Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Скугарев А. Мое путешествие // ПГВ. 04 июня 1906 г.


После томительных часов нагрузки, пароход, на котором я занял каюту второго класса, отчалил, наконец, от пермской пристани и побежал вниз по Каме. Постепенно становилось все более и более далеким то «пермское», которое таким неодолимым гнетом ложилось на мою душу и, как паутиною, облепляло мое «я» пошлой суетою бесцветного, полусонного существования. Вот уже скрылись из виду и колокольни городских церквей, и очертания железнодорожного моста, и аристократические курьинские дачи.

Прощай, проза, здравствуй, поэзия! Я вздохнул полной грудью и заплакал, заплакал жуткими и радостными слезами свободы, словно узник, выпущенный на волю.

Ехал я не одиноким: спутницей моею была моя мечта, существо легкокрылое и нежное, обладающее способностью исчезать так же внезапно, как и появляться, создание изменчивое, в одну и ту же минуту доставляющее порой и предвкушение радости и предчувствие горя. Мы с нею встречали обыкновенно под вечер и подолгу сидели на какой-нибудь скамейке, любуясь рекой и берегами и переговариваясь словами, о которых поэт сказал: «есть речи – значение темно или ничтожно, но им без волненья внимать невозможно». Я говорил с нею исключительно на языке поэтов. Так, например, когда у нытвенской пристани мы приметили рыбака, невозмутимо удившего, сидя в утлом челне, то я спросил мечту: «ты можешь ли Левиафана на уде вытащить на берег?! А когда мы подъехали к Оханску, то я задал такой вопрос: «ты знаешь ли тот край, где так вкусны лепешки, где брага хороша, где сдобны кренделя?»

На оханской пристани мое внимание привлекли четыре дамы в шляпках, два студента, судейский кульбик, дама в платке, но с изящным несессером, замечательно картинный унтер-офицер, поп, дрова и бараны. Больше ничего замечательного не удалось увидеть, если не считать оханских кренделей и лепешек, которые оказались отменно вкусными.

Так как в мою задачу не входит подробное описание тех мест, мимо которых я ехал, то да не посетует читатель, если я в изложении допущу, так сказать, географические скачки и занесу на бумагу лишь то, что запомнилось, занесу в хаотическом, может статься, беспорядке.

Осу я прозевал, в чем перед ней извиняюсь. Проснувшись на следующий день, я увидал село Арзамас и услышал звон его церквей. Арзамас! Что-то знакомое… Порылся в памяти и вспомнил, что так называлось известное литературное общество почитателей Карамзина в Москве и Петербурге, членами которого были лучшие писатели тридцатых и последующих годов, например, Батюшков, Жуковский, Пушкин, Вяземский.

А вот и Сарапул. Все внимание мое сосредоточено на… молодой барышне, украдкой провожающей любимого ей человека. Она стояла поодаль от группы родных или знакомых его. Она не перемолвилась с ним ни словечком, зато взгляд ее говорил так много. А он, смеясь и рисуясь, весело болтал с провожающими, бросая по временам быстрые и, как мне показалось, недоброжелательные взгляды в ее сторону. Третий свисток. Барышня вынула платок. «Не плачь, не плачь, мое дитя! Не стоит он безумной муки… Он ласки дорого ценил, но слез твоих он не оценит!»

За Сарапулом – бор; из-за лесу долго выглядывали верхушки церковных колоколен. Вот повстречалась деревушка, как-то смешно и нелепо сползающая в Каму. Опять деревушка на горе. Лес начинает кудрявится. Камбарка. Сел пассажир, оказавшийся любителем шахмат. Я сыграл с ним партию, другую, третью. Больше играть отказался. Тогда он стал играть с самим собой и с торжеством давал самому себе маты и даже заносил интересные положения в свою записную книжечку.

Березовка. Молебен. Каракулино. Белая. Пьяный бор. На пристани вижу г-на Саянова. Он да и только! Спрашиваю одного ехавшего вместе пермяка, ни находит ли он в господине, стоящем на пристани, сходства с оперным артистом Саяновым. Тот взглянул и решительным образом подтвердил: «да это он сам и есть!» Иду на пристань, подхожу к Саянову.

- Господин Саянов?

- Нет, вы ошиблись, моя фамилия не Саянов, - отвечает незнакомец густым басом. Если бы не этот бас, я ни за что не поверил бы, что передо мной не Саянов, до того поразительно было сходство!

Мельницы, амбары, домики, рассыпанные по подгорью. Елку редеют. Лес все больше кудрявится. Крик прелестных гусей.

Тихие горы. На пристани играют на гармошках слепые музыканты. У берега химический завод Ушкова. На пароход садятся пассажирки в черных платках.

