Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Верхотурский. На окраине. // ПГВ. 08 сентября 1907 г.


Дивно хороши некоторые места как на самом Урале, так и в прилегающих к нему уездах и губерниях. Раздолье охотнику, живущему в них. Всю осень и зиму оглашает он воздух выстрелами и, усталый, с богатой добычей, иногда после нескольких дней охоты, возвращается к вечеру домой.

И чего, чего только тут нет и медведи, и волки, и лоси, и дикие козы, и лисицы, местами и соболи — соблазняют завистливый глаз охотника, а пернатая дичь,— косачи, рябчики, утки, — как будто сами напрашиваются к нему на выстрел. В Шадринском уезде, вдали от большой дороги, верстах в 30-ти от села Крестовскаго, где происходит ежегодно гремевшая когда-то на всю Сибирь Крестовско-Ивановекая ярмарка, — с одной стороны, и по соседству с Тобольской губернией - с другой, среди болот и мелкого леса затерялась довольно большая башкирская деревня.

За исключением здания волостного правления, тут же стоящего хлебозапасного магазина, мечети и двух-трех домов богатых башкир, деревня эта поражает всех, кому приходилось бывать в ней, своим убожеством. Маленькие, покосившиеся избы с натянутыми кое-где в окнах, вместо стекол, пузырями, грязно и бедно одетые женщины, прикрывающая по восточному обычаю от нескромных взглядов мужчин свои лица, плохо вспаханные поля, тощие лошади и коровы — все выдает непроглядную бедность, свившую здесь прочное гнездо.

Громко недоброй, но заслуженной славой пользуются местные башкиры не только среди окрестных русских сел и деревень, но далеко даже за пределами своего уезда. Добрая половина жителей этой деревни знает и расскажет вам про тюремную жизнь, про ссылку и даже про Сахалин.

Кто видит в неспокойном и бурном характере этого народа отжиток давно прошедших времен, когда народ этот совершал на соседние племена разбойные набеги, когда о храбрости вернувшихся после набега с богатыми трофеями удальцов слагались песни, сочинялись легенды, а кто просто винит башкир в совершении краж, грабежей и прочих преступлений, приписывая все их крайнему невежеству, лени и бедности. Чьему мнению можно дать более вероятия — не знаю, но должен сказать, что более гостеприимного, более радушного и беззаботного народа, как описываемые мною башкиры, — я не встречал. Может быть, благодаря этому неподдельному радушию и гостеприимству. которые так ценит вообще русский народ, между башкирами и соседями русскими поддерживаются всегда добрые, дружественный отношения, не смотря даже на такое зло, как конокрадство.

В деревне этой, называемой еще «юртами», кроме трех семей волостного писаря, его помощника и урядника, все население — магометане. Долгое проживание среди этих инородцев заметно отразилось и на русских семьях: русская дети бегло болтают по-башкирски, ничем, кроме внешнего вида, не отличаясь от башкир, а взрослые исправно варят "шурпу», готовят «пельмени по-башкирски», едят «махай» и пьют по целым дням густой, кирпичный чай, не уступая в этом любому башкиру.

Однообразной скучной чередой тянутся дни у заброшенных в эту деревню волей капризной судьбы русских. Подобно узнику, мечтающему о свободе и рвущемуся из своей душной и мрачной камеры на волю, также мечтают о русской деревне и эти вольные пленники. И действительно, можно ли с этой деревней сравнить цветущую русскую деревню, окруженную хорошо пропаханными полями, на которых колосящийся хлеб радует взоры трудолюбивого хозяина, где у каждой крестьянской избы имеются огороды, засеянные капустой, огурцами, картофелем, где на золотистом желтом подсолнечнике отдыхает вечером глаз уставшего в работе хлебопашца, где в каждой избе опрятно и чисто, где чуть ли не у каждого домохозяина имеется белая баня и где лица самих жителей дышать здоровьем и силой? Разве можно сравнить русскую деревню с этими «юртами», где жители, утопая в невежестве, считают удобрение полей грехом, за совершение которого последует наказание свыше, где чистота соблюдается лишь как внешний религиозный обряд, где не знают огородничества, где нет ни бань, ни колодцев, где для питья употребляют гнилую воду из озера, кишащего всевозможного рода зародышами, где половина жителей страдает разными прилипчивыми болезнями: чесоткой, экземой, сифилисом, совершенно не сознавая своего тяжелого беспомощного положения, — с этими юртами, которые, не смотря на массу заразных больных, за время моего двухлетнего в них проживания, не посетил не только земский доктор, но даже хотя бы фельдшер? Мудрено ли, если любого из русских гнетет эта добровольная ссылка и проживание в юртах, в особенности человека свежего. Зато ярый охотник, уже несколько обжившийся, чувствует себя здесь, как нельзя лучше. Громадное озеро в водах которого кишит масса карасей, и густой, точно лес, тростник, скрывающий стаи птиц, притягивают к себе рыболова и стрелка. Особенно предан охоте помощник писаря Клюев. Женатый, но бездетный, проживший уже более двух лет в юртах, он все свое свободное время посвятил охоте. То с рыболовной сетью, то иногда с ружьем он в утлой выдолбленной из целого дерева ладье носится по озеру и время летит у него незаметно. В от он лежит на берегу озера, притаившись с пистонной одностволкой в траве, за камышом, обутый в высокие сапоги и одетый в теплый пиджак. Моросит осенний дождь, в холодном, сыром, пронизывающем воздухе шелестит камыш, а легкий ветер вспенивает на озере волны, на которых, качаясь, виднеются стаи разных пород уток. Тут и чирки, и черняди и масса других, жирных, откормившихся за лето на соседних полях, собирающихся в стан и готовящихся к отлету птиц. Утки крякают, ныряют и то приближаются, то отплывают от берега. Клюев с взведенным курком ждет удобного случая, когда неосторожная птица, ныряя, подплывет к нему на расстояние выстрела. «Если бы хорошая двустволка, — мечтает про себя Клюев,— можно бы было насолить, как урядник, уток на зиму». Иногда во время этих охот со стороны деревни доносится, заглушаемый ветром и шелестом тростника, голос волостного сторожа, или так называемаго «каморника»:

