Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Блиновский П. Этюды Камы и Перми // 13 мая 1901 г.

I

На пароходах

Десять часов вечера. Город весь утонул в полумгле, насыщенной пылью и поэтому немного душной.

Зато ближе к реке воздух становится прохладней и чище, и в нем расплывается мягкая вечерняя сырость. Всюду скользят и тают легкие полутени. От недавно распустившейся зелени многочисленных садов разливается кругом клейкий и пахучий аромат берез, пряный аромат тополей и сладкий запах распустившейся черемухи. Зеленые купы деревьев мирно и безмолвно смотрят из-за высоких оград на затихающее уличное движение и бесшумно дышат сетчатыми массами своей зубчатой листвы. Потемневшее небо – это гордо е таинственное небо начала мая – в мягких синеватых и темно-голубых тонах раскидывается вверху. Кое-где опоясывают его беззвездную высь недвижно стоящие в причудливых и нежных очертаниях тонкие и перистые облака. Запад уже давно побледнел, и на нем остался только молочный матовый отсвет, расплывающийся на темной лазури неба и незаметно переходящий в более густые теневые краски и пятна.

В глубокой тишине вечера, уже переходящего в ночь, прерывисто дрожат, как бы выскальзывая откуда-то издалека и только на минуту нарушая этот торжественный и величавый покой, чтобы потом беззвучно исчезнуть и растаять в ровной полумгле – различные звуки: свисток парохода, отдаленные гул городской жизни, грохот экипажа, проезжающего по набережной, какие-то крики… И все это быстро поглощается окружающей тишиной, которая как будто с каждым новым мгновением делается глуше и мертвенней. Отсвет на западе незаметно бледнеет и гаснет; тени сгущаются и словно ближе приникают к земле, охватывая ее со всех сторон и развивая над ней загадку глубокой тишины, уносящей последние резкие звуки отжившего дня.

На пароходах много публики, но толпа словно боится спугнуть очарование таинственной майской тишины. И, кажется, эту тишь ничуть не тревожат беспорядочные музыкальные тона, там и здесь внезапно вырывающиеся из окружающей тьмы и скоро-скоро замирающие от бессилья перед этим горделивым, всезахватывающим и властным молчанием бледной и загадочной ночи.

Сдержанно звучат негромкие разговоры мужчин, нежно колышутся мягкие ноты женских голосов, почти бесшумно движутся фигуры гуляющих по палубе; в воздухе скользит только легкий шорох шагов и шелест женских платьев. Снизу от реки, словно взбираясь по борту парохода и охватывая палубу, по времена слышатся трепетные, колеблющиеся звуки, в которых перепутывается мелодичный и мерный всплеск весел, и отрывистые взвизги гармоники, и тающие, нежные и гулко-широкие, как эхо, аккорды хорового напева… Вот, вырываясь откуда-то из полумглы, рассеянной по мерно-колыхающейся свинцовой глади реки, неожиданно разольется кругом чарующе и мягко высокая и сильная нота сочного, чистого Soprano; взовьется куда-то в далекую высь, всколыхнет на минуту дремотную тишь воздуха – и, внезапно оборвавшись, как будто испуганная собственной смелостью и отвагой, замрет, дрожа и колыхаясь…. Вот послышится тоскующий и словно молящий напев приятного, грудного тенора и, подхваченный хором, через минуту несется куда-то далеко-далеко стройной гармонией и тоже обрывается и замирает, разносясь над рекой заглушенным, подавленным эхом.

Под самым бортом, рассыпая вокруг жидкий и сочный плеск, промчится темное пятно лодки; в полосе света от пароходных огней промелькнут на лодке фигуры катающихся, покажется женская шляпка, и бледные и загадочные от этого света лица, сверкнут рассыпанные веслами брызги, заколышется серебристый, взволнованный след за кормой…. И там и тут по свинцовой глади реки, врезываясь и быстро скользя по бледной полосе, отражающей блеск заката, как какие-то сказочные существа, показываются темные силуэты лодок…

Стоишь и молча, как очарованный, смотришь в бесконечную темную даль. На противоположном берегу время от времени вспыхивают, как шутихи фейерверка, огнистые красноватые пятна костров и, задрожав на мелкой зыби реки, снова потухают; прибрежный лес черной лентой тянется вправо и влево, разделяя освещенную полутонами давно догоревшего заката высь и тихо волнующуюся и играющую блестками отраженного неба реку… Прорезая быстро и назойливо завороженную тишь ночи, разнесся кругом свисток парохода – и вдоль берега желтоватыми яркими точками зажглась длинная лента сигнальных огней; и яснее выступили во мгле силуэты дальних пароходов, пристаней и спокойно дремлющих на реке барж… Еще дальше, выше по реке, вспыхнул, как пламя пожара, огонь над трубами ближайшего завода, и в его красноватом отблеске затерялись другие далекие бледно-желтые огни, робко мерцавшие и опрокинувшие на темный фон речной глади длинные и волнистые полосы серебристо-огненного света.

Тонкой прохладной свежестью, наполненной сыроватыми испарениями, дышит река, и, кажется, это дыхание со всех сторон охватывает тебя. Публика медленно расходится, катающихся на лодках уже почти не видно, песни умолкают, и спокойная, немного суровая и угрюмая Кама, окаймленная с одной стороны темной полосой лесистого берега, а с другой – рядом сигнальных фонарей на высоких мачтах пароходов – начинает думать какую-то постоянную тяжелую думу, от которой мощная грудь красавицы-реки колышется мерной зыбью, плещущей о берега в неустанном прибое ласково и прерывисто…

Задумалось и небо, и смутная даль. Какие-то грезы неясными силуэтами скользят над великой рекой, охватывая ее и все, что в это время на ней, сладкою и жгучею тревогой… И не поймешь того, что скрыто в этой тревоге, заставляющей сердце биться громче и чаще. Какие-то ласкающие, прекрасные призраки, нежные и трепетные отзвуки давно умолкших и уже позабытых мелодий любви и счастья, охватывают и сжимают грудь непонятной, но жгучей тоской… Счастлив тот, кто не одинок с этим чувством, кто в такое мгновение чутким любящим слухом различает рядом с собой биение полного участием сердца, наслаждается с грустью глубокого счастья и истинной любви близостью дорогого существа…

Но страшно почувствовать себя одиноким и чуждым для всех на лоне красавицы-реки, среди простора и воздуха, в такую чудную даль, проникнутую истомой и негой, вызывающую отовсюду из своих загадочных далей отрадные видения и мечты любви, счастья и ласки…

И нет сил позабыться в эту ночь и уснуть, нет сил оторваться от гордой реки и манящей таинственной выси беззвездного неба, полного каких-то чудесных грез…

Весь ты сгораешь жутким томлением, смешанным с едкой горечью одиночества и с восторгом души перед окружающей дивной красотой и тайной…

И шепчут беззвучно уста: «жить… любить…».

вернуться в каталог