Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Н-ц. Из впечатлений по поездке в Чердынский уезд // ПГВ. 4 марта 1903 г.


На юго-западной окраине Чердынского уезда, среди лесов и болот, приютилась деревушка Б. N… волости. Неприветлив и непригляден вид этой деревушки, как и вообще всех поселков, расположенных в этой части названного уезда. Десятка полтора – два черных закоптелых домов с волковыми окнами, столько же не мене черных и грязных надворных строений, убогая при въезде в деревню часовенка – вот и все, что представляет из себя описываемая деревушка Б.

– А где здесь училище? – спрашиваю я первую попавшуюся на встречу женщину в синем грязном шабуре и оригинальном местном головном уборе, напоминающем собою форму рогов.

– Што? Училище? Вона… там – пятый дом налево…

– Это вон тот, что с большими окнами?

– Чево-нно… Он самый и есть…

Едем по указанному направлению и через минуту подъезжаем к «училищу», которое с внешней стороны отличается от других домов только тем, что имеет большие, сравнительно с остальными домами, окна и вывеску, гласящую, что здесь не жилище простых смертных, а помещается рассадник света, истины и добра… Время уже позднее; ребята распущены, а потому в училище тихо… Выхожу из повозки и вхожу в самый дом. Обстановка и картина обычная. Крестьянская изба с полатями и «битою» русскою печью, занявшею чуть не целую четверть всего помещения. Посредине виднеются парты, дающие знать, что тут находится не простой дом… В одном углу приютилась подержанная классная доска, с какими-то иероглифами, по стенам – картины из священной истории, таблицы молитв, в переднем углу иконы с лампадкой… в деревянной перегородке, разделяющей классную комнату на две части, виднеется дверь, ведущая, очевидно, в квартиру учителя. В общем, впечатление от беглого осмотра школы получается довольно порядочное.

– Дома кто есть? – спрашиваю я, раздеваясь.

– Есть! Есть! – слышится голос из-за перегородки, – Сию минуту… Только оденусь!..

Действительно, через несколько времени дверь, издавшая какой-то особенный своеобразный, не поддающийся описанию, скрип, отворилась – и передо мной оказался сам «хозяин» школы – учитель N.

– Что, отдыхали, наверное, Петр Васильевич, после трудов праведных? – говорю я, здороваясь с молодым человеком, несколько лет тому назад начавшем заниматься в школе и уже немного знакомым мне. – Ведь долго, думаю, занимались сегодня?

– Да, только что отпустил учеников перед вами и, признаться, порядочно-таки устал… Чего-то стало нездоровиться за последнее время… Грудь начинает болеть, да… и нервишки порасшатались… Хоть ив глуши живем, ну, а все же нынешней модной болезни должное воздаем… Хандрить начинаю…

– Так что же? Это и не удивительно! Уж вы слишком ревностно относитесь к своим обязанностям, нисколько себя не жалея!.. Вот вы же сами сказали, что ребята только сейчас ушли по домам, а ведь теперь уж ровно 4 часа… Сами посудите: 7 часов умственного напряженного труда, да еще в такой атмосфере, как у вас, да при таких условиях – и у здорового человека сил не хватит, а не только у вас, изо дня в день тянущего такую лямку.

– Нет!... Не оттого хвораю и хандрю я… Не от этого… В первое время и более занимался, а между тем чувствовал себя хорошо. Не оттого!.. – с заметною грустью в голосе сказал мой собеседник.

– Так отчего же тогда?

– Так… от тоски… от тех тяжелых условий, среди которых приходится мне жить здесь. Представьте себе: ведь я совсем один здесь! Не с кем даже живого слова сказать… В будни еще так-сяк, ничего – занимаюсь в школе и время идет быстро и незаметно; а вот в праздники или в каникулярное время – тогда чистое горе: не знаешь как и время скоротать. Взять хотя бы только минувшие святки: ведь я едва-едва с ума не сошел от скуки и одиночества.

– А крестьяне? Разве с ними нельзя дружбу вести?

