Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Прус Н. В предгорьях Урала (наброски карандашом) / ПГВ. 6 июля 1906 г.

Прус Н. В предгорьях Урала (наброски карандашом) / ПГВ. 6 июля 1906 г.

I. От Чердыни до Верх-Язьвы

Пудьва! Этот географический термин в глазах и воображении жителей чердынского края окружен каким-то ореолом таинственности и даже, могу добавить, чудесного. С представлением о Пудьве неразрывно связывается представление о раскольничьих скитах среди дремучих лесов, о беглых, о старцах, изготовляющих там фальшивые деньги, и о многом другом… Рассказывают, но как-то неопределенно, о целых обозах, направляющихся в Пудьву по зимнему пути, по проторенным среди лесов дорожкам, обозах, идущих из Нижнего, из Москвы с обильными дарами от тамошних богатеев, представителей раскольничьего мира. Много говорят в Чердыни о Пудьве, но говорят неясно, не со слов очевидцев, а так, по слухам.

- Скиты там в лесах понастроены, в таких потаенных местах, что не знаючи ни в жизнь не доберешься, - рассказывают чердынцы, - леса большущие, места глухие, речки да горы, есть где укрыться-то. Деревень мало, живут в них пермяки и те все в раскол ушли. Вокруг самой Пудьвы-то, в лесах, скитов множество, а в Пудьве у них молельня поставлена, все больше в ней бабы да девки делом руководствуют. Иные богатые чердынцы, которые, значит их вере подержаны, себе дома в Пудьве выстроили, да туда на старости лет и уходят жить. Большие есть у пудвинцев покровители из самых богатейших раскольников, есть и в Питере, и в Москве, и Нижнем и страсть сколько им денег отваливают. Сам Бугров, сказывают, обозы со всячиной им посылает.

Но кроме рассказов есть слухи, что на Пудьве занимаются выделкой денег из пильвенского серебра, а также готовят и фальшивые ассигнации, что там укрывается масса беглых мошенников и т.д.

Конечно, не эти фантастические рассказы служили для меня толчком для посещения Пудьвы, а желание увидеть воочию еще мало тронутую нашей культурой девственную природу севера, непроходимые лесные дебри, вершины нашего милого Урала, убранные сверкающим чистым снегом, послушать журчание горных речек, с холодной кристальной водой, помечтать под шепот смолистых сосен и, наконец, отдохнуть от лжи и условностей городской жизни среди простых и доверчивых обитателей лесных деревень.

Хотелось отдыха усталым нервам и всей душой потянуло на необъятный простор гор и лесов и в виде прощания хотелось сказать обитателям душных городов словами Гейне:

Ухожу от вас я в горы,

Где живут простые люди,

Где свободный веет воздух

ТИ дышать просторно груди…

В горы, где темнеют ели –

Шумны, зелены, могучи,

Воды плещут, птицы свищут,

И по воле мчатся тучи.

И целью своею путешествия я на этот раз избрал таинственную Пудью, деревеньку в предгорьях Урала, в Чердынском уезде, Верх-Язьвинской волости.

Свои наброски я начну прямо с Чердыни, этой древне столицы Биармии. Но описывать природы и внешний вид города я считаю излишним: все это делалось не раз разными туристами и повторяться я не желаю. Относительно обывателей Чердыни скажу одно: спят они непробудным сном и просыпаются лишь для игры в винт и, вв виде развлечения, для маленького скандальчика в клубе. Ничто их не интересует, ничто их не волнует. «К добру и злу они постыдно равнодушны» и далее своих мелких делишек покуда не идут. Они никуда не торопятся, никуда не спешат, а потому местное земство перестало заботиться о поправке для них своих когда-то прекрасных дорог. Прошлыми судьбами своего исторического края они также не интересуются, а потому то же самое земство мазнуло рукой на свой археологический музей, созданный здесь стараниями бывшего инспектора народных училищ г. Борисова. Совсем безнадежна чердынская интеллигенция и земство вправе махнуть на нее рукой. Вот про купечество нельзя сказать то же самое: оно не спит и… удит рыбку в мутной воде. Зато земство к нему благоволит: провело для его удобства тракт на Якшинскую пристань на Печоре. Большое это удобство для чердынского купечества, давно оно хлопотало о дороге для перевозки своих товаров, да все безрезультатно: не хотела казна для них своих денег тратить, а своих бросать им сне хотелось. Большие они терпели от этого неудобства: возили свои товары по разным мелким лесным речкам, перетаскивали его через волоки, тратили массу лишнего времени и денег. Впрочем, последние-то им с избытком возмещали обитатели печорского края, их многолетние данники. Но вот земство, проникшись жалостью к культуртрегерам печорского края, провело для них тракт до самой Печоры. Теперь милости просим, гг. Алины, Черных etc, катите себе на колесах без помехи ваши товары и благодетельствуйте диких обитателей Печоры. О дороге не хлопочите: земство исправит и починит ее и мосты везде соблюдать будет – заботливое ведь оно, земство-то, догадливое. Оно, г.г. купцы, надеется что с трактом в этот край просвещение придет. Да оно уже пришло: появились гармоники, спинжаки, табак и водка…

Но, однако, как ни хороша Чердынь, ее обитатели, купцы и земства, а все таки

«Ухожу от вас я в горы,

Где живут простые люди»…

Под несмолкаемый звон колокольчиков, на паре лошадей, в обычном здесь коробке, покатил по земскому тракту в направлении к Верх-Язьве. Первая станция село Губдор в 23 верстах от города. Дорога и погода чудные. Конец мая и мощная зелень берез и придорожных кустов развернулась во всей красе. Тракт носит следы былого, к сожалению только былого, благоустройства. Теперь он только кое как поддерживается, а не устраивается. Когда кончился город, перед моими глазами развернулся чудный вид на долину Колвы, на леса, на великолепный Полюдов камень, этот синий страж Урала. Затем тракт спустился в долину и с обеих сторон пошел лес, лиственный у дороги и хвойный в глубине. Быстро докатили до р. Вишеры, у местности, называемой «Рябиновой перевоз». Здесь предстоит переправа на перевоз на тот берег Вишеры. На реке стоит железный караван с Кутимского завода. Караван нынче немногочислен и скоро сплавится вниз. На берегу довольно оживленно: кучками расположились «ухватчики», рабочие, долженствующие ловить мимо плывущие плоты, иногда с одним только человеком, а иногда и совсем без людей.

