Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Геммельман С. Очерки Пермской Башкирии. Победителю слава (из жизни башкир). // ПГВ. 14 октября 1907 г.


Большое, скованное льдом, озеро, как пустынная равнина, было покрыто сыпучим снегом. Среди белого покрова зимы резко выделялась своими темными постройками расположенная на берегу озера деревня. Кое-где из длинных плетеных глинобитных труб клубился дым и доносился лай голодных собак.

В деревне, ежась от холода, сновали башкиры: кто, возвратясь из леса, складывал у себя на дворе привезенные дрова, кто суетился около туши зарезанной к празднику на махан лошади, а кто просто бездельничал, поглядывая на суетящихся соседей, или помогал им. Под полозьями саней и розвальней и подшитыми кожей пимами башкир громко скрипел снег, а от потных лошадей, застывая белой бахромой, валил пар.

Был предпоследний день поста. Пост – самое тяжелое для башкира время. С восхода солнца вплоть до самого заката ему ничего нельзя брать в рот. Недаром короткий зимний день проголодавшемуся в работе правоверному, а в особенности ребятишкам кажется таким бесконечно длинным, недаром перед закатом солнца толпа ребятишек выскакивает на улицу и с нетерпением ждет, скоро ли раздастся с мечети молитва азанчея. И это изо дня в день в продолжение всего поста, в продолжение целого лунного месяца. Но зато, каким вкусным кажется вечером за чашкой горячего чая кусок простого ржаного хлеба.

День клонился к концу. Как и всегда, ребятишки уже толпились на улице и, перекидываясь снежками, поглядывали на солнце. Наконец, оно, блеснув последними кроваво-красными лучами, скрылось за горизонтом, и короткий зимний день сменился сумерками. С высоты мечети, оканчивавшейся вверху шпицем с изображением на нем рога месяца, раздался голос азанчея.

Ребятишки, только этого ждавшие, хором звонких, молодых голосов подхватили раздавшийся с мечети голос и понеслись без оглядки по избам.

Улица опустела, а в воздухе стало еще холоднее.

Во всех избах закурились трубы, весело затрещали камины и зашумели самовары. Угрюмые дотоле лица мужчин озарились улыбкой, а женщины засуетились у котлов и самоваров.

Затрещал камин в избе и у Абдул-Галим Мухамет-Галимова. Он уселся в переднем углу на нары, а его «опайка», обутая в высокие, вышитые на задниках ичиги, развернула перед ним скатерть и стала расставлять стаканы, сахар, хлеб, сковороду с блинами и, поставив самовар, заварила чай.

Не успел Абдул-Галим выпить и одного стакана чая, как дверь отворилась и в ней показалась рослая фигура обывательского ямщика Мухаметчи Фаткулина, башкира лет 50-ти, с большой темной бородой, окаймлявшей чисто выбритые, казалось, подбородок и щеки.

- Саалемаалейкум, - протянул он свое приветствие, прижимая к сердцу руку.

- Маалейкум иссалям, - ответил Абдул-Галим, после чего оба, хозяин и гость, приложив ко ртам полусогнутые ладони, прошептали молитву.

Разумеется, гость был усажен за чаепитие. Хозяйка принесла подушку и положила ее на нары, а Фаткулин, сняв сапоги, уселся на ней, согнув свои ноги перед налитым для него чаем.

- Я зашел к тебе сказать, что Нурмухамет готовит к скачкам свою лошадь, - сказал Фаткулин.

- Он каждый год готовит, да все равно его лошадь не победит, - ответил хозяин.

- Так-то так, но он свою хорошую лошадь готовит. Не даром он за нее 150 рублей отдал. Смотри, как бы она не обогнала твоего скакуна.

- Мой конь поспорит с любой лошадью. Что Нурмухамет? Он хотя и купец, а такой лошади, как у меня, у него нет. Из десятка тысяч только одну такую и встретишь, да и то не всегда. Я не боюсь его.

- Ну я только по пути зашел к тебе предупредить. Мне что! – ответил Фаткулин, повернул вверх дном пустой стакан, прошептал молитву, обулся и, попрощавшись с хозяевами, отправился домой.