– Разве у них нельзя найти разумное развлечение? Мне, по крайней мере, известно, что некоторые из ваших товарищей заводят знакомство с ними и чего-либо предосудительного и плохого не только в этом не видать, а усматривают даже пользу для дела, не говоря уже о том, что развлекаются сами в живой беседе с людьми, с которыми иногда очень и очень интересно потолковать о чем-нибудь.

– Может быть, – с расстановкой сказал П. В., – в других местах это и так, но… только не у нас… Вот я сам крестьянин, знаю крестьян и их быт, а таких, как здешние, не встречал нигде… Удивительный народец! Как только праздник, сейчас же начинается шатанье по избам в гости друг к другу… На столе появляется бражка, нарочито к каждому празднику и воскресенью приготовленная, а изредка и «монополька», – и результат получается всегда такой: пенье, пляски, шум, крик, брань… На первых порах я начал было и похаживать к знакомым мужичкам, но ничего из этого не вышло, кроме разного рода безобразий я у них ничего не встретил, кроме сквернословия ничего не слыхал… Ужасно любит здешний народ кстати и не кстати употреблять в речи бранное слово! И заметьте: так поступают те люди, которые чуть не за грех считают поесть в понедельник скоромное, которым большим грехом представляется напиться чаю, покурить табаку и т. п.

– Ну, тогда в село хотя бы уезжали на это время? Там уже, наверное, лучше можно провести время? Есть и священники, есть, быть может, и другие интеллигентные лица?

– Это, конечно, верно, но, во 1-х, до села нашего отсюда не близко, на поездки нужны средства, так как даром вас здесь никто не повезет, а средства наши, сами знаете, какие, а, во-вторых, очень часто случается, что лошадей в деревне свободных не бывает, идти же пешком, да еще в зимнюю пору, прямо-таки немыслимое дело…

– Вы сказали, что особенно плохо жилось вам во время святок. Почему же домой не съездили? Поездка к родным вас, несомненно, оживила бы.

– Домой?! Это за 350 верст?! Да тут жалованья не хватит проехать в один только конец, не говоря уже об обратном пути. Куда уж нашему брату мечтать об этом! Домой приходиться ездить только летом после окончания экзаменов…

– Интересно: что же вы делаете в праздники? Ведь так, действительно, с ума можно сойти от тоски…

– Что делаю? Читаю. Но и тут опять-таки горе – книг здесь нет и достать их очень и очень не легко. Уж все испробовал я здесь: и воскресные беседы и чтения заводить с народом и говорил народу, что буду учить его грамоте, если бы только кто-нибудь пожелал приходить ко мне в праздничное время. Все напрасно! Голос мой оказался голосом вопиющего в пустыне: так закоснели наши деревенцы в своем невежестве!.. Вот хотя бы и школу взять. Здешнее общество по числу душ довольно таки порядочное – боле 100 будет, а между тем, знаете ли, сколько у нас учеников в школе? Трудно и поверить: всего лишь 7 человек, да и те, благодаря своим отцам и матерям, посещают уроки весьма неаккуратно… Впрочем, такое явление, такие факты холодного отношения народа к школе наблюдаются и не только у нас, а и вообще в нашем округе… «Зачем нам грамота, – говорят здешние старики, – ведь жили же наши деды и отцы неученые и жили, слава Те, Господи! Значит, проживем и мы, и наши дети без нее»… Вот тут и распинайся против таких, выработанных веками, взглядов на пользу и необходимость просвещения!.. Аргументация в своем роде довольно таки основательная!..

– Да, действительно, – говорю я, – не завидное ваше и положение здесь и само житье-бытье! Много нужно силы воли и любви к делу, чтобы не сбежать отсюда.