Как раз такой плот с одним только мужичком показался против перевоза.

- Имайте, Бога ради, меня! У меня в городе другой плот насел! - отчаянно кричит сплавщик и на его крик несколько ухватчиков бросаются к лодке и подплывают к плоту.

Эти плоты плывут с самых верховьев Колвы и ее притоков.

Здесь они счаливаются вместе и в увеличенном виде сплавляются, уже с народом, до Перми, где уже с пароходом они доплывают до места своего назначения - Царицына.

Наконец, я дождался паузка, - паром в виду большой воды пока не ходит, - и на него с большим трудом, при громких криках и ругательствах, введены лошади с коробком. Перевозчики сели в весла и мы начали медленно подниматься сначала вверх по Вишере. Не успели мы отъехать до середины реки, как вновь к тому же берегу, с которого мы отъехали, подкатила новая пара и таким образом гребцам предвиделась новая поездка.

- Ныне и отдыха мы не знаем, - жаловались они, - а земство нам не прибавляет. День и ночь работаем, в дождь, а иногда и в снег, семь месяцев, а получаем 48 рублей.

За перевозом тракт на несколько десятков сажен затоплен водой и до сухого места мы добрались с большим трудом. Дальше дорога пошла опять лесом и, наконец, я добрался до Губнора, довольно мрачного села, без реки. От Губнора я должен был свернуть с главного тракта и сразу углубиться на восток, в леса.

Эту дорогу земство содержит прескверно. Ямы и выбоины на каждом шагу, а в довершении всего на самой середине дороги, и без того не широкой,, навалены кучи камня для ремонта, так что приходиться съезжать в самую канаву.

Первое встречное село - Язьва, на берегу реки того же имени. Река Язьва впадает в Вишеру и имеет ширины до 50 сажен. Она довольно глубока и весной пароход может добираться до самой Верх - Язьвы. Река эта имеет громадное значение в здешнем крае: по ней сплавляется громадное количество строевого леса, который рубится в верховьях ее. Кроме того, река эта очень изобилует рыбой, особенно язями, которые здесь достигают поразительной величины.

В Язьве снова ждал нас перевоз такого же примитивного устройства, как и вишерский, и снова звон бубенчиков начал будить эхо придорожных лесов.

Здесь уже началось настоящее царство леса, могучего, высокого, уходящего в неведомую даль. Могучие сосны в полтора, два обхвата, стояли стеной по обеим сторонам дороги и тихо и жутко было под их непроницаемой сенью. Около дороги валялось, почти на всем ее протяжении, великое множество срубленных и поваленных великанов.

- Вот ведь сколько лесу то зря гибнет, - обратился ко мне ямщик, - а туды - то, в лес то, зайдешь, так диву даешься: сажен по 10, по 12 лежат дерева и гниют. А пользоваться ими нельзя: лесничий да объездчики сразу протокол остановят, по судам затаскают, в разор разорят. Я вон лори попробовал утащить палое дерево, да штрафу заплатил 8 рублей и едва в тюрьму не попал!

Снова раздвинулся лес и перед нами предстала деревенька Ябурова в 18 дворов. С этого пункта открывается дивный вид на Помяненый камень, отрог Урала. До этого камня от Ябуровой по прямой линии верст 20 - 25 и он виден весь со своими причудливыми вершинами, со сверкающим снегом в впадинах.

Гордо возносятся на встречу голубому небу эти прихотливые вершины и отдельные скалы, то виде столбов, то пирамид, то острых пик рельефно выделяются на голубом фоне. Вместе с горами и сам как бы приближаешься к небесам. Простым глазом видно, как зеленая полоса лесов кончается, начинается серая масса известняка, кое где, в углублениях, покрытая пятнами сверкающего белого снега. От самой Ябуровой до подножия камня идет непроницаемая стена хвойного леса. Воздух чист и ароматичен.

Насилу отрываюсь от этой величественной картины и продолжаю дальнейший путь. Снова лес поглощает нас и снова он расступается перед деревенькой Бычиной на берегу той же р. Язьвы.

В д. Бычиной живут совершенно обруселые пермяки, забывшие язык своих предков и окончательно ассимилировавшиеся с русским населением. Это последняя русская деревня. Дальше пойдут настоящие пермяки. Но все же у местных жителей сильный пермяцкий акцент и слова они сильно растягивают. От пермяков они сильно открещиваются и на вопрос ло своей национальности заявляют с гордостью:

- Мы по - перемски не говоримса, а которые верховцы говорят по - перемски, а мы русские.

В Бычиной, как и в селе Язьве, чердынские купцы строят баржи и местное население имеет хороший и верный заработок при постройках и при рубке леса. Заработок этот был бы еще больше, если бы купцы не заставляли рабочих покупать товар обязательно у них и если бы не практиковали выдачу заработка в большинстве случаев товарами.

В Бычиной я совершил новую перепряжку и поехал уже прямо в Верх Язьву. Через шесть верст от деревни мрачный лес кончился и мы поехали параллельно Язьве лугами и полянами.

Ямщик, добродушный пермяк, хотя и не желающий признаться в своей национальности, обратил мое внимание на земляной вал около речки «Карнышки», поросший лесом и оканчивающийся стрелкой.

- Вот здися как то люди годов с десяток наезжали и че то копали, клад, бают, искали.

Действительно, на валу виднеются довольно глубокие ямы.

- Бают, - продолжал ямщик, - чудаки здися жили раньше. Мы часто в земле находим железные топоры, на манер лопаты, не как нонича.

Рассказы о чуди здесь многочисленны и следы ее пребывания попадаются довольно часто.

Теперь мы ехали по берегу Язьвы и могли убедиться, что вода за ночь прибыла на целый аршин.

- Снегу еще дивно в пармах, - объяснил ямщик,- и на Помяненном его много. Язьва-то много в себя рек берет. Горная ведь она река-то.

