Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


С. А. Н. По Чердынскому уезду (наброски по личным впечатлениям) // ПГВ. 17, 31 декабря 1894 г.; 15 января 1895 г.


1. Не помню сейчас, за который год в одном из солидных наших ежемесячных журналов, выдающийся писатель заметил, что мы, русские, склонны больше изучать чужие земли, чужие народы, а на свое родное почему-то мало обращаем внимания. Истина этого замечания справедлива: Азия, Африка, а про Америку и говорить нечего, действительно, каждому почти русскому интеллигентному человеку больше известны, чем не только одна из отдаленных от него губерний, но даже один из отдаленных от него уездов. Встречается житель одной из северных губерний с южанином, вступает в разговор о своем житие-бытие и непременно через полчаса начинают смотреть друг на друга с изумлением: «Вот, дескать, оба мы русские, а точно иностранцы – поражаем друг друга своими рассказами о жизни, нравах, обычаях, картинах природы своих родных мест!» И верно, житель севера и южанин – иностранцы в этом отношении один другому. Да и то сказать, откуда много знать о различных местностях нашего отечества, если в журналах больше пишут о «Современной Тунисии, о Панамском канале», а о русской земле, если и заговорят, то как то случайно, торопясь поскорее перейти к описанию Востока, чтобы удивить читателя, ну хоть такими пышными заглавиями, как: «Первые шаги по почве Египта, Земляк-чичероне, Sic transit gloria mundi!.. Приключение с кустом ромашки», и т.д., и т.д. Слов нет и это хорошая вещь: полезно и приятно прочитать и об Египте, и о китайской кухне, и о курильщиках опиума, но право полезно, приятно и в то же время необходимо изучать и то, что находится под носом: природу своего края, быт населения своей местности, ее природные богатства и т.п. Разумеется есть капитальные труды о России, но, ведь, в капитальных трудах, в большинстве случаев иностранных ученых, чаще предлагается общий обзор, а на каждый отдельный уголок уделяется строк десять, пятнадцать и только. Раскрываем, напр., одну из ученых книг и читаем: «В холодных, снежных пространствах бассейна Камы, из-за которых, однако, не раз велась борьба и проливалась кровь человеческая, города и большие села, образовавшиеся из прежних крепостей, торговые пункты и горнозаводские центры раскиданы на расстоянии сотен верст один от другого. Чердынь первая, по времени основания, из этих колоний, известная у летописцев под именем «Великой Перми», занимает необходимое (?) положение на одном из верхних притоков Камы, в том месте, где оканчивается судоходство по этой реке и начинаются волоки к Печоре, через которые еще не так давно существовал канал, впрочем слишком мелкий для того, чтобы приносить какую-нибудь практическую пользу. Этим каналом можно было пользоваться только во время половодья; но казна продала его шлюзы, а местные жители уничтожали остальное, что бы присвоить себе монополию перевозки кладей сухим путем». Согласитесь сами, что такого описания слишком недостаточно, чтобы составить себе более или менее полное и живое представление «о холодных и снежных пространствах бассейна Камы», где, между прочим, лежит и Чердынский край, о котором мы хотим вести речь. Позвольте, скажут нам, вы цитировали небольшое место о крае, извольте заглянуть на другие страницы этой книги, вы найдете рассуждение о населении, о пермяках. С удовольствием раскрываю эту новую страницу и с наслаждением выписываю еще одну тираду, которая, вперед скажу, блестяще подтверждает все мои предыдущие замечания. «Название пермяки означает, как говорят, горцы и происходит от слова «парма», применяемого на всей северной покатости к лесистым горам и плоскогорьям. Определения их численности представляют большое разногласие, зависящее, главным образом, оттого, что племя это почти совершенно обрусело, так что очень трудно провести точную разграничительную линию между пермяком и русским; впрочем, можно составить себе понятие о неведении, в котором еще пребывает сама администрация относительно тех т других, по тому курьезному факту, что соликамское земство недавно открыло в крае целую местность, жители которой оставались до сих пор совершенно неизвестными правительству и никогда не были ничьими подданными». Полагаю, всякие комментарии излишни! Итак, из научного труда, мы вычитали, что есть благодатные уголки, которые не только не исследованы, но о самом существовании которых одно время никто не подозревал!

Для окончательного подкрепления своих доводов не могу не привести здесь один характерный факт из моей жизни. Когда, по окончании курса в гимназии, поступил я в московский университет, то на первых порах, не мало удивлялся: почему это некоторые коллеги по факультету малороссы особенно относятся ко мне дружелюбно, даже как бы по-родственному. Ларчик скоро открылся. Как уроженец пермской губернии, со своим топорным выговором на о, я был принят добродушными хохлами за собрата, яко бы обитателя Хохландии, которые помимо глубокого гортанного произношения звука г, любят тоже ударять на о, «строить губы кувшином, говорить из глубины гортани», как выразился об этом говоре профессор В.О.Ключевский.