– Одно только хорошо, – продолжал мой собеседник, как бы не обращая внимания на мои слова, – это то, что у меня свой «угол» здесь имеется, хотя и не важный, ну, а все-таки свой… Чтобы я стал делать, если бы этого угла не было, – я и сам не знаю. Жить в деревне решительно нет возможности: избы грязные, топятся большею частью по-черному; света в них, благодаря волоковым окнам, мало даже в солнечные дни. А вечером и того хуже: сидят у нас по старинке – с лучиной, отчего избы наполняются страшно дымом и чадом. Оставаться в такой атмосфере человеку не привычному к этому положительно невозможно, особенно если присоединить сюда еще то, что в некоторых домах находят себе приют кое-кто и из животного царства, не говоря уже о массе больших и малых ребят…

– Неужели же в самом деле у вас царит еще «лучина – лучинушка». А керосин?

– Керосин! Говорите вы. Да у нас о нем знают больше пока только по слуху. Да, смею вас уверить, что во всей нашей деревне имеется всего лишь две лампы: одна у меня, а другая – у одного крестьянина и, при этом надо заметить, у последнего не своя собственная, а наша школьная. Керосин?! Да вот вам еще доказательство того, что этот последний еще не пользуется правами гражданства в нашем медвежьем углу. Вчера у меня только что вышел его запас, сделанный на неделю, и я ни за что не возьму на себя труда идти в деревню пополнить мой запас, так как это значило бы только тратить время понапрасну: в нашей деревне не найти его ни одной капли, так что в пору и с лучиной сидеть. И случается!.. Да вот и ныне – вся надежда на моего знакомого лесника: есть у него запасная свеча – хорошо, нет – не судите: придется и нам испытать всю прелесть здешнего способа освещения…

– Однако же я пойду: время к ночи, а между тем у меня остался всего один только вот этот жалкий огарок свечи… Того и гляди – в темноте рискуем просидеть вечер…

И с этими словами мой словоохотливый собеседник, обрадовавшийся, видимо, случаю поговорить со «свежим» человеком и излить перед ним все свое горе, исчез, а я, оставшись один, занялся осмотром «собственного угла» хозяина, которым он до некоторой степени гордился перед другими своими сотоварищами по службе. Действительно, как метко выразился ушедший, квартира его была не более, как углом, в сажень с небольшим в длину и столько же в ширину. Одна часть угла была занята постелью, представлявшею из себя две сбитые вместе доски с подушкой и тонким-тонким самодельным ковром, на котором лежало такое же тонкое покрывало, в другом – стоял простой деревенский, довольно грубой работы, стол, на котором в беспорядке валялись книги, письменные принадлежности; тут же стояла чайная посуда, довольно и довольно таки подержанный и изрядно помятый медный самовар, а за ним, как бы стыдясь за себя, лежала опрокинутая верх дном чайная чашка с свечным огарком, служившая, очевидно, вместо подсвечника своему владельцу. Простой шатающийся табурет и ящик из-под какого-то товара, заменявший собою стул в тех случаях, когда в «угле» появлялось какое-нибудь постороннее лицо – вот и вся обстановка квартиры учителя-труженика, судьбою заброшенного в далекую окраину – в глушь, где невежество чувствует еще свою силу и мощь и упорно борется с начинающими проникать сюда живительными лучами света, знания, истины и добра; где еще слишком тверды и прочны устои, на которых зиждутся разного рода суеверия и предрассудки, и где, наконец, вера в жизнь по принципу «как жили наши деды и отцы» особенно глубока и тверда… И невольно, под впечатлением всего виденного и слышанного, думалось мне: тяжела и неприглядна пока твоя доля, проповедник и носитель всего лучшего и святого, призванный «сеять разумное, вечное»!..