Челны. Опять пассажирки в черных платках с новорожденными младенцами на руках. Что сие означает? Плачь младенцев заглушает раздающуюся невдалеке трель соловья.

Подъезжаем к Елабуге. На пристани толпа народу и военный оркестр, неутомимо играющий один марш за другим. Много офицеров. Наконец показывается и садится на пароход сам виновник этих торжественных проводов – делопроизводитель канцелярии елабужского воинского начальника. Под звуки марша отплываем.

По мере приближения к Казани мое сердце начинает болезненно сжиматься. Вспоминаются университетские годы, откуда-то из глубин похороненного прошлого выплывают малые образы, звучат позабытые речи, гремят студенческие песни, слышатся веселые шутки, припоминаются забавные приключения. Как живая встает в моей памяти квартирная хозяйка – старушка, которую – Бог ведает почему – мы, нахлебники, прозвали «микробой». Вижу как она старательно штопает мое форменное пальто, за каковой работой я и застаю ее, явившись вместе с татарином, которому и продаю свое пальто, несмотря на справедливое негодование «микробы» и не сознавая той обиды, которую причиняю ей этим поступком. Продаю за бесценок, а почему? Потому что нужно «выкупить» товарищей, сидящих в качестве заложников в одном из ресторанов на Устье и напивших и наевших на сумму гораздо более той, какая имелась в наличности. Вижу себя на «барабузе» поспешающим в университет на лекцию любимого профессора. Вижу себя в Лядском саду воркующим с милой девушкой… Где ты, молодая пара? «Микроба», поди, давно уже свезена на Куртино кладбище, а милая прелестная девушка, как я слышал, являет из себя теперь толстую обрюзглую старую деву и служит массажисткой в каком-то южном курорте.

Нет, скорее мимо Казани! Она уже не «наша», не прежняя, и трамвай, заменивший памятную мне конку, прежде всего о том красноречиво свидетельствует.

Чебоксары, Сундырь, Козье-Демьянск, село Петропавловское, три тройки с попами, крестный ход, Нижний, Балахна, Городец, Кинешма…

А лес уже давно кудрявый, кудрявый…

Подплываем к Костроме. Прежде всего бросается в глаза храм Николы и собор с семью золотыми головами. Дальше – оригинальный храм, увенчанный арбузами и украшенный сверху казацкими пиками. Хорошенькие траурные казенные пароходики. Вдали – все церкви и церкви. Синие, зеленые куполы. Видна роща, а посредине – церкви, церкви.

На пристани поросят было больше, чем людей. Город поросят. К нам на пароход сел свадебный поезд. Новобрачные делали вид. Что они очень довольны, что их провожает такая веселая компания, а в душе, разумеется, посылали провожающих ко всем чертям. Я втайне вполне сочувствовал молодым, ибо компания вспугнула мою мечту, и она исчезла, утопая в сиянии голубого великолепного, но для меня северянина – чересчур жаркого дня.

Волга от Костромы до Рыбинска поражает красотою и живописностью своих берегов. Природа и человек здесь взапуски кокетничают своими лучшими нарядами. Человек настроил домиков – красивых, изящных по архитектуре, а природа не пожалела красок и причудливой фантазии, дабы очаровать путешественника. Но меня этим не растрогаешь. Я, северянин, девственную proderie своего вечно зеленого елового леса не променяю ни на какой красочный калейдоскоп. Ель, моя милая ель! Слышишь ли ты, как бьется мое сердце, как оно встосковалось по тебе? Видишь ли ты, какими суровыми глазами смотрит твой земляк на великолепие здешней природы, как он осуждает ее изнеженность, ее роскошь, помятуя о твоей скромности и о твоем отвращении к излишней гримировке?

Раскис ли я от жары или просто переутомился от массы новых впечатлений, только вплоть до Рыбинска я был зол и раздражителен. В Рыбинск пароход пришел почти ночью. Проснувшись на следующий день, я почувствовал себя больным той болезнью, которая называется тоской по родине. Удивительное дело – эта же самая Пермь, на которую я сыпал проклятиями в начале поездки и с которой расставался с несказанной удовольствием, теперь притягивала меня к себе, как магнит. И когда пароход двинулся в обратный путь, я преисполнился одним желанием – как можно скорее выплыть из Волги, подняться по Каме и увидеть, наконец, тот город, обывателем которого я имею удовольствие считаться.

На какие бы то ни было наблюдения я махнул рукой и свою записную книжку в сердцах швырнул в Волгу.

Ехали мы долго, но все же доехали. Пароход дал продолжительный свисток. Я снял шляпу и радостно загоготал: здравствуй голубушка Пермь! Урра!...

вернуться в каталог