Наконец вдали, на высоком берегу, показалась и цель нашего путешествия - село Верх - Язьва.


II. От Верх-Язьвы до дер.Деминой

Местность, на которой расположено это село, является тем очаровательным лесным предгорьем, которыми изобилует чердынский край. На фон роскошного лесного пейзажа брошено несколько изб, церковь и дома пришлых торговых людей и лесопромышленников, проникших сюда уже около десяти лет тому назад и собирающих обильную жатву с природных богатств и детской доверчивости аборигенов края.

Собственно самое село Верх-Язьва состоит из 15 дворов, из которых только три принадлежат коренным жителям, а остальные пришлому эксплуатирующему элементу: покупающему, продающему и леса рубящему. Но вокруг самого села расположено несколько деревенек, очень близко подошедших к селу и в настоящее время составляющих с ним одно целое.

Село расположено на высоком холме, у подножия которого мчится река Язьва с одной стороны и речка Шудья, приток ее, с другой. За рекой идут луга, отдельные рощицы деревьев, переходящие потом в сплошной лес, убегающий за линию горизонта. С другой стороны тоже леса, а за ними синеет своими башнями Помяненный камень. Воздух необыкновенно чистый, прозрачный, напоенный ароматом распустившихся березок и смолистым запахом пихты, сосны и ели.

Село служит центром лесопромышленной деятельности всего бассейна р. Язьвы. В особенности много плавится леса по р. Шудье, которая протекает среди еще сохранившихся здесь строевых лесов. На устье Шудьи, около самого села Язьвы, устроена «гавань» для ловли спускающегося с верховьев леса. Гавань представляет из себя толстый канат, протянутый с одного берега на другой и не дающий возможности переплывать через него лесу, которого здесь скопилось великое множество. Я застал самое горячее время гонки леса. У главного здешнего лесопромышленника г.С., переселившегося сюда из вятской губернии, гонкой леса было занято до 200 рабочих.

Так как по здешним небольшим речкам нет возможности сплавлять леса на плотах, то сплав производиться «мольем», т.е. по одному бревну. Срубленный на местах лес прямо сталкивается в речки и плывет по течению до «гавани» в селе Верх - Язьве. Разумеется, большое количество пущенного на свободу леса застревает на берегу и лесопромышленники должны нанимать целые артели рабочих, обязанность которых заключается в сталкивании застрявшего леса в речку на течение. Рабочие с баграми, в лодках, а иногда и пешком направляются в верховья речек и начинают постепенно спускаться, сталкивая все встречающиеся на пути бревна. Торжественно молчаливая пустыня в эти дни оглашается криками, песнями и руганью рабочих, эхо гулко передает эти звуки в лесу и обитатели его: белки, тетерева, глухари, рябчики с испугом прячутся в самые глухие дебри. Но кончается сплав и снова торжественная тишина воцаряется под сводами лесных великанов и снова кристальные воды речушек игриво мчатся по переборам, никем незамутненные и неоскверненные.

Когда бревна достигают более широкого водного простора реки Язьвы, то из них начинают «плотить» плоты, т.е. соединяют их вместе и связывают канатами из ивового кустарника, специально для этой цели изготовляемыми. Канаты эти отличаются замечательной крепостью и не разрываются, не смотря на громадное трение во время пути. Плоты же как я упомянул в первой главе, спускаются или без людей, или с одним человеком до такой местности, где располагаются «ухватчики», которые хватают их и счаливают в один общий большой плот, носящий название «матки». Эта матка при помощи рулевых доплывает самостоятельно до Усолья или до Перми, где дожидает ее пароход, с которым она спускается вплоть до своего назначения, обыкновенно до Царицына. Путешествие продолжается месяца два и более. На матке рабочие ставят целые избушки, которые лесопромышленниками с большой выгодой продаются в низовых городах.

Насколько тяжел и рискован сплав на маленьких плотах, настолько же он спокоен и безмятежен на матке, идущей за пароходом. На небольших плотах рабочие обыкновенно выбиваются из сил от постоянной работы рулем и положительно надрываются, когда плот садится на мель или наталкивается на берег. Иногда нет никакой возможности снять его с мели и несчастные рабочие, выбившиеся из сил, бросают его и лишаются половины своего заработка. Обыкновенно плот стаскивается ухватчиками или пароходом. Но это возможно только в том случае, если вода не слишком сбыла и плот не слишком обсох; если же упущено время, то плот должен дожидаться следующей воды, когда его снесет прибылой водой. При этом, конечнор деревья много теряют в своих качествах и утрачивают свою ценность.

Но за то обстановка плавания на матке прямо отдает идиллией. Вместо рулей на конце матки прикреплены на толстых канатах чугунные лоты, громадного леса, не дающие возможности матке колебаться из стороны в сторону и придающие ей большую устойчивость. Вследствие этого рабочим не приходиться затрачивать сил на греблю и вся обязанность их заключается в присмотре за целостью канатов и скреп. Досуга сколько угодно. Погода, в большинстве случаев, в месяцы сплава прекрасная. Громадный плот движется очень тихо, почти наравне с течением и в жаркие дни рабочие все время купаются около своих плотов. Если встречается на пути город, то съезжают в легких лодках, делают нужные закупки и быстро догоняют плоты. Ночью разводятся костры, греются чайники, поют песни, или просто любуются широким водным пространством, звездным небом и разноцветными огнями встречных пароходов. Настоящая идиллия. На матку рабочие идут с удовольствием и отдыхают на ней всем существом.

Но, однако, читатель, мы должны оставить матку, а то вместо Пудьвы и лесов угодим в Царицыне, что совершенно противоречит и нашему маршруту и намерениям - отдохнуть среди лесов и бесхитростных, простых людей. А потому посмотрим, как празднуют верх - язьвинцы семик.

- Пойдемте на кладбище, там сегодня интересные сцены можно увидать, - предложил мне один из немногочисленных здешних интеллигентов - земский фельдшер.