Помимо прямого труда – труда и тяжелого и ответственного, помимо разного рода личных лишений, тебе по местам приходится еще бороться и с тою общественной средой, на служение и благо которой ты посвятил всецело себя! Вместо сочувствия, вместо поддержки в твоей, и без того не украшенной и не усеянной цветами и розами, жизни, эта среда дарит тебе полное равнодушие и не сочувствие твоим просветительным задачам и планам и не хочет понять, что ты служишь, что ты трудишься на ее же пользу и благо. Трудно, чрезвычайно трудно работать при наличности подобных условий! И ты, как и некоторые из твоих сослуживцев, начинаешь, кажется, спотыкаться и падать под бременем ига тяжелого и ига для тебя неудобоносимого, а, быть может, недалек уже тот самый момент, когда ты, испробовав все средства борьбы, ослабев нравственно и физически, действительно, падешь, в порыве бессильного отчаяния произнеся слова: «велик бог невежества! Я более не имею сил бороться с тобой… Ты меня победил»!.. Конечно, дай Бог, чтобы этого никогда с тобой не случилось; но, ведь, в жизни бывает все, значит, может случиться и это!..

- Ну, слава Богу! Мы нынче со светом, – раздался вдруг знакомый голос возвратившегося из своей экскурсии Петра Васильевича, – свеча, хотя и не целая, нашлась – на вечер, быть может, хватит, а впереди – Богу…

- Это, конечно, утешительно, – сказал я, прерывая речь говорившего, – ну, а вот ваша-то квартирка, насколько я успел ее осмотреть, произвела на меня далеко не выгодное впечатление и заставила как-то невольно пожалеть вас, как владельца ее. Не красно, видно, живется вам в ней, Петр Васильевич, да и вообще многое приходится терпеть и в других отношениях, напр., в пище? Скажите откровенно, плохой стол, которым вы пользуетесь?

- Вы, конечно, угадали и в этом последнем случае, – сказал мой собеседник, опять впадая в минорный тон, – да и угадать, впрочем, после того, что от меня слышали и что сами видели в нашем краю, было не трудно. Да, не завидно! Стол, за пользование которым я плачу более 3 руб., очень и очень плохой; в скоромные или, как здесь говорят, «молосные» дни, еще туда-сюда – приготовят хотя и плохо, но, по крайней мере, сытно, а вот в пост – так хоть с голоду помирай… Хлеб, квас, редька, капуста, калега и картошка, картошка, калега, капуста и т.д. – вот обычное меню наших кушаний в это время! Рыбу подают только в каких-нибудь особых, исключительных случаях, напр., во время часовенных праздников, когда даже самый последний бедняк старается развернуться, как говорится, «во вся». Здешним крестьянам ничего: они постоянно пьют брагу, которая, говорят, довольно питательна сама по себе, а я, как на грех, пить ее не могу, а потому вот и сижу на квасе, на чае, да на хлебе. Да, это бы все еще не беда, если бы хлеб хороший пекли здесь, а то ведь такой подают, что чуть ли на треть мякины в нем. Да вот не угодно ли ознакомиться с образцом нашего хлеба – остатком моего завтрака, - сказал П.В., подавая мне кусок хлеба, который, действительно, можно было есть только по нужде, так плох на вид и так не вкусен он был!

- Купить здесь, – продолжал между тем увлекавшийся более и более П.В., – негде, да и нечего. Если заранее не запасся, ну и сиди, как рак на мели… Вот хотя бы к примеру сказать: вчера у меня вышел чай, и я уверен, что пройдет еще несколько дней, прежде чем мне удастся сделать новый запас его… Занять чаю в деревне не у кого, потому что здесь чай, как и керосин, еще не употребляют, и во всей нашей деревне имеется только один самовар – это вот у меня, так что наши крестьяне не знают даже, как и обращаться с ним. Для иллюстрации передам вам следующий курьезный случай, имевший место несколько месяцев тому назад. Заходит ко мне один раз старик и говорит, что пришел ко мне пить чай, так как слышал де на стороне, что чай помогает от хворости, а он простудился… «Хорошо, - говорю ему, - очень рад! Садись!» Самовар как раз был уже на столе… «Ну,- говорю я, обращаясь к гостю, - покорнейше прошу – наливай!» И что ж? Отвернул старик кран, а чашку поставил на край стола, да и говорит мне: «Так, что ли, наливают? Научи, пожалуйста: мы народ к этому не свычный!» Налил я ему и смотрю далее, что будет. Что же вы думаете? Взял мой гость сахар, намочил его, съел, а потом уже и чай пить стал.

