Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Блиновский П. Из летних экскурсий. Дон-Кихот. // ПГВ. 26, 28 сентября 1897 г.


Летом 18.. года мне пришлось много поездить по южному Уралу, и мои записные книжки обогатились материалом, часть которого я позволю себе предложить вниманию читателей.

Лето стояло жаркое, знойное, земля дала трещины, и трава сильно поблекла и пожелтела. Мириады докучливых насекомых носились в раскаленном воздухе и всеми, зависящими от них способами, донимали путников, решившихся пуститься в странствование в такую невыносимую жару. Ямщик, - постоянный спутник в моих экскурсиях - Сергей Тимофеевич Злобов – сидя на козлах, клевал носом и только изредка вожжами сгонял паутов с измученных лошадей, а я, свернувшись «калачиком» в плетушке, был в оцепененном состоянии и представлял из себя скорее труп, чем живого человека. Лошади наши тоже находились в коматозном состоянии и несомненно негодовали на неразумных людей, заставивших их работать в такую пору, когда дышать нечем и когда пауты и слепни решились высосать из них всю кровь.

Ехали мы довольно долго, лошади сильно изморились и плелись шагом, я и ямщик потеряли способность думать и превратились в манекенов, обильно покрытых серо-желтой пылью. Вдруг сильный толчок заставляет нас открыть глаза и принять сидячее положение; мне показалось, что коробок-плетушка опрокинулся; но на деле вышло, что переднее колесо попало в какую-то яму, отчего коробок накренился и с козел слетел дремавший ямщик.

- Ах, черт возьми, - слышу я негодующий голос Сергея, - вот оказия-то, какого я маху дал, - с козел сковырнулся, - прибавил он, снова влезая на ходу.

- Вот ты все спишь и коробок чуть не опрокинул, - укоряю я своего возницу.

- Жара, заморился, в сон кидает, - оправдывался Сергей.

- Да, жарко. Скоро ли мы до Черной речки доедем? – там остановимся, чайку попьем, - решил я.

- Версты с три осталось. А это вы хорошо придумали: я тоже в мыслях это же имел, да побоялся сказать, вы ведь все торопитесь.

- В такую жару недалеко уедем, - подкрепил я свое решение.

- Ну, вы, милые! – закричал на лошадей ямщик, - покатывайте. Лошади побежали крупной рысью и через несколько минут мы подъехали к журчащей речке, берега которой поросли густым ивняком.

- Вот и Черная, - весело закричал Сергей. Здесь пречудесно отдохнем, лошадей в тень поставим, а сами под деревьями расположимся, - я мигом самоварчик оборудую, а вы пока на травку прилягте.

С величайшим удовольствием вышел я из плетушки и немедленно растянулся под деревом, бросавшим обильную тень. Недалеко от группы деревьев стояли две-три палатки старателей, работавших недалеко от места нашей стоянки; в палатках, по-видимому, никого не было, т.к. никто не вышел к вам навстречу. Ямщик достал из коробка самовар и ящик с провизией и разостлал ковер.

- Вы на коврик переместитесь, - сказал мне Сергей, а я за водой сбегаю. Нет ли угольев у старателей, а то не скоро самовар-то разожжешь, - пойду в палатку поспрошаю.

- Никого, вероятно, нет, - все на работе.

- Как, поди, никого нет. Нарядчик, поди, дрыхнет тут, не на жаре же маяться станет. Эй, кто живой у вас есть? – крикнул Сергей, отворачивая полу от палатки. Кто живой, а? – продолжал кричать Сергей. Эй, ты земляк, чего разоспался, буде спать-то, уж проспишь, - слышу я голос Сергея из палатки, куда он вошел.

- А-а-ах, приморило, страсть как, - ответил кто-то Сергею. А ты кто, с кем приехал? – продолжал тот же голос.

- С кем? Известно, с барином. Да ты встань, встань, говорят тебе, нечего бока-то пролеживать. Нам вот угольев надо, ты и дай нам, барин заплатит, не бойся, даром ни синь-пороху не возьмет.

- Сичас, сичас, обуюсь только. А уголья в корчаге лежат, - вон, в углу-то что стоит, - нагребай, сколько вам требуется.

Вскоре из палатки вышел Сергей, неся в пригоршнях угли, а за ним появился высокий, худой человек лет 35 с заспанным лицом и всклокоченными волосами.

- Извините, заспался; жара, знаете, ну, я и прикурнул, - обратился ко мне незнакомец. Одет он был в шаровары из розового тика и ситцевую рубашку, подпоясанную тоненьким пояском, - на ногах хлябали летние резиновые галоши.

- Вы, должно быть, нарядчик? – спросил я.

- Нарядчик. Только, знаете, смотреть не за чем, старатели сегодня все на вскрыше, промывки нет-с, - вот я для времяпрепровождения и залез в палатку. Стал читать, знаете, да и не заметил как задремал.

- Простите, что вас потревожили, - все это Сергей наделал, - стал я оправдываться.

- Ничего-с, помилуйте, даже очень приятно с просвещенным человеком встретиться, здесь, можно сказать, как бы пустыня, и такой встречи, может быть, во весь свой век не дождешься.