«Вы, должно быть, малоросс», спросили меня однажды коллеги – хохлы?

- Нет, отвечаю я изумленный.

- Как нет?

- Да так! Я из Перми!

- Из Перми, из Перми, потирая пальцами лоб, задумчиво повторяли товарищи. Это в Сибири, у черта на куличках!

- Положим не в Сибири, но недалеко!

- Да как же вы так далеко забрались, продолжали меня зондировать; как от вас попадают в Москву?

- Да очень просто: в Перми садишься на пароход, доезжаешь до Нижнего, ну, а тут уж известно, полагаю, на поезде – и в Москве!

- Так, так, немного смущенные бормотали малороссы.

Откровенное объяснение не отдалило, кстати сказать, нас друг от друга, наоборот, потом мы часто посмеивались, припоминая весь этот эпизод.

Упомянул я об этом курьезе вовсе не для того, чтобы укорить в невежливости своих товарищей, а чтобы еще больше доказать справедливость своего рассуждения о плохом знакомстве русских со своей родной землей и ее разнообразным населением. Вина в неведении нашем родины лежит не на нас обыкновенных смертных, которых судьба разбросала по лицу русской земли учителями, врачами, следователями и т.п., а на ученых специалистах, которые и по своему положению, и в силу нравственных требований, обязаны с различных сторон изучать родной народ и родную природу, чтобы делиться результатами со своими соотечественниками.

Эту оговорку я счел необходимым сделать к тому, чтобы не вздумал кто-нибудь к моим последующим заметкам предъявлять особенно строгие требования: я просто считаю не бесполезным поделиться своими впечатлениями и наблюдениями со всеми теми, кто интересуется таким малоисследованным и в то же время в высшей степени занимательным в некоторых отношениях уголком, как чердынский уезд.


2. Когда я направлялся в г. Чердынь, шутники – товарищи подтрунивали: «Счастливец, говорили они, едешь ты в благодатный край – семга, рябчики, езда на оленях…» Не в обиду будет сказано, если я теперь отвечу, как некогда Афанасий Никитин: «Мне залгали бесермены, а сказывали всего много нашего товару, оно нет ничего на нашу землю». Семги, правда, с Печоры, или, как говорят в Чердыни, с Якши, привозят много; рябчиков крестьяне, и это правда, бьют в чердынских лесах тоже много, но все это в Чердынь только привозят, чтобы тотчас же провезти подальше, в настоящие российские города. Иначе и быть не может: давно уже известно, что сапожник ходит без сапогов, а, значит и город, который ведет торговлю семгой, рябчиками, мехами, должен в силу той же логической последовательности, оставаться без всей этой роскоши. Что говорить, и в Чердыни остаются части этих природных богатств, но цена на них стоит не только ниже, чем в Перми напр., но, пожалуй, даже и выше. Хотя справедливость требует добавить, что некоторые «счастливцы» удостаиваются покупать рябчиков в виде «брака», когда эти последние немного попортились, коп. по 5 по 6 за пару; бракованный рябчик не то, что гнилой, нет – он от неосторожного обращения потерял только свой надлежащий привлекательный вид, в каком обязан явиться в Питер или в Москву, к настоящим господам; головка помята, крылышко поломано – «брак», не годиться. Впрочем и рябчики, и семга вовсе, по крайней мере с моей личной точки зрения, не представляют предмета первостепенной важности, чтобы на них долго останавливаться; упомянул я об этом опять-таки с той целью, чтобы показать ошибочные представления губернских некоторых жителей о чердынском уезде, хотя он лежит отнюдь не за горами. Кроме того и семга, и рябчики, нет сомнения, составляют важные предметы оптовой торговли , наравне с лесом, из которого строятся баржи, дающие при перепродаже иногда по несколько тысяч барыша хозяину каждая. Остаются олени, но о них я совсем уж говорить не буду, во-первых, потому, что этих красивых животных даже «в браковке» в Чердыни не имеется, а, во-вторых и потому, что мне лично и в целом уезде не только не приводилось ездить на оленях, но даже ни разу не случалось и видеть их. В Чердыни вы можете только видеть и то, конечно, зимой и мужиков и господ в оленьих шкурах… Костюм этот называется «совиком»; шьется они в виде широкого мешка, с башлыком круглой, но не конусообразной формы, так, чтобы мех сравнительно плотно облегал всю голову. Кроме башлыка, у совика имеются еще рукава – и только: никаких застежек, ни пуговиц не полагается. «Залезать» в совик приходится снизу, надевая его на себя через голову подолом. Так как совики шьются из оленьих шкур мехом кверху, то более для приятности, чем по необходимости, под совик вы надеваете еще – ну, хотя худенькое весеннее пальто; в таком одеянии вы застрахованы от холода 30, 40 верст, даже в трескучий -30, 35° мороз. Совик одежда замечательно удобная, легкая и недорогая – от 12 и до 30 рублей. Заговорили о зимнем костюме, кстати коснемся здесь же и зимних поездок. В зимних разъездах по чердынскому уезду, по всей вероятности, приходится встречаться с тем же, что и в других губерниях северного края России. Прежде всего – узкие дороги, с громадными, местами по обе стороны, сугробами, или, как из крестьяне называют «надымами». Лошади, разумеется, запрягаются гусем. Если едет кто-либо на тройке, то достойна замечания выносливость мальчуганов. Дело в том, что тройкой одному ямщику управлять крайне трудно; особенно неловко на узких дорогах разъезжаться при встречах – потому-то на переднюю лошадь ямщик и сажает или своего сынишку, или нарочно нанимает постороннего мальчугана. И боязно и жалко смотреть на бедного мальца: одежонка худая, большие отцовские валенки то и дело у него сваливаются с ног, так что обнажаются икры – того и гляди обморозит несчастный себе ноги, но привычка берет свое; по крайней мере мне не приходилось ни разу слышать о несчастных случаях; Бог милует.