- Неужели же на самом деле народ здешний так невежественен и груб, как вы изображаете его и представляете? Право, не хотелось бы, да и не хочется верить в то, что в наши дни, в ХХ-м столетии, возможно встретить такие явления и факты, о которых вы рассказали мне…

- Да, к глубокому сожалению, все это сущая правда. Народ наш груб. Авторитета для него не существует, кроме своего «я». Приезжай к нему священник, приезжай сюда земский начальник или кто-либо другой – все услышат от него одно «ты», так как правила вежливости и приличия для него terra incognita… Народ здешний крайне неподвижен и упрям, привык жить по рутине. Взять для примера хотя бы такой факт. В нашей деревне около 50 домов и вы ни у одного хозяина не встретите ни одной телеги, и не потому, чтобы не создавалась нужда в них и ездить в них не дозволяли местные пути сообщения, - нет, а единственно потому, что так «жили их старики» и жили якобы не хуже других. «Иван, - говоря я раз одному из здешних крестьян, более других рассудительному и более развитому, - ведь неудобно же летом возить хлеб на дровнях: и лошадей мучаете напрасно, и работу замедляете?» «А ничего, - слышу ответ от этого в своем роде местного интеллигента, - как-никак к осени всегда убираемся, ну, а что касательно лошадей, так на то и кормим их, чтобы робили». Коротко и ясно!.. Затем, народ наш крайне невежественен и суеверен. Вчера, напр., у моего хозяина, у которого я столуюсь и который тоже считается здесь передовым человеком, захворала дочь, - и что же вы думаете? Вместо того, чтобы ехать за помощью к участковому фельдшеру, он посылает своего сына к местному врачу – знахарке. «Как тебе не стыдно, - говорю я ему, - ведь ты сам же ранее мне говорил, что плохо веришь в своих лекарей?» «Да это не я, - слышу ответ. – Это все жена, да бабушка». И я глубоко убежден в том, что будет именно так, как сказали эти последние. И вот привезут к больному ребенку какую-нибудь старуху, потребует эта старуха или чашку воды, молока или просто натрет редьки, таинственно пошепчет что-то неизвестное над своим лекарством, даст ему этого лекарства или, как говорят здесь, снадобья попить и, получив должное вознаграждение, уедет домой, а больного или больную через неделю снесут на погост – и дело покончено… Или вот еще другой факт. В прошлом году в нашу деревню, по распоряжению земства, приехал фельдшер прививать детям оспу. Что же вышло? А вышло то, что ребят тотчас же растащили по овинам, баням и чердакам – и фельдшер уехал с тем же, с чем и приехал. И только в другой раз, когда он вернулся сюда с урядником, оспа была привита, хотя и не всем: один крестьянин прямо-таки заявил, что резать своих детей он ни за что не даст и действительно не дал…

Говорят, что по этому поводу составили протокол, делу дали законный ход, протестант приговорен был к какому-то наказанию, ну, а все-таки, на своем настоял: его ребятам и доселе оспа не привита… А суеверий, разного рода предрассудков здесь так много, что, кажется, ни один маг не обходится без того, чтобы с ним не соединялось какой-нибудь особой, задней мысли. Если для вас это интересно, могу поделиться с вами своими знаниями из этой области.

- Очень и очень даже интересно, - говорю я ему. – Меня вообще занимает этот край и его дальнейшая история…