- Почему же вы думаете, что я просвещенный человек, - вы ведь меня в первый раз видите и даже не знаете, кто я.

- Господи, Боже мой, - разве по обличью не видно, - я тоже не из самых простых людей и, могу сказать, человека понимать хорошо могу.

- Что же вы стоите, - садитесь на коврик, чайку вместе попьем, - предложил я нарядчику. Да, кстати, скажите, как вас зовут.

- Никандр Евстигнеич Страхов, мещанин города Харькова. А вас как величают, смею спросить?

Я сказал.

- Ну, вот-с теперь, значит, мы и познакомились. Позвольте мне лишь себя в порядок привести, я мигом вернусь.

- Сделайте одолжение.

Страхов быстро вскочил и скрылся в палатке. Через несколько минут Страхов снова появился, - на нем был надет пиджак, черные брюки и ботинки, а на голове красовался «котелок».

- Что вы так разоделись, - сказал я, - ведь жарко в таком костюме.

- Совершенно это ничего не значит, не мог же я оставаться в домашнем костюме перед вами, с моей стороны это было бы одно сплошное невежество.

- Ну, как хотите. А вот и самовар. Заваривай, Сергей, да присаживайся, давай чайничать, - сказал я Сергею. Страхов удивленно посмотрел на него(?) и видимо обиделся моим приглашением Сергея к чаю. Он насупился и сердито посмотрел на разливавшего чай ямщика.

- Ты шляпу-то сними, - вдруг выпалил Сергей, обращаясь к нарядчику, - ведь хлеб Божий есть станешь.

- Не тебе меня учить, - сквозь зубы отвечал Страхов, но, тем не менее, снял котелок.

- Что же, извините за вопрос, - вы постоянно ездите или так, по временам? – обратился Страхов ко мне.

- Как случится.

- А, позвольте узнать, с какой целью вы путешествуете!

- Изучаю край, - материалы собираю.

- Так-с. Следовательно, вы писатель будете?

- Да, пописываю немножко.

- Ах, очень, очень приятно слышать. Я в первый раз от роду близко сочинителя вижу, а то все по книжкам о них сужу.

- А вы много читаете разве?

- Стараюсь побольше читать, только в нашей пустыне книг не достанешь, ну, да и средства мои столь ничтожны, что на них книг много не приобретешь.

- Какие же вы книги читали?

- Многие-с. Читал и кое-что из Пушкина, - у меня он весь имеется, Гоголя читал, Лермонтова читал, только не все, а теперь вот в третий раз Дон-Кихота прочитываю.

- Где же вы учились? – спросил я невольно, удивившись ответом Страхова.

- Учился я, можно сказать, на медные деньги и нигде курса не кончил. А к чтению пристрастие сызмальства имел и теперь имею. Вот, знаете, хочу вас вопросом обеспокоить: скажите на милость, ведь Дон-Кихот не был на самом деле, а это выдумка сочинителя?

- Да, Дон-Кихот не жил; это Сервантес написал так хорошо, что его можно признать за лицо существовавшее.

- Удивительный это человек – Дон-Кихот. Сколько в нем доброты, что и сказать нельзя. Чуть кто слабый или, там, несчастный, - сейчас он тут как тут, сейчас на обидчика восстанет. Конечно, бредней у него немало было, но только, как я понимаю, его неумственные выходки к его же чести отнести надо. Не знаю, так ли я говорю, - я, знаете, не умею словами всех мыслей выразить, но, все-таки, не смеха достоин этот самый Дон-Кихот, а, можно сказать, полнейшего внимания и… и, - вот не знаю, как еще сказать.

- Сочувствия, - добавил я.

- Ну, вот-вот, именно так, сочувствия. Я, смею доложить вам, много по свету шатался и много видал такого, что другому и во сне не приснится, и скажу вам, что живого Дон-Кихота видел, только, знаете, не такого, о котором в книге говорится, а вроде как бы Дон-Кихота, по поступкам его можно так назвать. Если любопытствуете, то я вам расскажу.

- Очень буду рад. Рассказывайте, пожалуйста. Вы не хотите ли покурить, у меня сигары есть; дай-ка, Сергей, ящичек, - сказал я Сергею.

- Премного благодарен, только я не курю и вина не пью, - так уж сызмальства привык.

- Ну, как хотите. Пейте тогда чай и рассказывайте про вашего Дон-Кихота.