На кладбище, расположенном сзади села, мы застали оживленную толпу пермяков и пермячек в национальных костюмах: мужчины в белом, домашнего изготовления рубах и штанах, а бабы в синих сарафанах, в цветных рубашках, с обязательными кокошниками на головах и с «котами» на ногах. Толпа, оглашая воздух пермяцким говором, бродила среди могил, усаженных елочками. На каждой могиле лежала кучка крашенных яиц, пироги из нечищеной рыбы, целиком запеченной в тесте, бураки с брагой, тарелки с пельменями и ясники. Могилы обходит священник с причтом и служит, где его попросят, панихиды. В одном месте плачут, в другом, усевшись на могилу родственника, выпивают и закусывают, оживленно болтая на пермяцком диалекте. Много совершенно пьяных. А вот одна баба, выпив полбурака браги, выливает остальное на могилу своего мужа и что то при этом приговаривает.

- Что она делает? - спрашиваю я своего спутника, владеющего местным наречием.

- А это она угощает своего покойника: я попила и ты покушай. Она ему и еды оставит на могиле, в полной уверенности, что он ночью все съест.

Угощают всех приходящих. Вон уже веселая пермячка предлагает свой бурак какой то старухе, с огромным рогатым кокошником на голове. Она мешает русскую речь с пермяцкой.

- Ю,ю! (пей, пей) - говорит она старухе.

Но та брезгливо отказывается.

- Ты разве староверка?

Старуха оказывается староверкой и не хочет поганиться из «мирской» посудины.

Надо заметить, что очень большая часть здешних пермяков, под влиянием пудьвенских старцев перешла в раскол. Этому способствовало и то обстоятельство, что священники, назначаемые в Верх - Язьву, далеко не стояли в высоте своего высокого призвания, смотрели очень легкомысленно, что вверенная им паства начинала внимательно прислушиваться к учениям пудьвенских проповедников. Эти последние имели большой успех и почти половина волости изменила православию.

Главным занятием и подспорьем в жизни для здешних пермяков до открытия Кутимского завода была охота и отчасти земледелие. Но открытие завода совершенно изменило картину. Через Верх - Язьву открылся путь на завод, потянулись туда обозы, понадобились возчики и так как первое время плата за извоз была большая, то многие пермяки превратились в извозчиков и забросили охоту. Потом проницательный взор лесопромышленников обратился на местные лесные богатства, на удобства их эксплуатации при наличности сплавных рек и началась жестокая рубка леса. Звери и птицы отошли в более спокойные места и охота не стала уж столь прибыльной, каковой она была раньше. Но кроме лесных богатств верх - язвинский край оказался изобилующий травой, которую великолепные луга р. Язьвы дают во множестве. Прежде на это не обращали внимания, так как сено сбывать было некуда. Но завод потребовал его в огромном количестве, и потянулись туда обозы с сеном. К сожалению, богатейшими лугами, расположенными в казенных местах, воспользовались не местные жители, а ловкие авантюристы, быстро сообразившие всю выгодность дела и скупившие на торгах все луга. Верх язьвинцам досталась только перевозка сена до завода. Пришлые авантюристы, настроившие в Верх - Язьве дома и лавки, начали внимательно высматривать и вынюхивать, нельзя ли еще чем попользоваться, и вскоре убедились, что местный край богат также и ископаемыми богатствами, пожалуй, не в меньшей степени, нежели пресловутый вишерский край. Здесь, как и на Вишере, началась «железная горячка».

Присутствие железной руды констатировано здесь еще в 40 - х годах прошлого столетия. В нескольких саженях от села Верх - Язьвы на самом берегу реки и в настоящее время можно узреть целый холм, уже поросший мелкими елочками и состоящий из добытой и сваленной железной руды. Видимо, что добыча руды здесь когда то производилась и сплавлялась она в низовья. Местные старики передают, что добывали ее в старину Всеволожские и доставляли на свой завод, но потом почему то забросили здешние рудники.

Этих признаков было вполне достаточно, чтобы начались самым основательные разработки. Вскоре весь здешний край «застолбился» заявочными столбами. По пути делались и другие открытия. Так, например, по р. Молмысу найдены несомненные признаки платиновой россыпи. Заявки начали перепродаваться из одних рук в другие. Но за последние годы горячка эта стихла , так как несколько вишерских предприятий потерпели фиаско, а главным образом с промышленностью у нас на Руси стало «тихо».

Но за то эксплуатация лесных богатств идет во всю и лесопромышленники делают здесь большие дела.

Под влиянием вторжения в верх язьвинский край новых элементов совершились большие перемены и в условиях жизни местных аборигенов. Прежняя простота отношений, созданная условиями охотничьей жизни, исчезла, а на место ее явились неизбежные спутники цивилизации: обман, пьянство, воровство, сапоги со скрипом, гармоники, раз врать etc. Но, к счастью, это только вблизи села, а что же касается далеких, заброшенных в глубь лесов, деревушек, то нравы там сохранились еще старые, дедовские. Там еще живут той простой жизнью, где обману и разврату нет и не может быть места. Но, увы, авантюра начинает проникать и туда и нет сомнения, что в недалеком будущем «цивилизация» восторжествует и там.

В Верх Язьве я провел сутки и начал приискивать проводника до Пудьвы. В самом селе такого не оказалось и мне указали на одного пермяка в д. Антипиной, куда я и отправился.

Д.Антипина отстоит от села в 10 верстах и расположена на высоком берегу Язьвы, с которого открывается настоящий лесной пейзаж. Кругом лес, лес и лес. Вдали синеет великан Урала - Колчимский камень. Местность сильно всхолмлена. Чуется близость гор. А внизу серебряной ленточкой змеится Язьва, шумящая среди зеленых кустов. Масса островков, в настоящую минуту сплошь покрытых, посевшими на них, бревнами. Попадаются и целые плоты. Масса рабочих, с баграми в руках, сталкивают насевший лес в воду и лесные великаны, мерно покачиваясь на переборах, плывут по реке.

Скоро я нашел и своего путеводителя - пермяка Максима Леонтьевича, живущего немного в стороне от дер. Антипиной, на высоком холме.

