, может быть, и не потому, что он наш историограф, преобразователь русского языка и пр., а просто потому, что он оставил в пользу города крупный капитал, достигший в настоящее время чуть не до 300 тыс. рублей и находящийся в распоряжении земства.

Кроме Карамзина, в Симбирске провели также свои молодые годы поэты Дмитриев и Минаев. А Гончаров не только жил здесь, но, как говорят, даже увековечил некоторые места окрестностей города. Например, крутой обрывистый берег Волги у дер. Киндяковки, в 3-4 верстах от города, по отзывам многих лиц, послужил канвой для его романа, так и окрещенного «Обрыв».

Можно полагать, наши поэты и писатели потому и любили Симбирск и жили в нем подолгу, что он отнесен к разряду «сонных», иначе – предавшихся беспечности и «неге страстной». Ведь это, как известно, способствует работе фантазии.

Часа в 22 пароход наш прошел, не останавливаясь, мимо уездного города Симбирской губернии – Сенгилея. Город этот из тех, которые потому только и числятся в разряде городов, что здесь сосредоточены присутственные места уездной администрации. Сенгилей же стоит на берегу Волги, следовательно, должен быть до некоторой степени оживленным и промышленным.

Так, вероятно, думалось основателям города, но не так оказалось на деле. Город в отношении прироста населения остановился, по словам знающих его лиц, на точке замерзания. А и по наружному виду одна часть его, расположенная вниз по берегу Волги, напоминает совсем деревню, хотя тут же виднеются две церкви и часовня, а дальше несколько каменных построек, еще ниже – какие-то складочные амбары; вот и все.

Но не пора ли поговорить о Волге? С приезда в Казань я об ней почти не говорил, в ожидании более сильных впечатлений, но ожидания мои были слишком обширны, сам ли я не мог свободно отдаться очарованию, отрешившись от книжных описаний и поэтических воспеваний – только я, все далее и далее забираясь «по великой русской реке», продолжа по-прежнему делать сравнения. А сравнения, как известно, указывают на более или менее спокойное состояние духа, позволяющее рассматривать каждое явление или каждый предмет с разных сторон.

Волга все еще не казалась мне грандиознее моей родной Камы, берега ее не только не приводили меня в восторг, а скорее расхолаживали: одна мысль, что лучше виденного, пожалуй, ничего уже и не будет, могла опечалить меня.

Впереди оставались только Жигули. Приближение их, видимо, начинало уже чувствоваться. Пассажиры из центральных ровных губерний уже теперь то и дело выходили на воздух любоваться берегами. Слышались постоянно возгласы: «Ах, какая прелесть!.. Берег-то, берег-то! Крутизна какая!.. Взобраться бы на этот берег, да и любоваться долго-долго величавой нашей «кормилицей»».

И все в этом роде. В особенности волновались дамы. У них «ахи» и «охи» сыпались, как горох. Некоторым я, по праву пароходного знакомства, советовал хоть немного умерить свои восторги.

- Подождите, Mesdames, подождите хоть до Жигулей. Иначе у вас совсем иссякнет запас восторженных восклицаний.

- Что вы?!. Как вы это хладнокровно говорите?.. Какие еще нам нужно Жигули! Вот они! Перед вами… Смотрите, смотрите!

Одна из моих собеседниц тут же сорвалась с места и указывала на правый берег.

Перед нами, как бы в подтверждение основательности ее восклицаний, выплывала, действительно, красивая двойная возвышенность, разделенная длинной, с мягкими склонами перпендикулярно к берегу, луговиной.

И возвышенность, и низина сплошь покрыты были молодым полесьем. Только местами проглядывали довольно правильные четырехугольники, заросшие совсем молодой порослью и высокой травой, очевидно после недавней рубки.

Благодаря боковому вечернему освещению солнца и легкому, перебегающему ветерку, по всей долине то и дело менялись тона зелени, начиная от бледного, почти белого, и до темно-зеленого. Все невольно залюбовались представившейся картиной.

Все спрашивали друг друга: уж не Жигули ли начались? В глазах светилось полное удовольствие. Задавали вопросы и мне, но, понятно, я не мог ответить ничего определенного и ограничился ничем не обязывающим «едва ли», зная только, что настоящие Жигули должны быть ближе к Самаре.

Пароход наш, между тем, все шел да шел вперед. Берега становились все более живописными. Волга, спертая здесь крупными скатами, казалась глубже, шире и спокойнее.