Как на «удовольствие» при зимних поездках по узким дорогам, следует указать на разъезды при встречах или на объезды, если вам необходимо доехать до известного места быстрее. Не дай Бог повстречаться с обозом, остается одно: сворачивать в сугроб; ваша повозка нарочно опрокидывается набок и извольте ждать в таком положении, пока медленно не пройдет весь обоз. Обозные ямщики не своротят ни за что; оно и понятно: «У нас, говорят они, кладь, да каждый воз везет одна лошадь, свороти-ка в сугроб, так после и не выедешь, а у вас тяжести то нет, да еще и две лошади в запряге». К счастью, обозы встречаются редко; за то в известные периоды года часто приходится наталкиваться на свадебные поезда – лошадей в 5-7 – эти при встрече, хоть убей, тоже не своротят, не полагается: «если сватам да сватьям с молодыми свернуть – скверная примета»; значит, тоже находись в ожидании. Если же встречается обоз с обозом или «поезд» с «поездом», то на этот случай сама жизнь выработала такое правило: первая лошадь одного обоза сталкивается носом к носу с первой лошадью встречного обоза; ямщики медленно слезают с своих саней, чинно сходятся партия с партией и начинаются дипломатические переговоры: «Вы откелева будете»?

- Таковские!

-Что везете-то?

- То-то!

- А вы что?

- То-то!

- У вас сколько лошадей-то?

- Сорок! А у вас?

- У нас-то, братцы вы наши, семьдесят!

- Пра (право?)

- Пра!

- А верно?

- Верно!

- Давай считать!

Начинается счет лошадям; в каком обозе больше «объявится» лошадей, тот и будет «старшой», дорога его, а меньший обоз приворачивай к сторонке, давай дорогу и, значит, «показывай полозья»: каждый воз наваливают, чтобы не мешали отвода; большой обоз пройдет, ну тогда меньший налаживается в путь.

Кроме разъездов, случаются, как я говорил, еще и объезды. Едет, положим, впереди мужичек, на маленькой лошадке: трух, трух – что называется – в час 7 верст; догоняете. «Слышь-ко, любезный, посторонись маненичко», сладко поет ваш ямщик. Молчание. «Слышь!»… ветер воет, завывает, путь-дорогу заметает. «Ишь, леший, бунчит себе ямщик под нос, пра леший!... Братан, а братан, погоняй-ли што-ли!»

«Куда погонять-то? Ишь убродно!»

Ямщик решается обогнать упрямого мужика – не тут-то было: кнут делает свое дело и крестьянская лошаденка улепетывает вперед. Таким образом, некоторые крестьяне-шутники тешат проезжающих по часу и больше, словом, до ближайшей деревушки, а там, чтобы греха за забаву не вышло, стоит только свернуть куда-нибудь в поле – хотите, так гонитесь за ним, опять та же история начнется; конечно, сочтете за лучшее ехать своей дорогой через деревню, «куда вам путь лежит».

Из зимних поездок по Чердынскому уезду необходимо отметить ещё, как особенность, поездки по реке Вишере. Река эта замечательно быстрая, а потому в иных местах, даже в сильные холода, не замерзает, не говоря уже о том, что с приближением весны, так в конце февраля и в марте, на ней появляются большие полыньи, а в других местах, еще хуже, лед становится очень тонким, и вы рискуете провалиться вместе с лошадьми и санями. Такие случаи и бывали: иной раз дело кончалось благополучно, жертв не было, но иногда выходило и наоборот. Между тем Вишеру миновать никак нельзя, так как горами дороги нет, а потому эта бурливая река и служит единственным путем сообщения между Чердынью и, напр. Кутимским заводом. В скором будущем, как надо полагать, движение по Вишере еще более увеличится, так как найдены новые богатые залежи железной руды и предполагается открыть новый завод.