Максим Леонтьевич типичный житель лесов. Хотя ему уже 55 лет, но он сохранился вполне и до сих пор не бросает своего главного промысла - охоты на лосей и медведей. Вся его крепкая фигура как будто выкована из стали и ни одна морщина не прорезывает этого смуглого серьезного лица. Он хранитель старинных заветов, ярый раскольник и непримиримый враг всяких новшеств. Спиртных напитков не употребляет совершенно и считается здесь хорошим начетчиком. Вся его семья под стать ему: трудолюбивая, религиозная и честная. В просторной избе его чистота примерная. Живет он, видимо, в большом достатке. Как хороший, неутомимый охотник, он немало добывает оружием и при том запахивает не малое количество земли, которую арендует в казне.

Говорит он по-русски очень чисто, бойко и вполне владеет славянским языком. Быть моим проводником в Пудьву и ближайшие скиты он согласился, но при этом выразил удивление по поводу такого моего желания.

- Зачем тебе туда хочется? Туда ранее все урядники пробирались и много от них нам зла делалось.

Но я его успокоил, что времена теперь изменились и никакого худа от моего посещения не будет.

Выйти в путь мы порешили ночью, которые здесь в это время совершенно светлы и прохладны, а главным образом не так изобилуют комарами, как дни.

В деревне существует земская школа и учитель передавал мне, что здешние ребята замечательно понятливы, но, к сожалению, отцы неохотно отдают их в «мирскую» школу и предпочитают своих наставниц, которые обучают ребятишек «божественному».

Но Максим Леонтьевич своих внуков всех отдал в школу.

- Нынче без науки - то плохо живется, - рассуждал он, - везде грамотные развелись и безграмотных обдувают. Вот почему мы остались без покосов? Почему они не нам попали, а наезжим «мирским»? А все потому, что народ мы темный, а те ловкачи - живо дело на торгах доспели. У нас лонишний год сена не уродилось, так мы всю зиму скотину рябиновой корой прокормили.

- Как это рябиновой корой? - удивился я.

- А так вот. Че поделаешь - то? Видим от безкормицы скоту пропадать приходится, а от стариков слыхали, что в старину в голодные годы рябиновой корой поддерживали скотину. Рябины то у нас в лесах дивно. Вот мы и давай кору снимать, да толочь ее, а опосли мешать с соломой и давать скоту. Ничего, - зачал ести. Так и прокормили пол зимы. И, слышь ты, ни одна скотина не пропала, даже жиру нагуляла. Вот так то Господь и не оставляет своих рабов в несчастии. Веру только надо иметь да молиться. А то ведь пришлые - то лесопромышленники довели нас до тонкости…

Без казенных лугов местным жителям, действительно, приходиться плохо.

Максим Леонтьевич в качестве ходока от общества ездил в город хлопотать о них, но дело не выгорело.

В дивную белую ночь оба, с ружьями за плечами, вышли мы из Антипиной. Сначала нам пришлось спускаться с страшной крутизны по извилистой тропинке к самой реке. Путь был прямо головокружительный. Через Язьву переправились в лодке и пошли сначала лугами, а потом вступили в мрачный лес, или как здесь говорят, - в Парму.

Дорогой Максим Леонтьевич все время занимал меня разговорами и много интересного я услышал от него про оригинальную жизнь в лесах, так не похожую на нашу и напоминающую о первобытных временах, когда наши предки еще не призывали варягов.

- А как же заселилась ваша деревня?

- А это, вишь ты, был в старину богатырь Антипа. Он значит, родословную - то от Чуди имел, но потом принял староотеческую веру. И пришел он в эти места. Видит, кругом Парма, медведей, лосей много, значит жить можно. А могутный был богатырь и страсть работящий. Седни, скажем, повалит деревья, а он в одну ночь все пни вывернет и то место вспашет. А если топор в дерево всадит, то пятерым мужикам не вытащить! Вот какой был богатырь. От его и деревня пошла. Другой богатырь опосля его пришел, по имени Паршак, так он начало сделал деревни Паршаковой. От них и народ размножился.

Здесь в окрестностях приютилось несколько деревушек, домов 5 - 6. Все они по большей части носят имена своих основателей.

В одной из деревушек, брошенных в Парме, но недалеко от реки, мы застали еще не спящих людей, не смотря на позднее время. Но белая ночь мало отличалась от дня и как то не располагала ко сну.

Здесь мне мой проводник показал местного духовного руководителя, избранного на эту должность всеми раскольниками. Зовут его Тимофеем Дмитриевичем и производит он самое приятное впечатление. Старик, с совершенно белой бородой, добрым выражением лица, он невольно привлекает к себе. Он очень добродушен и далеко не фанатик. Со мной вступил в разговор охотно.

- Мы бугровской веры. Знашь в Нижнем Бугровых-то, так мы вот ихней веры, они наши благодетели. Меня миром выбрали в духовные пастыри. Шибко меня ваши православные попы не уважают. Два раза под суд отдавали за совращение в раскол. В тюрьму был присужден, да под манифест попал. А хозяйство мое разорили. Ну да Бог с ними, я не ропщу. Бог дал, Бог и взял, на все его милость. Стар и нонича и отказывался от руководства, да мир упросил. Вот и решил потрудиться Бога для. Нонича нам послободнее стало: часовню хотим строить. Раньше не давали, а теперь Батюшка Царь разрешение дал и нам не препятствовать.

Наконец, мы далеко оставили за собой все деревушки и по узенькой тропе углубились в самую глушь мрачной Пармы. Тихо и жутко было. Полутьма под сводами хвойного леса придавала всему какой-то фантастический оттенок. Мы поддались обаянию окружающей обстановки и молча шагали по мягкому мху, которым была устлана вся земля.