Я начинал, в свою очередь, восторгаться. На душе чувствовалось что-то трудно выразимое словами, но приятное и возбуждающее… Что-то как будто припомнилось позабытое или когда-то виденное…

И действительно, трудно было не поддаться этому захватывающему удовольствию созерцания «русской великой реки» русскому человеку, взросшему хотя и не на Волге, но с детства слышавшему песни о ней. А кто только не воспевал нашу кормилицу и кто не восторгался ею? Мудрено ли после этого быть охваченным общим восхищением, поддаться всевозможным восхвалениям, сыпавшимся со всех сторон по мере дальнейшего нашего пути?

Мы проходили мимо красивого и обширного села Новодевичья, раскинувшегося на правом берегу Волги и считающегося одним из крупных центров торговли хлебом и лесом. Большая, в два света, церковь, отчетливо вырисовывающаяся на горизонте, оригинальная колокольня при ней, в которой почти от самой земли начинается целый ряд «слухов», новенькие, с иголочки, домики – все это говорило само за себя, все указывало на то, что Новодевичье одно из незаурядных волжских сел.

Я обратил внимание на то, что дома здесь были не только совершенно новее, но почти одинаковой постройки: с крышами в два ската, с большими светлыми окнами и с узорными в русском стиле украшениями. Сгруппированы были все такие дома почти в оном углу села в широкие, просторные улицы.

Рядом со мною стояли двое пассажиров – один в русском кафтане с сборками, однако же какого-то особенного щеголеватого покроя и красной рубашке, другой – помоложе – в противоположность первому: в куцем однобортном пиджаке и сорочке, известной под именем «пейзанки» или «фантазии», с шелковым шнурком вместо галстука.

Первый оказался довольно крупным хлебным скупщиком, а другой – его приказчиком. В Новодевичьем они бывали много раз, а осенью посещение этого селя для них обязательно. Они довольно подробно рассказали мне о ходе здесь хлебной торговли, а также сообщили местные предания, связанные с основанием этого села.

- Та часть, где дома новой постройки, - говорил мне хлеботорговец, - не более как два года тому назад вся выгорела и, как видите, уже вновь обстроилась. Есть, значит, возможность и средства… Хлеб-батюшка здесь всех почти кормит и про запас отложить дает.

- Тут на большую половину живут скупщики. Да не такие скупщики, что жмут да давят крестьянина без толку. Нет, это было бы им не выгодно – много не наторгуешь. Они скупают хлеб у крестьян, по мелочам, почти круглый год, разъезжая по уезду, скупают за божескую цену, так что всякий крестьянин и напредки рад им, а потом сбывают уже нашему брату в нужное время. Тут уж, пожалуй, охулки на руку не положат – свое возьмут. Ну, да известно, на чем торговля стоит. Торговый человек нигде своего не упустит. Если с мужичка постыдится шкуру содрать, то со своего брата, при случае, втрое сорвет. В этом и шутка вся… А только надо думать, что и между скупщиками всякий народ есть. Недаром же Новодевичье по читай чуть не в три года раз целиком выгорает. Вон в последний раз мало – три четверти села выгорело. А ничего – опять живут!.. Много сельчанам и лесная торговля помогает, да только я этим делом не занимаюсь, так и не знаю, как оно ведется.

- Вы говорили, что про Новодевичье какие-то рассказы ходят?

- Как же, есть… и довольно интересные. Только это, пожалуй, нам лучше Алексей расскажет – потому тут и добры молодцы, и красны девицы орудуют; ему же об этом говорить больше с руки.

Приказчик улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня. Я стал упрашивать его рассказать, что ему известно. Он согласился с видимым удовольствием.

- Недаром говорят, здесь, на Волге, называют это село Новым девичьим. Было прежде здесь просто Девичье село и стояло оно на высоком холме, что и сейчас есть неподалеку от нынешнего. Холм тоже девичьим назывался. А называли его так неспроста. Обольстил когда-то парень красную девицу, что во всем селе, в самом деле, красавицей слыла… Обольстил и бросил. Стали над девкой смеяться… не стало девке ни от подружек, ни от молодых ребят проходу. Не снесла она своего позора – бросилась с высокого холма прямо в Волгу. Да, видно, сделала она это неспроста и шесть недель после того ходила она на холм жаловаться на долю свою девичью, на судьбу горькую… Громко жаловалась она и причитала… И начались после того в селе пожары… Вспыхивали то тут, то там огненные зарницы. В это же время многие из жителей стали видеть грозного ангела с мечем, который грозил все уничтожить. Плохо было бы селению, да видно покойница доброй души была. Сама взмолилась она за своих обидчиков, сама просила ангела о их прощении. И только по неотступной просьбе ее осталась от пожаров часть села. Но и эту часть решили убрать напуганные жители, и перенесли на новое место свое селение. С тех пор и стали называть его Новым Девичьим.