Не менее опасно путешествовать по Вишере и весной: вода, особенно во время разлива, мчится с ужасной быстротой, так что, говорят, пароход не в состоянии идти вверх по течению, а потому сообщение происходит только на лодках; поднимается бичевой немыслимо, так как берега Вишеры, в большинстве случаев, представляют из себя высочайшие, неприступные скалы, которые поднимаются тотчас же от воды в виде гладкой стены. Таковы, напр., Говорливские камни, около Говорливского села. Как получилось название «Говорливских камней» - понять не трудно: от слова «говорить», и, действительно, кому приходилось проезжать хоть раз мимо этих каменных страшилищ, тот мог убедиться, как отчетливо разносится эхо на их вершинах. Во многих местах величественные каменные массивы нависли над водой – так и кажется – малейшее сотрясение, и ваша жалкая длинная, но в высшей степени узкая ладья, вместе со всеми пассажирами, будет превращена в порошок. Разумеется, можно было бы не переезжать под грозными береговыми камнями, а сворачивают на другой отлогий берег, но на эти переезды, во-первых, придется потратить много времени, а, во-вторых, и течение под камнями не так сильно: обыкновенно здесь образуются, так называемые, заводи, или омута, а потому крестьянам, упираясь шестами в твердый, каменный берег, несравненно легче подниматься, чем около отлогого песчаного берега. Чтобы составить себе понятие о быстроте течения Вишеры, достаточно сказать, что вверх по течению на шестах поднимаются в час версты 3, 4, тогда как обратно лодка несется по крайней мере с быстротой 10, даже 15 верст в тот же промежуток времени.

Кроме Вишеры, чердынский уезд в различных направлениях прорезывается массой других, как более или менее крупных, так и мелких рек – имя им легион: во главе, конечно, стоит Кама, далее Колва, а там и пойдут: Коса, Лолог, Леман, Язьва и др. Весной все это бурлит, ревет, стремится, и куда бы вы не направились, вам необходимо или весь свой путь совершить по реке, или по крайней мере переправляться через реку. Виды переправы крайне разнообразны: прежде всего, конечно, по воде на доке, потом по воде верхом на лошади, потом благоразумие вас заставляет странствовать по воде пешком, ведя лошадь под узды – кажется, достаточное разнообразие! Путешествие на лодке по Каме, разумеется, один из самых приятных и удобных способов передвижения. Подают вам просторную, широкую лодку; дно ее устилают сеном или соломой – это ли еще не роскошь?! Правда, только и можно сидеть и или лежать, но для чердынского уезда и это благодать, по крайней мере душа спокойна. Здесь уже не то, что на бешеной Вишере; вверх по течению возможно уже подниматься на веслах, в час версты 3, 4, вниз же по течению спускаются верст по 7 в час и не много более. Но и здесь любители сильных ощущений могут подыскать для себя подходящее. Кама, как и многие другие реки местами делает замечательно извилистые изгибы, длиной версты в 3, 4 и более.

Весной, помимо этого главного руслового течения, образуются, как выражаются крестьяне, «полои», т.е. полые места. Вода разъедает узкий перешеек, разделяющий концы подковообразной луки, и мчится также с ужасной быстротой: каких-нибудь сажень 100 приходится подниматься минут 20, а то и больше. Ухо приходится держать остро – чуть кормщик сплошает, лодку моментально или заворотит обратно, или набросит на какой-нибудь пень, колоду и, разумеется, расколет, если не в щепки, то пополам. Так зачем же, скажут, ездить по этим «полоям»? Да вещь простая – затем, чтобы получился выигрыш во времени. Одним из таких «полоев» мне пришлось проезжать между Гайнами селом и деревней Усть-Чукурьей. Полоем мы ехали с крестьянами вперед и обратно; последнее несравненно интереснее и производит более сильное впечатление.

Итак, по большим рекам можно пробираться на лодке, с некоторыми даже удобствами, хотя и с опасностью для себя – если не сразу отправиться «ad patres», то, принявши неподходящую ванну, познакомиться с тифом, или с чем-нибудь в этом роде.

Маленькие речушки те еще хуже: странствуя по ним, вы лишаетесь первого, т.е. не должны и думать о каких бы то ни было удобствах, но второе условие при всем этом остается во всей своей силе. Мелкие речки являются, главным образом, препятствием на проселочных дорогах, которые крестьяне «обиходят» по-своему, без всяких умствований, лишь бы было возможно пробраться не на телеге, а верхом или пешком. Через речку, ну, напр., хоть Одань, устраивается из тоненьких жердочек мост; жердочки накладываются поперек дороги, ничем одна с другой не скрепляются, а просто по концам прижимаются небольшими бревешками. Во время разлива весь этот воздушный мост ходит ходенем, и невольно, если вы не хотите сломать себе шею, слезаете с лошади и превращаетесь в акробата, перепрыгивая с одной жердочки на другую. Боже избави попасть на тоненькую, вы рискуете по пояс провалиться в воду. Кроме подобных мостов, на иных проселочных дорогах самая зимняя дорога, или вернее ее «череп», как говорят крестьяне, служит «пока-што» переправой через ров, наполненный в изрядном количестве водой, которая получается от таяния снега и скопляется во рву, около дороги. Следует добавить, что подобное отношение крестьян мы видим около самой почти Чердыни, чего же нужно ожидать, если мы заберемся на север по Колве, в тулпанскую, напр., волость? Здесь дичь и глушь уж совсем невообразимые…


3. Говоря без всякого красного словца, в Тулпане – как только заслышат крестьяне, что едет кто-либо из начальства – следователь или становой, баста – мужики на лыжи и марш!