III. В Пудьве

Мрачная парма на минуту прервалась и мы вышли на возвышенность, с которой открывался далекий вид на окрестности. Белая ночь царила над пустыней. С беззвездного неба лился мягкий, белый свет и придавал окружающей природе своеобразный меланхолический отпечаток. Вокруг нас чернела парма. Она спускалась в долины, поднималась на холмы и уходила так далеко, как только мог видеть глаз человека. Внизу, среди леса, змейкой извивались серебряные ленточки, иные уже, иные шире. То катилась Язьва со своими притоками. Покрытые пятнами снега отроги Урала – камни Помяненный и Колчим как бы стремились навстречу бледно-голубому небу. Они одни были свободны от ощетинившейся пармы, которая дерзала было покорить и их, но, не добравшись и до середины гор, поредев и измельчав, исчезала. Там наверху было царство камня, мха и снега. Торжественная, ничем не нарушаемая тишина царила окрест. В своем девственном уборе пустыня была чудно прекрасна в эту белую ночь. Это не сладострастная прелесть, напоенная ароматами теплой южной ночи, во тьме которой рокочет и заливается соловей, нет – это спокойная, холодная, но в то же время величественная красота севера, та красота, которая покоряет и возвышает и при созерцании которой мятежный дух человека стремится стать чистым и ясным, как чист и ясен этот снег на отрогах Урала…

Поддавшись обаянию развернувшейся перед нами картины, мы с Максимим Леонтьевичем остановились на минутку.

- Лѝкося, как баско! – воскликнул он, указывая на окрестности широким жестом руки. – Шибко баско у нас в пустыне-то, молись только да спасайся!

Спустившись немного, мы расположились около холодного родничка, ключом бьющего из-под камня, развели костер и повесили чайники.

Мы благодушествовали, тем более, что комаров было очень мало: их отгоняла прохлада от родника.

- Шибко вредит скоту и людям этот гнус, - говорил мой спутник про комаров, снимая чайник и наливая горячую влагу в чашки, - ты слыхал, как они появились на свете – комары да мошки?

- Нет, расскажи, Максим Леонтьевич.

- Вишь ты как это было-то. Сотворил, значит, господь землю, а дьяволу стало завидно, что его туды не пущают. Вот он и просит господа: «Подари Ты мне хоша десятинку», а Господь не дает. «Ну хоша аршин». Не дает. Говорил-то он значит, не с самим Богом, а с анделом. Ну, позволь, говорит, хоть перстом в землю ткнуть. Ну, анделу жалко стало дьявола, уж больно он слезно молил его, да и вреды он от перста не видел, ну и позволил. Дьявол ткнул свом поганым перстом в землю, а оотуддова и полетел разный гнус: комар, мошка, паут. Андел испужался, схватил головешку и заткнул дыру. С тех пор и развелись комары да мошки и только в одном дыму от них спасение.

Много интересного передал мой словоохотливый путеводитель относительно жизни в лесах. Более тридцати медведей убил он на своем веку, не раз находился на волосок от смерти, но, благодаря своей находчивости, избегал опасности.

- Нонича только мало стало здися звирья: людно стало по зимам лес руддбят, а летом сплав идет, крики, шум, а звирь и птица шибко этого боятся и уходят далеко от наших мест. Раньше рябка-то здися серо было, а таперича одва-одва в день пар пять наколотишь. А раньше, старики помнят, так в деревню рябки на крыши садились. А ты слыхал про рябчика, пошто он такой малый ростом?

- Нет. А почему?

- А это, вишь ты, какое дело было. Спервоначалу-то рябчик был матерушший, боле чем нонешний глухарь. Ну, вот хорошо. Только раз по парма ехал на лошади Спаситель, а рябчик-то вылетел из кустов и зафуркал крыльями. Лошадь испужалась и уронила Спасителя. Спаситель-то и бает рябчику: «Будь ты величиной только со свое сердце!» А остальное мясо он разделил на глухаря, тетерева и куропатку. Так с той поры и пошла эта птица, а рябчик сделался махоньким.

Напившись чайку и отдохнув, мы снова углубились в парму и на восходе солнца достигли поместья крестьянина Пьянкова.

Более тридцати лет тому назад крестьянин из Усть-Боровой, некий Пьянков, со своей женой и маленькими детьми, страшно бедствовавший до того времени, решил покинуть свою родину и поискать счастья в парме. С родины он вывез только несокрушимое здоровье, энергию и желание работать не покладая рук. Его внимание привлек на себя здешний уголок, расположенный на обширном, поросшем лесом, холме, с маленькой речушкой, быстро скачущей по камням у подножия холма. Пьянков сразу оценил всю выгоду местоположения и горячо принялся за работу. А труд ему предстоял прямо геркулесовский: надо было освободить от леса место для избы и поля и расчистить внизу луг. Но энергии у Пьянкова и его жены была масса и эта чета принялась за свою гигантскую работу.

Прошло тридцать лет неустанного труда и чета Пьянковых в настоящее время пожинает плоды своей неустанной деятельности. Местности не узнать. Там, где раньше была сплошная тайга и болота, теперь видно заботливо возделанное место. Большая поместительная изба, из прекрасного строевого леса, разделенная, по северному образцу, холодными сенями на две части – клеть и жилое помещение, высится на холме. К избе примыкают обширные хозяйственные пристройки: скотный двор, сенник, погреб. Все постройки основательные, богато-крестьянские, свидетельствующие о зажиточности хозяев. За домом идут прекрасно возделанные поля, с богатой озимью. Лес отступил от избы на несколько сотен сажен. Внизу зеленеет луг, на котором виднеются стога еще с прошлогодним сеном. Словом, там, где Пьянков застал тридцать лет тому назад дикую, непроходимую тайгу, теперь можно видеть культурно возделанную местность.

Хозяина и всю его семью мы застали за столом. Сам Пьянков теперь представляет из себя маститого старца, убеленного сединами, с наружностью патриарха. Старческие глаза его хоть и слезятся, но ясны, как у юноши. Он приветствовал наш приход и пригласил к столу. Жена его, могутная старуха, поразила меня своим властным видом. Главой обширного хозяйства за последние годы является она и, надо отдать ей полную справедливость, умеет держать в ежовых рукавицах и старика-мужа, и многочисленных сыновей, с виду настоящих богатырей, каких только может вырастить вольный воздух пармы. Правит она в своем царстве с помощью нагайки, которую я имел удовольствие усмотреть на стене.

Доходы и заработки этой семьи очень и очень не малы. На одной заготовке леса, при наличности семи лошадей, они в эту зиму заработали 600 рублей. Кроме того рублей на 50 настреляли рябчиков. Не малый доход они получают от богомольцев, идущих в Пудьву на местный праздник в Троицын день. Поместье Пьянкова расположено как раз на пути следования в Пудьву и все проходящие останавливаются здесь для подкрепления сил и, конечно, приносят хозяевам не малый доход.