Абдул-Галим остался один и стал высказывать своей жене надежды относительно предстоящих скачек. Ему никак не хотелось верить, чтобы Нурмухамет рискнул пустить в бега своего воронка. Ему казалось, что тот подослал Мухаметчу нарочно для того, чтобы подзадорить его. Правда, он и без Мухаметчи видел, что чей-то мальчуган прогуливает Нурмухаметова воронка вместе с другими лошадьми, предназначенными к скачкам. Но это известный прием: других подзадорит, а когда настанет время, то сам ударится на попятный или же вышлет какую-нибудь дрянную лошаденку. А еще купец, башкир. Как ему не стыдно, добро бы бедный был. Потом мысли перешли на его собственную лошадь. Хороша она у него. Ни у кого в деревне нет такой лошади. Это его гордость. Посмотреть на нее – обыкновенная крестьянская лошаденка. У крестьян он ее и купил. Но, несмотря на ее внешний вид, он не согласится взять за нее и сотни. Что для него сотня, когда эта заурядная крестьянская лошадь во время больших праздников несется, как ветер, оставляя далеко позади на скачках своих противников, когда ее первой приветствует радостными восторженными криками толпа? Нет, сто рублей не дадут этих минут наслаждения, не заменят того чувства, которое он ощущает на скачках, когда скакун его, вытянувшись в струнку, с каждым прыжком своим, заставляет трепетно биться сотни сердец. Дело не в деньгах и счастье не в них. Дело в славе, в самолюбии и гордости. Слава и честь – вот награда победителю. Знает это и Нурмухамет. Недаром у этого богача разгораются глаза, недаром он несколько раз обращался с недвусмысленными намеками к Абдул-Галиму о продаже ему лошади. Но пускай… Пускай он посылает своего самого худого коня, как бы в насмешку, на скачки, дескать, лучшего для ваших скакунов соперника у меня не имеется, - однако, у него нет такой лошади, как у Абдул-Галима, самолюбие его задето, его гложет зависть, все это знают и, при случае, тонко язвят этим богача. А воронка Нурмухамет не решится пустить – он у него на полпути пропадет, пожалуй, и на махан не успеет приколоть.

С самыми радужными мечтами растянулся на нарах по окончании чаепития Абдул-Галим и на приготовленной для него «опайкой» постели заснул безмятежным сном счастливого человека.

Настал и день праздника Рамазан Байрама. Разрисованные инеем окна и холод в избе указывали на особенно сильный мороз. Отогревшись чаем, я отправился к озеру, где должны были происходить скачки. Там уже стояла многочисленная, празднично одетая толпа, а по ту сторону озера скакали лошади. Их было до 20-ти. Лошади скакали последний круг. В толпе шли споры, чья лошадь придет первой. Среди башкир я заметил несколько человек русских, приехавших специально для скачек и принявших в них свое участие. Я взглянул на скакавших. Впереди шла лошадь какого-то русского. Скакуны приближались и с их приближением стали затихать говор и споры. Толпа замолчала, точно в гипнозе, когда внезапно скакун Абдул-Галима, оставляя понемногу своих противников, стал двигаться быстрее и быстрее.

- Он придет первый! – пронеслось в толпе.

Еще минут пять и мимо меня, под восторженные крики толпы, рассекая воздух, пронеслась, точно стрела, с прильнувшим к гриве десятилетним мальчуганом, лошадь Абдул-Галима. Толпа волновалась, неистово размахивая разноцветными платками, и приветствовала победителя. Глаза зрителей горели неподдельной глубокой страстью. Охватившее толпу волнение передалось и мне, - я чувствовал то же возбуждение, что и эта толпа, так же размахивал руками, как и все присутствующие, несмотря на то, что зрелище это было для меня совершенно ново, и скачки башкир я видел впервые. Вскоре проскакали и другие лошади. Самые последние из отставших были встречены дружными насмешками, презрительными взглядами и даже ударами разгоряченным башкир.

Наконец, толпа, поуспокоившись немного, стала расходиться, обмениваясь дорогой своими впечатлениями. Некоторые хозяева отставших лошадей, в том числе и Нурмухамет Шамухаметов, поспешили незаметно улетучиться, другие же в свое оправдание стали приводить те или иные доводы.

Изображавшие жокеев мальчуганы, все лет по 10-12, были заботливо сняты с лошадей у своих изб, куда они прямо примчали на них. Почти у всех побелели щеки и носы. Но маленьким героям было не до щек, - они были довольны и счастливы, что им позволили показать свою удаль и доверили скакать, сломя голову, десятка два с лишним верст. Как два раскаленных уголька, искрились глаза их, когда какой-нибудь почтенный старец с белой чалмой на голове, ласково поглядывая на мальчуганов, называл их «джигитами». «Ай, джигит!» - вот самая лучшая похвала маленькому башкиру.

Я двинулся вместе с другими к пригласившему меня в гости Абдул-Галиму и там, видя возбужденные и счастливые лица гостей и слушая их речи, невольно стал проводить параллель и сравнивать скачки, устраиваемые башкирами, и обуреваемые во время их чувства со скачками, устраиваемыми современным обществом в городах, где слава и честь победителя разменивается жадной толпой на рубли и копейки. Но разве можно сравнивать с современными скачками, с современной биржевой игрой – благородные игры древних, на которых единственной наградой победителя был лавровый венок, а зрителям – удовлетворение их самолюбия и гордое сознание, что победитель – их согражданин?

Когда я возвращался от Абдул-Галима, то на дворе были уже сумерки, на улицах было пустынно и тихо, во всех избах светились окна, а с высокой каланчи мечети раздавался голос азанчея: «Алла-а-а и эт бер алла-а-а ы эт бер ле иль лё гэ илль Алла-а Мухамед рессул Алла-а…»

Молитвенный возглас этот, теперь никем не подхваченный, в холодном и морозном воздухе звучал одиноко и торжественно-печально. Я запахнул свою шубу и поспешил навстречу блеснувшему из моей квартиры огоньку.

вернуться в каталог