«Где мужики, спрашивает приезжий?

- А в лес ушли, отвечают бабы.

- А когда вернутся?

- А кто их знает, не знаем!»

Правда, и здесь можно встретить мужиков и следователю, и становому. Дело в том, что в тулпанской волости идет глухая борьба между туземным мирным населеньем, крестьянским людом, и отчаянными дезертирами. Придет беглый солдат, поселится в глухих дебрях и мысленно отмежевывает себе свое царство, так верст на 20 кругом своей хаты; занимается он здесь охотой и живет в свое удовольствие. Обходя свои владения, встречается дезертир с местным крестьянином и грозно спрашивает его. «Ты кто такой, зачем на моей земле? «Как на твоей, отвечает удивленный мужик! Вишь вот тут моя тропа идет, я лесовать (охотиться) хожу!» «Ну, нечего, лесовать, перебивает его беглец; вперед чтоб не было, а то вот – показывает владетельный северный князь мужику на ружье. «И что ж ты с ним будешь делать, жалуется крестьянин, он один, ему что? терять нечего! Пальнет в тебя и вся недолга, а у меня жена, семейство. Просто житья от них от проклятых нет!»

Правда, нужно сказать, теперь тулпанская волость все чаще и чаще начинает посещаться начальством, и храбрые беглецы все дальше и дальше начинают отодвигаться на север, уходя даже за Урал. Наезды начальства, конечно, не скоро еще окультивируют население – для этого нужны и другие средства. Средства эти известны – церковь и школа. В деревне Петрецовой, не доезжая до Тулпана 16 верст, имеется и то, и другое. Церковь пока устроена походная, небольшая. Помещается она в одной половине обыкновенной крестьянской избы. Иконостас складной, так что все можно уложить в ящики и переехать без особых затруднений на другое место. В недалеком будущем предполагается построить настоящий храм уже в самом Тулпане. Однако, в петрецовскую церковь крестьяне пока ходят лениво. Кругом все раскольники, «Да и раскольники, Бог их знает какие, говорил мне местный священник: ты с ними хочешь побеседовать, куда тебе, сторонятся, боятся что-ли опоганиться. Это не настоящие какие-то раскольники; те – только заговори, с жаром вступят в сор, готовы рассуждать несколько часов сряду, а наши не такие. Поверите ли, в месяц фунта свеч в церкви не продается». Не знаю, кто прав, кто виноват – священник ли не способен производить благотворного влияния на народ, или, действительно, уж население слишком дикое и грубое, знаю только, что не так далеко от Тюльпана, в Коренипе священник о, Алексей Чечулин производит положительно чудеса: крестьяне его обожают, крестятся из раскольников не только дети, но и их отцы и деды, матери и бабушки… В тулпанской же волости творятся дела – и не приведи Господи! Приезжает раз становой, является в одну избу обыск производить. Взял с собой понятых, старосту. Открыли голбец, стали шарить; достают какую-то шкатулку – прекрасно. В надежде на другую добычу, становой ставит шкатулку на пол и наступает на нее ногой. Действительно, немного погодя подают толстую книгу. Становой берет и ее; но – о ужас! Шкатулка быстро исчезает из под ноги! Становой бежит за похитителем – не тут-то было: староста, с испуганным выражением лица, медленно пятится к двери и в то же время, хлопая себя руками по бедрам, восклицает: «Ах, ты, Господи, грех какой, вот поди ж ты, ах ты, Господи!»

Пока он так причитал, похититель исчез. А как к нему придеретесь, ведь соболезнует! Добытую книгу мне привелось видеть: в кожаном переплете; на первом листке нарисовано раскольническое крестное знамение, дальше текст, рассуждения нравственно-назидательного характера по различным вопросам. При первом взгляде, кажется, что текст печатный, но, всматриваясь ближе, вы видите, что все буквы старательно вырисованы, как они вырисовывались в старой Руси, до введения книгопечатания при Грозном.