Я с удовольствием провел несколько часов в семье Пьянкова и мог наблюдать, как распоряжалась своим хозяйством старуха. Детей у ней, в возрасте от 30 до 9 лет, целых восемь человек, а считая женатых и семейных сыновей, число ее подданных перевалит за 15. Тотчас после обеда она малышей направила в огород полоть траву.

- Да вы, варнаки, не бегайте! – властно крикнула она им в виде напутствия. – А то я вас! Нагайку-то знаете! Смотрите у меня, сволочи!

Мне она жаловалась на своего старика:

- Делить он хочет сыновей; лошадей и все хозяйство ладит им на руки сдать, да я не допущаю. Знаю я их: сразу же ихние молодухи из моей воли выйдут, а теперь я госпожа.

Она очень довольна, что в свое время переселились они сюда. Вспоминает про массу труда, вложенного в хозяйство:

- Ровно богатыри Антипа мы с мужем работали. Думали, пропадем в парме-то, а вот Господь оценил наши труды.

Семья эта все для нее потребляемое выделывает своими руками и почти ни в чем со стороны, за исключением пороха и охотничьих припасов, не нуждается.

Полюбовавшись этой мужицкой идиллией, мы двинулись дальше и верст через семь достигли, наконец, Пудьвы.

В замечательно живописной местности заброшена эта деревенька, служащая центром раскольничьего мира Чердынского и Соликамского уездов. Природа здесь щедро рассыпала свои главные украшения: быструю горную речушку, шумно пенящуюся по «дну из камней разноцветных», лес, хвойный и лиственный, и отвесные скалы. Все это перемешано в самом поэтическом беспорядке. Сама деревня состоит из 16 изб и большой среди них молельни, расположенных по отлогому холму. Как избы, так и молельныя построены из прекрасного, кондового леса. Вокруг деревни небольшая полоса возделанных полей, замыкающихся неоглядной пармой.

Редко, очень редко видят пудьвинцы посторонних «мирских» людей на единственной улице своей деревушки. Да и эти редкие гости, в большинстве случаев, доставляли им одни неприятности: приедут, опечатают часовню, еще накурят в ней, отберут у начетчиков «староотеческие книги», погрозят судом и исчезнут. Поэтому вполне понятно то недоверие и то недоумение, с которым я был встречен в Пудьве. К счастью, Максим Леонтьевич постарался объяснить обывателям, что ничего опасного для них в моем посещении нет. Но все-таки окончательно недоверия я рассеять не мог и в разговорах со мной пудьвенцы были очень и очень осторожны. Они не столько отвечали на мои вопросы, сколько задавали мне свои.

- Ты не по рудной ли части сюды приехал? А может быть леса ладишь заготовлять? Ты уж не обижай нас, а то верх-язьвинские лесопромышленники с нами шибко нехорошо обходятся, обсчитывают нас супротив ряды.

На вопросы, как живется им, они разливались в жалобах, сквозь которые сквозило желание скрыть настоящее положение дел от постороннего лица, Бог весть зачем попавшего в здешнюю глушь.

Заселилась Пудьва гонимыми раскольниками, бежавшими сюда из разных мест России. По рассказам стариков, особенно много (семей до 20-ти) бежало в здешнюю парму в 40-х годах прошлого столетия. Многие из этих семей положили основание многочисленным скитам, разбросанным в настоящее время в окрестных лесах. Здесь раскольники нашли себе вполне безопасный приют и вскоре завели сношения и с внешним миром, т.е. с раскольниками, живущими в больших городах. Многие из этих раскольников люди богатые, как, например, известный Бугров, и охотно поддерживают местные скиты доброхотными даяниями.

«Беспокоить» здешних раскольников начали только с конца восьмидесятых годов. Начались наезды полиции и частые опечатывания молельни. Но до скитов, запрятавшихся среди неоглядной пармы, начальство не добиралось и там жили спокойно.

После же манифеста, объявляющего веротерпимость, пудьвенцы вздохнули свободно и теперь в один глосс благословляют Имя великодушного Монарха.

С Максимом Леонтьевичем мы отправились в молельню, представляющую из себя высокое двухэтажное здание, низ которого занят помещением монахинь. К сожалению, мать игуменью мы не могли увидеть, так как она лежала больной. Нас встретили три, добродушных на вид, монахини, которые с низкими поклонами привели нас в самую молельню, представляющую из себя просторную комнату, восточная сторона которой занята была иконостасом из медных складных образков. Иконостас задергивается ситцевой занавеской, если «мирские» закуривали папироски, что прежде случалось. Эта же молельня служит и школой. Здесь монахини в свободное время обучают детей церковно-славянскому чтению и письму. Но дальше этого наука не идет. Как раз я имел возможность познакомиться и с одним из учеников местных монахинь. Мальчик лет десяти, с славной, смышленой рожицей, что-то бунчал, уткнувшись в книгу с старым переплете с застежками. Я попросил его прочесть вслух. Он, при одобрительном понукании со стороны монахинь, начал быстро, скороговоркой, отмахивать, не переводя духу, целые страницы из «Кормчей» книги. Ни одного слова нельзя было разобрать, но монахини победоносно, с торжествующей улыбкой поглядывали на меня, видимо, гордясь бойкостью чтения своего ученика.

- Ну, о чем же ты прочитал? – остановил я мальчика-чтеца.

Он с недоумением посмотрел на меня. Я повторил вопрос в иной форме.

- Да святые слова, чё-ко ино в святой книге напишут! – ответил он, наконец, мне.

- Верно, паренек, верно – святые слова, - одобрили его монахини, и больше я ничего не мог добиться.

Монахини мне с большой подробностью и величайшей охотой передавали все подробности своей службы и своей трудовой службы. Фанатизма в них нет и следа. Это в полном смысле крестьянские труженицы, работающие, в свободное от службы время, в полях, наравне со всеми крестьянками.

В самом селе я встречал нескольких «старцев», в камилавках и монашеском одеянии. Старцы эти приходят из соседних скитов и в самой Пудьве их также не мало.