- Тогда вооружитесь терпением и слушайте. В день Благовещения народ наш никакой работы никогда не начнет и не начинает: иначе работа в течение года спориться в руках не будет. Кукушка, напр., почему не вьет себе гнезда, а выводит своих детей в гнездах других птиц? Потому – скажут вам наши доморощенные философы и богословы – что она «когда-то» во времена оны задумала вить себе гнездо в этот именно день, и Бог наказал ее за это, лишив навсегда права иметь собственное гнездо… Или еще вот. 5 марта, как известно, празднуется память св. Конона – «градаря». В народе здешнем почему-то сложилось убеждение, что в этот день на гумно за кормом скотине ни в коем случае идти нельзя: в противном случае св. Конон разгневается на ослушника и летом обязательно пошлет град на его надел. И не ходят, строго наблюдая друг за другом, дабы из-за другого не поплатиться своим наделом и полем. Гумна в этот день всегда бывают пусты!.. А то вот еще что здесь проделывают: в великий четверг каждый старается встать как можно раньше, и побегать по снегу, чтобы не болели ноги и чтобы не облениться в течение года. В этот же день признается нужным сосчитать до восхода солнца деньги, чтобы они велись целый год, ходить вокруг огорода во избежание потравы полей, завернуть голик в черные тряпки и повесить его на кольях, чтобы не было скотского падежа и пропажи кур, так как де коршун не утащит ни одной курицы в том доме, где вывешен такой голик. Накануне праздника Пасхи каждый старается не спать всю ночь, чтобы весь год не провести в полусонном состоянии. Канун нового года проводится тоже особенным образом, а именно, в этот день и богатый и бедный стараются как можно более приготовить кушаний и около полуночи съесть их в присутствии своей семьи или же в присутствии гостей в том убеждении, что такой же хороший стол будет у них в течение всего года – и наоборот. Или вот, напр., еще что. Святочное время, по здешним народным верованиям, самое страшное время в году: в святки вся нечистая выходит из вод, из-под земли наружу и поселяется в банях, овинах, подпольях и других «укромных» местечках, ночью выходя на волю оттуда и всюду разгуливая совершенно свободно. Зайти в эти опасные места, где, кстати заметить, у нечистой силы происходят свои игрища, крайне рискованно, а потому туда никто и не ходит в это время не только ночью, но даже и днем… Так продолжается до Крещенья, когда нечистая сила, как только освятят воду, оставляет свои временные жилища, возвращаясь домой – в воду и под землю. Я уже не говорю о тех суевериях и предрассудках, которые можно встретить и в других местах у простого народа… Вообще, чем более я присматриваюсь к жизни своих деревенцев, тем более знакомлюсь с их религиозными, нравственными и другими воззрениями, одним словом, с тем, что принято называть народным миросозерцанием. Тем более и более я удивляюсь тому факту, что до сих пор, после того как от крещения Руси прошло более 900 лет, в народе нашем так жив и так еще крепок дух язычества с его разными верованиями!..

- Пора, однако, и спать – сказал я, из приличия обращаясь к рассказчику, видя, что свеча догорала и мы рисковали остаться в темноте.

- Да хотя бы и не пора, так все равно придется лечь: вот видите, сколько осталось свечи. – И с этими словами он стал раздеваться и, потушив свечу, забрался на свою постель.

Лег и я, но мне не спалось… Мне от души было жалко и этого молодого человека и других, подобных ему, судьбою и течением обстоятельств заброшенных в такие места, как описываемая деревушка Б. Если труд учительский вообще признается одним из самых тяжелых и ответственных служений общественных, то тем более он должен быть тяжел там, где учитель, предоставленный только самому себе, вместо поддержки и внимания к себе со стороны общества, встречает явное несочувствие своим просветительным целям и планам, и не только несочувствие, но и прямо-таки противодействие со стороны его. Нужно обладать громадной силой воли, нужно быть глубоко и глубоко убежденным в правоте своего дела, нужно иметь непоколебимую, твердую и живую уверенность в том, что лучи света, в конце концов, разгонят мрак, добро восторжествует над злом, чтобы не пасть духом и не поддаться всемогущему и неотразимому влиянию и действию на благоприятных внешних обстоятельств и не сбежать из этого в своем роде «страшного» места, дав этим лишний повод темной среде к торжеству, хотя бы и временному, и победе над собой…