Для характеристики тулпанцев не лишнее привести и такой факт. Православная вера здесь распространяется, говорим, пока медленно. Если по метрической книге судить, выходит, что в Тулпане не родятся и не умирают, не женятся и не выходят замуж. Конечно, это опровергается фактами действительности: по улице бегают малыши, в школе учатся юнцы, старики живут и исчезают, но все это обходится без исполнения церковных обрядов и таинств; только изредка кое-что и пробьется наружу. Жил был один мужик, жил он со своей женой, обвенчанный по своему, целых восемнадцать лет. Пробежала между ними черная кошка, мужик и прогнал свою бабу: «ступай, откуда пришла!» Смотрит, а у «соседа» тоже есть баба!» Пойдешь за меня взамуж, говорит холостой теперь крестьянин? Баба согласилась: пошли к священнику и вступили в законное супружество.


4. Пока мы все путешествовали по северному участку чердынского уезда, теперь любопытно заглянуть и в закамский край, пермяцкий центр наших глухих палестин. В Закамье, положим, не все живут пермяки, но все же, отъехавши верст 160 от Чердыни, начиная, примерно, с деревни Селищ, вы попадаете в среду пермяков. Такие села, как Кочево, Юксеево – чисто пермяцкие села, но есть, разумеется, деревни и села с смешанным населением – русско-пермяцким, как наприм., большое сравнительно село Косинское. Все упомянутые села лежат на прекрасной трактовой дороге, которая тянется от Чердыни до большого закамского Юрлавского села на протяжении почти 300 верст. В сторону от этой большой дороги, к настоящим пермякам, как, наприм., в Чураки, Пятигоры, Пуксип и др., приходится с грехом пополам пробираться по плохим проселочным дорогам.

Как узнать, что мы попали в пермяцкий край? Очень легко! Как только вы услышите слово: «абу» - значит «пошел пермяк»; или, если вы вслушаетесь в разговор ямщиков и заметите в выговоре слов вместо звука «г» звук «к» - это тоже верная примета пермяка, говорящего на русском языке. Но первая примета, это знаменитое «абу» - божественная примета! Если заговорили пермяки, то держит речь в большинстве случаев один, а слушатели или мычат, что значит «хорошо», «согласен», или так и сыплют «абу», «абу» - без конца, т.е. нет, нет и нет! И уверяю вас – они не врут. Вы приехали на станцию, вам надо лошадей – ах «абу»; надо смазать телегу, надо деготь – его «абу»; надо сбрую – ее «абу» - что хочешь делай! Беззаботность, беспечность, неряшливость, обжорство, скрытая хитрость, мстительность – таковы, по моему мнению, отличительные черты закамского пермяка. Многие, характеризуя быт пермяков вообще, упускают из виду эти последние черты характера, обращая главное внимание на их религию и язык. Религия пермяков, как утверждает один географ, официально та же самая, как и у русских – об этом мы поговорим немного ниже: что касается языка, то совершенно справедливо замечено, что словарь пермяков очень беден, и для близких между собой понятий они принуждены употреблять одно и то же выражение. По этой причине они заимствовали много слов из русского языка.