— Петро-оо-о-о! — слышится в осеннем воздухе.

— Черти! — ругается про себя Клюев, приподнимаясь с земли и пугая подплывших близко к берегу уток, которая быстро над водой приподнимаются. Раздается выстрел и одна утка падает обратно в озеро.

— Петро-о-о-о-о! — опять доносится голос сторожа, который, услыхав выстрел, бежит к Клюеву, а Клюев, сняв сапоги и подняв из воды убитую утку, возвращается обратно на берег и обувается.

— Чего надо? — опрашивает он подошедшего сторожа Хожия Абдул-Носырова, плотного, здорового башкира с бельмом на правом глазу и черной редкой бородой на подбородке, которого другие башкиры за его силу и коренастый рост прозвали «огизом», т. е. быком.

— Айда в волость росписка писать — обращается он к Клюеву.

— А староста там? — спрашивает Клюев.

— Там, все там: и староста, и Баширка и два свидетель там. Баширка своя лошадь продавал, — поясняет Хожий и щупает чирка.

— А жирнай утка, — говорит он, по обыкновению, жуя смолистую серу и сплевывая слюну, возвращается с Клюевым в волость. А там уже стоить Башир Абдул Латыпов. башкир лет 40,с корявым, темным чуть не бронзовым, лицом и с красными подслеповатыми глазами, и, разглаживая жиденькую бородку, что-то толкует старосте Хайрулле Хайризаманову и двум свидетелям соседям, пришедшим засвидетельствовать, что продаваемая лошадь не краденая, а доморощенная.

— Что утка стрилял? — спрашиваешь, улыбаясь, Хайрупла Хайриза манов Клюева. —Теперь утка шибка много, и все жирней. Зур куп, зур куп, — обращается он также по своему к присутствующим башкирам, а те в подтверждено его слов молча кивают головами.

— Пиши росписка, Петро Ванович, — лошадь продавал, — просит Баширка Клюева. Клюев, поставив в углу ружье и положив утку, отворяет шкаф, вынимает из него книгу и садится писать под диктовку Баширки:

«Жеребец... масти гнедой, левой уха порота, правой цела, грив на розмит».

— Кому продал? — любопытствует Клюев.

— Иван Ванович деревня Письянха, — отвечает Баширка. Наконец, свидетельство на лошадь готово, староста зажигает свечу и коптить над огнем свою должностную печать, которую и прикладывает к росписке, и все отправляются из волостного правления, где остаются только сторожа Хожий и другой 70-ти летний, чуть не слепой старик, одетый круглый год, не исключая и лета, в истасканный нагольный овчинный тулуп, Тимиргалий Батыршин. На улице Баширка приглашает Клюева, старосту и свидетелей пить чай, но Клюев отказывается.

— Яхуш були, — прощается он с ними по-башкирски и отправляется к озеру, где скова у берега, скрываясь в траве и опасаясь, что вот-вот его вторично оторвут от охоты, весь предастся трепетному ожиданию и зорко следить за дичью. А на озере, как всегда, шумит, качаясь, тростник и, обдавая белой пеной отлогий берег, носятся волны, а вдали, ныряя в воде, мелькают утки... Наконец, наступают сумерки, погода меняется, становится тихо, окружающая природа и деревня предаются безмятежному сну. Клюев со своей добычей отправляется домой. Проходит еще несколько времени и с озера в деревню доносятся, точно гусли, голоса перелетных лебедей.

вернуться в каталог