Но с другой стороны, мне было жалко и больно и за эту темную, грубую и невежественную, народную массу, которая, благодаря тоже разного рода условиям жизни, - условиям и обстоятельствам, от нее лично нисколько не зависящим, оказалась в таком печальном положении и состоянии… И в самом деле, чем виноват хотя бы этот жалкий описываемый здесь уголок, о котором так много прискорбного поведал мне N., если самое местоположение его лишило возможности воспользоваться в той или другой степени и мере плодами современной культуры? Не презрения и осуждения заслуживает он, а наоборот – полнейшего к себе внимания и сочувствия со стороны всякого русского интеллигента, могущего помочь ему, и прежде всего, со стороны того же учителя, который посвятил себя на служение народу и на глосс которого он так мало пока обращает внимания со своей стороны… Я долго, долго пытался решить этот вопрос, но напрасно… Мысли мои путались, и только к утру я заснул тяжелым, беспокойным сном…

_____

И плохо же, видно, живет народ в здешних местах? – говорю я, обращаясь к своему ямщику на следующий день, когда, покончив с своими делами к Б., я отправился далее по описываемым местам. - Бывал я во многих и других селах и деревнях, но встретить то, что встретил и нашел у вас здесь, признаюсь, мне не приходилось еще… Прямо-таки удивляюсь, как люди могут жить в таких, напр., избушках, как вон та, что на краю деревни, где всего приличнее, кажется, иметь жительство не человеку, а скотине!..

- Плохо, плохо! Нечего и толковать об этом. Уж мы нашто тоже грязненько живем, ну, а супротив здешних куда лучше!

- Так почему же это так? Расстояние между вами небольшое – всего каких-нибудь 15-20 верст, а между тем ты говоришь, разницы много между вами и вот этим углом, да и сам я замечаю это, насколько ознакомился с вашими местами.

- Причины тому, конешно, разные. Мы, к примеру сказать, к настоящему народу живем ближае, чужих людей видим чаще, ну, да и сами на стороне бываем, а эфто много значит. К тому же и начальство тоже нас не забывает: ноне нет-нет, да и приедет по деревням фельдшер или фельдшерица и толкуют всем и каждому, что жить нельзя так, как мы живем, так как де мы же сами от этого страдаем, особенно наши ребята. Глядишь – иной слушает, слушает, да и в толк возьмет и впрямь убедится, что, действительно, нельзя жить в грязи. Случается, что и «земский» поучивает нашего брата… Ну, а ежели значит, годов двадцать тому назад – и в наших деревнях ты встретил бы то же самое, чего здесь вот нагляделся да наслушался… И избы у нас были черные да грязные, и школы у нас тогда не было… Ну, словом, плохо было… Конечно, не скоро еще мы в настоящие-то люди выдем, ну, а выдем же все-таки скорее, чем вот эти…

- Совершенно верно! Много и много лет нужно еще для того, чтобы направить и вас на настоящую дорогу. Вот ты хвалишь себя и себя деревенцев, а у них, я думаю, не мало еще плохого осталось от прежнего времени? Скажи-ка, напр., мне ты, но только скажи откровенно: веришь или нет в домовых и леших ты? В самом деле, есть они или нет?

- На деревне сказывают, што есть. Конечно, мне самому домовых видеть не случалось, а лешего один раз видел.

- Видел лешего? Когда? Где?

- Да я был еще небольшим подростком и случилось нам убирать сено на лугах. Со мной была одна моя мать. И вот и поднимись он самый этот леший, да как закружит, закружит около нас, только куды сено полетело… С той поры Бог миловал – более не встречался с ним…

____

Вот тебе и прогресс! – думал я, слушая рассказчика, уже видавшего «настоящих» людей и воображающего, что и сам он со своими деревенцами начинает походить на этих людей. Недалеко же и ты пока ушел от своих собратьев, к жизни и быту которых ты начинаешь относиться критически! И для тебя нужно еще время и время немалое, прежде чем ты будешь тем, чем должен быть всякий человек, как разумнейшее существо и как царь природы… Света, света, ученья для тебя надо еще больше И чем скорее воссияет этот свет, тем скорее исполнится твоя мечта быть «настоящим» человеком!..

вернуться в каталог