Кроме языка, есть еще две верные приметы, что мы попали к пермякам – это непролазная грязь на улице и в избе, а, во-вторых, достославная пермяцкая брага! Грязь… Господи ты Боже мой! Что делается, особенно зимой, в избе у пермяка, когда все ребята в сборе – умопомраченье! Пол, хотя сделан и из теса, но об этом только можно догадываться; грязь на нем, навоз, лужи от телячьего пойла, словом, всякая мерзость. Окна – с одними рамами – все затянуло; вместо стекол во многих местах торчат в них грязные тряпки, доски. Мрак в избе, а главное – холод страшный…, но все же есть настолько тепла, чтобы выпускать сюда по временам телят, поросят, даже коров, чтобы подоить этих последних. Итак, на «земле избы» - животные неразумные. Если взглянем немного выше в воздушное пространство, то встретит взор наш какой-то ящик; что-то в нем завернуто в грязные лохмотья. Это что-то начинает издавать сначала какие-то неопределенные звуки, затем сопит и, наконец, кричит человеческим голосом – это младший член пермяцкой семьи, ребенок. «Вопить» ему приходится часто, потому что холод не свой брат, а к тому же и дым от лучины ест несчастному глаза. Поднимемся в третий ярус, ближе к потолку, посмотрим на печку и полати – здесь своя жизнь, свой мир, разумные существа, у которых на лице выражается и изумление, и испуг…наконец, здесь слышатся и членораздельные звуки. Хороша картина? «Ах, бедные, ах бедные, восклицает незнакомый с пермяцким житьем-бытьем человек! Какая нужда, какая нужда!» Как бы не так! Я, конечно, не хочу утверждать, что все пермяки зажиточны и состоятельны, но смело могу заявить и засвидетельствовать, что картины, подобные только что нарисованной, вы встретите и в домах таких пермяков, которые обладают, не шутя говорю, тысячами. Спросите вы в любой такой пермяцкой избе – а что брага есть?... Пермячка, которая по-русски не говорит, а понимает из пятого в десятое, только улыбнется на ваш вопрос. Браги нет – забавно…изволь!» Отправляется баба в клет и, немного погодя, приносит в деревянной чашке, на которой по красному фону разведены различные фигурки черного и золотистого цвета, пермяцкий нектар-брагу. Брага бывает двух родов – т.е. теплая и холодная. Теплой мне пить не приводилось, а холодная, несмотря на то, что походит с виду на телячье пойло, в иных местах варится довольно вкусная. Идет на эту брагу пареный овес, солод и мел, т.е. дрожжи. Брага принесена, но она вам вручается не тотчас же: хозяйка сначала при вас же «отведает» сама, а потом уже преподнесет и вам – «на, дескать, пей, отравы нет никакой!» Чашка расписная… Святители, как сказал бы Гоголь, да это настоящее свиное корыто: чего, чего только нет на стенках этой посудины! «Да ты моешь ли когда-нибудь чашку-то? Спрашиваете бабу, но при этом непременно должны ткнуть пальцем на чашку, тогда пермячка поймет, о чем идет речь. «Мью, мью, лепечет она, что означает – «как же, мою, мою!» Вы переламываете себя, отпиваете несколько глотков, а в чашке, надо заметить, добрый будет ковш, а то и два. Пермяки смотрят с удивлением, как это вы так мало изволили отпить столь утешительного и целительного напитка; из-за этого не стоило и мараться. Пермяк, если уж приложится, то осушит все до дна. И пьют же этой браги пермяки несметное количество! Без браги пермяк не понимает смысла жизни. В избе хлеба нет – это не беда, но если браги нет – это последнее дело. бог его знает, не смею утверждать, но мне кажется – у низкорослого, подслеповатого пермяка потому такой несоразмерно большой живот, что он надсаживает его злосчастной брагой. По внешности пермяк вообще не казист: большой живот и подслеповатые глаза портят все дело. с животом можно покончить, но о глазах не мешает поговорить. Именно в силу того, что пермяки живут в грязи, у них развита болезнь глаз, как ее врачи называют, «трахома». Болезнь эта упорная, и что особенно худо – прилипчивая, заразительная. Большую борьбу приходится вести учителям и учительницам из-за этой скверной болезни с ребятами в школе. «Ведь у тебя глаза болят, допрашивает педагог своего мальца, что же ты к доктору не сходишь? Ведь ты ослепнешь, да и других больными сделаешь; непременно сходи к доктору!» Мальчик отмалчивается, приходит затем домой и жалуется своим родителям – вот, дескать, меня к доктору лечиться посылают. «А, коли посылают, так ты в училище и не ходи!» Вот вам и логика! Вообще малоразвитность и дикость нравов, к сожалению, проглядывают среди пермяков, а также и среди русских закамского края часто в обыденной жизни. Взять бы хотя отношение этого населения к той же медицине. Сколько тут смешного, сколько тут печального, сколько гнездится еще самых нелепых суеверий. «Ведь простого человеческого языка не понимают, говорил мне один врач, толкуешь, толкуешь: вот ты ступай туда-то, тебе дадут то-то, сделай то-то, понял? Понял! А извольте посмотреть, какие сюрпризики выходят, я мог бы десятки рассказать, ограничусь, какие под руку попадут. Приходит один раз в больницу здоровый, молодой парень. Что тебе? Да вот что-то палец на ноге пухнуть начал. Покажи! Показывает. Прописал я ему мазь, отдаю рецепт и говорю: иди в аптеку, тебе там мазь дадут, ее и будешь прикладывать к пальцу, а через недельку опять придешь. Понял? Понял. Уходит. Не прошло и трех дней – является. Ты что? Да што, господин дохтур, прикладывал, мазь-то уж износилась, а пальцу все не легчает. Как мазь износилась? Покажи!! И что же? На больном пальце оказался привязанным мой рецепт!

А вот и другой случай. Положил я в больницу молодого парня; стал он скоро поправляться, пища хорошая – физия с каждым днем все больше округляется и округляется. Приходят родные проведать. Ты что ж, говорят, лежишь, ведь оправился! Идут ко мне: пусти, господин дохтур! Нет, говорю, рано, пусть совсем выздоровеет. Ушли. Скоро являются опять и взбаламутили парня, до чертиков довели. Что же оказывается напели они ему? Знаешь, говорят, зачем это тебя дохтур не опущает? А вишь ты он держит тебя, чтобы ты разжирел, а потом из твоего-то жиру и начнут «живучего пластыря» делать. Как вам это покажется?

А объясняться с ними все больше приходится непечатными словами. Таких выражений, как: «моча хорошо ли идет?» или «ходишь ли до ветру?» - не понимают! «Нет, точно жаловаться нельзя – моча не идет, по весне крышу-то только перекрыл! Или – «Где уж мне на витер тожно ходить! Болен, так лежу больше!»