Все здесь просто и патриархально. Люди хотят молиться по своему и в поте лица своего добывают хлеб насущный. Понятно, все фантастические рассказы Чердынцев о пудьвенцах не имеют никакого фактического подтверждения и основаны только на подозрительных прежде сношениях с внешним миром и присылке разных «даров» от «благодетелей» из Нижнего и Москвы.

Здешняя простота жизни, поэтическая красота окрестностей, подвижническая жизнь некоторых старцев – влекут к себе сердца людей, жаждущих покоя и молитвы. Несколько обывателей г. Чердыни и богатого села Покчи построили себе домики и переселились сюда на жилье.

Жители, конечно, все раскольники и занимаются охотой на рябчика и белку и рубкой леса по найму лесопромышленников. Заработки очень хорошие. Сеют также рожь, которая особенно хорошо родится на «подсеках», т.е. на таких местах, которые удобряются золой поваленного и сожженного перед тем леса. Такое поле дает подряд три хороших урожая, а затем забрасывается и в новом месте рубится лес и расчищается пашня. Разумеется, такой способ земледелия носит чисто хищнический характер и возможен только в этом царстве неоглядной пармы.

Посетили мы с Максимом Леонтьевичем один из близлежащих женских скитов. Хотя он от Пудьвы отстоит всего верстах в пяти, но добраться до него без проводника невозможно. Извивающаяся лесная тропинка спускается с холмов, поднимается на них, пересекает топкие болота. Целые тучи комаров облепили нас со всех сторон. Торжественное безмолвие нарушалось только кукованием кукушки. Словоохотливый спутник мой не преминул сообщить мне лесную легенду относительно и кукушки.

- Эту птицу Господь наказал за непослушание. Вишь ты дело-то как было: увидал, значит, Спаситель – в грязи горошинка валяется и приказал кукушке ее подобрать и съесть, а кукушка-то, будь она проклята, и не послушала Спасителя. Вот Спаситель и сказал ей: «ты будешь куковать завсегда и не видать тебе своего гнезда». Так с тех пор кукушки и кладут свои яйца в чужие гнезда.

Через час дошли до скита, расположенного на берегу небольшой речки и со всех сторон окруженного пармой. Небольшая молельня и три крохотных келейки, недалеко от которых виднеются несколько могил с старообрядческими крестами на них.

- Старушки туто-ка похоронены, - пояснил мне Максим Леонтьевич,- которые, значит, в скиту здися проживали.

А вот и сами старицы. На берегу речки мы увидали несколько старческих женских фигур в «мантиях» и фуфайках. Монахини что-то усердно полоскали в речке. Нам они поклонились в пояс и пригласили в келейку закусить чем Бог послал. На пороге келейки мы увидали старца, одетого в монашескую мантию и с камилавкой на голове. Старец встретил вполне спокойно, поясным поклоном и возгласом: «простите-ка». Встретили нас в высшей степени добродушно и угостили молоком с хлебом. Все необходимые жизненные припасы старицам доставляются из Пудьвы, а дрова ставят им сообща миром. Старушки только молятся. Собственно такой скит, состоящий только из одних старух, играет роль и богадельни.

К сожалению, в моем распоряжении не было времени для осмотра других скитов, конечно, более интересных и самобытных.

От этого скита мы с Максимом Леонтьевичем двинулись через парму, без всякой тропы, руководствуясь исключительно компасом, к притоку Язьвы р. Молмысу, по которому предполагали спуститься до реки Язьвы. Через день пути перед нашими взорами предстал «быстро-стремительный» Молмыс, шум которого нас приветствовал еще версты три до него.

Этот приток Язьвы носит уже чисто горный характер и мчится с невероятной быстротой по каменистому дну, сопровождаемый то отвесными скалами, то лесистыми холмами. Р. Молмысу в недалеком будущем суждено играть важную роль в добыче ископаемых богатств: в одном месте по ее течению найдены россыпи платины и эксплуатация ее остановилась в настоящее время только благодаря тяжелым условиям, в которых теперь обретается вся промышленная Россия. Честь открытия платины принадлежит г. Вологдину, который давно изучил Чердынский Урал до мельчайших подробностей и сделал немало открытий по части рудных богатств.

На берегу стремительного Молмыса мы с Максимом Леонтьевичем принялись сооружать плот, с каковою целью мой спутник срубил несколько сухостойных деревьев, которые мы наложили в два ряда и связали ивовыми прутьями. Приготовить два шеста было делом минуты.

- Ну, Господи благослови! – перекрестился мой спутник, когда мы прыгнули на наше импровизированное судно и оттолкнулись от берега.

Быстрые воды подхватили наш плотик и мы с такой стремительностью полетели вниз, что прибрежные скалы и кусты в буквальном смысле слова замелькали перед нашими глазами. Приходилось все время быть настороже и предупреждать столкновения с бесчисленными камнями, попадавшимися на пути. Малейшая неосторожность грозила опрокинуть наш плотик. Но Максим Леонтьевич был опытен в таких переправах и ловко работал шестом, стараясь держаться все время по середине реки.

На одном переборе, тянувшемся версты на четыре, Максим Леонтеьвич сообщил мне весьма интересное явление:

- Вот вишь ты, по этому месту мы таперича плывем, а через месяц туто-ка сухо будет на четыре версты. Место это так и зовется – «сухое плёсо». Молмыс-то, значит, дойдет до этого мыса и сразу в землю уходит, а через четыре версты опять показывается из-под земли. А вот по веснам все течет по верху.

По словам моего спутника, таких мест по Молмысу попадается несколько.

Насколько здесь быстрое течение, можно судить по тому, что 20-ти верстное расстояние мы промчались всего в три часа и, наконец, выехали на более водный простор реки Язьвы, от села Верх-Язьвы верстах в 25 выше по течению.

В это время вся река была покрыта лесом, плывущим «мольем», т.е. в одиночку. Масса рабочих в лодках и с баграми в руках сталкивали бревна с берегов и оглашали окрестности песнями и крепкими ругательствами.

Здесь мы распрощались с Максимом Леонтьевичем и я в одной из лодок с рабочими направился в обратный путь.

вернуться в каталог