Правда это или плод досужей фантазии, но только Новодевичье и до сих пор, как я уже говорил, горит, не в пример другим селам, часто.

Только к вечеру, по мере приближения нашего к Самаре или, точнее, к самарской луке, начались бесподобно красивые берега – горы, представляющие сплошную массу зелени, которые носят название Жигулей.

Виды были настолько увлекательны и живописны, что все пассажиры, заранее наахавшиеся вдосталь, оставались безмолвны. Только изредка раздавалось по временам негромкое восклицанье: какая прелесть! – и опять тишина. Все взоры устремлены на берег; всем хочется как будто навсегда запечатлеть в памяти эти удивительные, прихотливо волнистые возвышенности, выступающие с каждым поворотом пароходного винта все в большей и большей прелести, чередуясь то почти плоскими круглыми плато, то правильными грядами, как бы искусственно воздвигнутыми. И все это на бархатном фоне зелени чернолесья, теряющегося в дали, в пространстве, не доступном для глаз.

А кругом тишина. Ни малейшего ветерка в воздухе. Пароход как будто врезывается в расплавленный свинец, оставляя после себя волнистый след с искрами догорающего вечернего солнца.

Одним словом, очарование было полное. Жигули постояли за свою честь и славу, чему не мало, мне кажется, способствовала вечерняя полутьма, смягчающая все резкое и угловатое, - что несомненно, могло бы найтись и в очаровавших нас берегах при ярком дневном освещении.

Но восторг – восторгом, а правда сама собой. К описываемым берегам Волги название гор, по моему мнению, совершенно неприменимо. Оно только вводит в напрасное заблуждение, по крайней мере, некоторых. По моему, это просто крутые, живописные берега, живописные настолько, что если их лить представительного названия «гор», то они ровно ничего не могут потерять.

Впрочем, все на свете относительно, и если где-нибудь не только на Кавказе, но и в пределах Урала не могут помириться с мыслью, что и Жигули – горы, то в ровных пространствах Алаунской возвышенности Жигули бесспорно могут сойти за горные крутизны.

Было почти совсем темно, когда мы прошли мимо Царева кургана, представляющего вид громадной опрокинутой чаши желтовато-белого цвета. Курган (хотя его, пожалуй, скорее, чем всякое другое место Жигулей, можно назвать горой) стоит совершенно особняком, как будто бы образование его не имеет никакой связи с окружающими его горными породами.

Игра ли это природы, столь часто замечаемая в горных местностях, или при создании его действовали и в самом деле особенные причины – трудно сказать. Народ силится по-своему объяснить странное положение этой возвышенности и ее появление и создал по этому поводу немало легенд.

Наиболее часто повторяемая из таких легенд говорит о том, что Иван Грозный, завоевавши Казань и направившись покорять астраханское царство, остановился со своим несметным войском в тех местах, где ныне стоит село Царевщино. Местность здесь настолько полюбилась ему, что он вздумал оставить тут память о своем пребывании. И вот он отдал приказ, чтобы войско его в одну ночь устроило здесь такой холм, чтобы с него вино было на 20 верст кругом.

Грозному царю стоило только полслова сказать, как услужливые приспешники уже поняли его. К утру, когда он вышел из своей царской ставки, да взглянул на ясный день Божий – перед ним, как по щучьему велению, целая гора стояла. Войска его бесчисленные шапками наносили эту гору в одну ночь.

По другим вариантам, Царев курган врос потому, что Грозному захотелось узнать: сколько у него войск, и с этой целью он приказал каждому воину снести на одно место по шапке земли. От того и курган на удивление потомкам стоит.

От Царева кургана до Самары не более 2-3-хх часов ходу. Смотреть было, пожалуй, больше нечего, да и ночь постепенно надвигалась. Пассажиры, едущие до Самары, занялись укладкой своего багажа. У меня было его немного, и я до самого конца сидел на открытой части парохода, наслаждаясь теплой и темной летней ночью.

Кстати, я только здесь заметил разницу между здешними и нашими северными ночами. У нас такие темные ночи, какая охватывала наш пароход, бывают только глубокой осенью и при том, когда все небо покрыто густыми тучами.

вернуться в каталог