Столь же дико пермяк исповедует и православную веру. Я не думаю осуждать всех пермяков без исключения, но скажу только, что религиозные верования пермяка никоим образом не могут быть поставлены на одну доску с религиозными убеждениями русского крестьянина. Пермяк может удрать такую штуку, о которой русский мужик и не подумает. Многие пермяки, хотя и православные, бывают в церкви во всю свою жизнь только три раза: два раза невольно и один раз добровольно. Первый раз – когда пермяка приносят в церковь крестить; второй раз он приезжает в церковь венчаться и, наконец, в третий раз его приносят отпевать. Для иллюстрации, полагаем, не лишним будет привести из многих один фактец, который нам был сообщен самим священником одного большого села. «Приезжают однажды на нескольких подводах пермяки. Батька! Иди пожалуста церква – свадьба венчать. Хорошо, сейчас буду. Проверил документы, опросил, все верно. Иду из алтаря, смотрю, а жених стоит уж в церкви – на голове шапка и кнут за опояской! Что ты это, кричу ему, разве можно в церкви в шапке! Снял парень шапку, удивляется. Да вишь ты, батька, он впервой церква-то, ишо не бывал. Немного погодя – смотрю – мой парень опять в шапке. Тут уж я не вытерпел, поставил его на колени, да так и венчал, позволял вставать только тогда, когда нужно было кругом аналоя идти». Как хотите, а среди русских подобных казусов быть не может, по крайней мере мне не приводилось слышать ни от кого.

Однако, на основании всех переданных фактов мы выведем ложное заключение, если предположим, что тупоумие и отсутствие всякой сообразительности являются главными признаками, характеризующими умственное развитие закамского населения. Ничуть не бывало! Как закамский пермяк, так и обок с ним живущий русак в сфере своей родной деревенской жизни, в своих повседневных житейских делах подчас проявляет замечательную сметливость, жаль только, что сметливость эта чаще направляется в дурную сторону. Упрям пермяк, злопамятен и мстителен иной раз до безобразия: не сможет он своим умом доконать врага, будь это родной отец, брат, или кто другой – все равно, пермяк начнет искать ходатаев, ложных свидетелей, пустит в ход все средства, лишь бы только упечь противника, запрятать его куда-нибудь подальше, словом, сжить с глаз долой и затем приятно похвалиться перед своими деревенцами. В материальном отношении он часто выигрывает ничего, а, напротив, еще тратит много денег на сутяжничество, но это не мешает. Денег на прошения следователю или кому другому не жалеют; в иных местах так даже прямо такса завелась: написать прошение мировому – рубль, следователю – три. Вот, наприм., разбирается дело у следователя. Истец – молодой парень, женатый. Подал он на бывшего своего товарища просьбу – будто тот хотел его убить. «Дело было вишь так; меняли мы телушками: я ему отдал свою, а он мне свою; я получил придачи 10 коп. Вот он, значит, и привел меня к себе в гости, водкой угощать. Сидим это пьем, а баба-то его на полатях лежит; лежит да и говорит мне: мотри он тебя чачас ругать зачнет, а опосля и бить. И вправду – давай он меня ругать; я шапку взял, да и домой, а он меня на дороге на верховой настиг, да как шабаркнет по голове поленом, я пал и больше ничего не помню!» Бесхитростная вещь: пили два мясника, напились, хотели подраться в избе, «не приспело», подрались на улице; один оказался сильнее и другому «всыпал». Потерпевший озлился и уголовщина!

А вот и другой пример. Мужик лет под пятьдесят. На правой руке, на среднем пальце, на первом суставе сияет отвратительная, гнойная рана. Дело опять вышло просто. «Ссорились мы с братом, рассказывает увечный, вот хорошо. Пришел этта-ка праздник; брат и говорит: иди, Степан, ко мне – выпьем, забудем все. Обрадовался я, пошел и отец пришел; очевидно, старец уж почтенный, если сыну – рассказчику лет пятьдесят. Выпили, вдруг брат-то как хватит у меня палец, да прямо в рот. Я кричать, а он не пущает; я вырывать, побег было от него, а он все кусает, все кусает, так и откусил. Что ж ты не лечил? Лечить! А как опосля увечье-то доказать? Да, ведь, может случится антонов огонь, палец сгниет и рука сгниет – умрешь! Ну, умрешь, а теперь вот и пусть смотрят». Это ли еще не мрак и невежество? Разбирать такие дела крайне трудно; пошлое сутяжничество, страшно развило лжесвидетельство: хоть не видал, да видал; бутылка водки или там рублевка, трешница, смотря по делу, производят магическое действие. Правда, прекрасно – стали раскрываться случаи лжесвидетельства и не особенно давно, как привелось мне слышать, троих притянули за ложную присягу и сослали в Сибирь; теперь некоторые стали поосмотрительнее. Выступать в качестве свидетеля на суде у иных превратилось прямо в особого рода профессию, выгодно: работы никакой не работай, а прогонные деньги получай.

вернуться в каталог