- Так вот-с, извольте видеть – на одном из заводов, - Таганайским он прозывается, жил один молодой инженер, - вот, он самый и походил на Дон-Кихота. Он, как приехал на завод, так сразу себя показал, что он за человек. Там человека при работах ушибло, на смерть, можно сказать. Ну, разумеется, осталась вдова с пятью ребятишками, мал-мала меньше. Чем жить, как прокормиться? Прямо голодовка. Взвыла баба и пошла по начальству с просьбами. Ничего не вышло из ее просьб, потому муж ее-то по своей, значит, вине погиб; дали какое-то пособьице, рублей с шесть и только. Что делать бабе? Идет она по улице и горькими слезами заливается, - сами знаете, каково с голодухи-то им будет. Хорошо-с. Навстречу ей, как пить дать, идет Марк Иваныч, - так инженера-то звали. Обратился к бабе с вопросом, о чем она голосит? Баба все, что на душе у ней было, все ему и выложила. Не тужи, говорит, я тебе помогу. Что вы думаете? Жалованьишко то все свое ей и отдал, да и потом отдавал. Сам, бедняга, на чаю с черным хлебом бился, а чужих людей кормил. Я в ту пору у него тоже вроде нарядчика служил, так мне досконально все известно было. Сколько раз я говаривал: «Марк Иваныч! Вы зачем же все-то отдаете, себе бы оставляли, а то ведь вы хуже их голодаете». Куда тут, слышать не хочет, - я, говорит, с голоду не умру, а они умрут, - ты то пойми, он говорит, что я обязан так делать. Чем же вы, я говорю ему, обязаны, Марк Иваныч? Как чем? Да ты пойми, что они несчастные, а всякий честный человек должен облегчать чужое горе. Я только тогда удивился за него. Многие товарищи образумливали его, начальство вступилось и даже выговоры ему делало, ибо и мундира-то у него порядочного не было, - все на людей шло.

Вы послушайте-ка дальше. Однажды товарищ Марка Иваныча, тоже молодой человек и из себя очень видный, одну девушку соблазнил. Та никакой претензии на него не имела, потому ей и деньгами, подарками должно не мало было, - так Марк Иваныч не стерпел. Он, извольте видеть, в клубе, при публике и ляпнул: ты, говорит, подлец и больше ничего, ты, говорит, женись на ней, а если не сделаешь так, то знай, что ты ничего не стоящий человек. Шум тогда поднялся страшенный, дуэль хотела быть, только того господина потихоньку увезли в дальний завод. А Марк Иваныч, что [бы] вы думаете, сделал? Он пошел к девушке, да и говорит: я желаю на вас жениться, коли я вам не противен, так выходите за меня замуж.

- Что же, он женился на ней?

- Не пошла. Я, говорит, теперь при деньгах, из своего сословия кого хошь выбрать могу, а вы, говорит, хоть и из благородных, так хуже нашего живете, потому, вы, говорит, прямо полоумный – так и отрезала.

- Марк Иванович не изумился такому ответу?

- Нет. Он говорит, что свобода превыше всего на свете. Он тогда же мне книжку дал, Дон-Кихота, и одно место отчеркнул: я вам сейчас ее принесу. Дозволите?

- Принесите, только скорее, ваш рассказ замечательно интересен.

- Сию минуту, - она у меня в сундучке лежит.

- Пустой человек, - вдруг изрек Сергей, когда Страхов скрылся в палатке.

- Кто пустой человек?

- Да нарядчик-то. Всякие вам глупости рассказывает, а вы верите, да слушаете. Я спать лучше пойду, чем болтовню слушать. Самовар я потом приберу. Да и вы бы отдохнули, чем бреханье этого журавля слушать; все, поди, врет, чтобы чаю господского попить.

- Ну, ты, философ, ступай лучше спать, - сказал я Сергею.

- Вам книжек доставать не надо? – сердито проговорил мой возница, - или долговязый свои принесет?

Я махнул рукой и рассмеялся, что еще больше рассердило Сергея. Он исподлобья хмуро поглядел на меня и пошел к лошадям.

- Вот и я, - раздался голос Страхова, - вот и книжка, та самая, что Марк Иваныч мне презентовал. Видите надпись: «на память», - это он сам и написал.

Книга была в хорошем переплете и содержалась весьма бережно.

- Вот-с, это место он отчеркнул.

Действительно, отчеркнуто было следующее место: «Свобода, Санчо, есть один из драгоценнейших даров неба людям. Ничто с ней не сравнится: ни сокровища, заключающиеся в недрах земли, ни сокровища, которые скрывает море в своих глубинах. За свободу, как и счастье, можно и должно рисковать своей жизнью; рабство, напротив, есть величайшее несчастье, которое только может постигнуть человека. Я тебе говорю это, Санчо, потому, что ты хорошо видел изобилие и наслаждение, которыми мы пользовались в замке, сейчас нами покинутом. Так вот, среди этих изысканных блюд и замороженных напитков, мне казалось, что я страдаю от голода, потому что я не мог пользоваться ими с той свободой, как если бы они мне принадлежали, ибо обязанность благодарности за благодеяния и милости, которые получаешь, как бы сковывают ум, не давая ему свободного полета. Счастлив тот, кому небо дает кусок хлеба, за который он должен благодарить только небо и никого другого!»

- А вы, Никандр Евстинеич, согласны были с Марком Ивановичем, сказал я, отдавая Страхову книгу.

- Согласен, - он решительно произнес, - согласен. Мне все Марк Иванович тогда объяснил и вразумил меня. Он мне и про Дон-Кихота рассказал, как следует. А рассказал вот по какому поводу. Раз, вечером это было, приходит он на разведку хмурый и из лица очень бледный. Что с вами, Марк Иваныч? – спрашивал я. Ничего, - говорит, - так, что-то нездоровится. А сам все ходит по избушке и губы себе кусает. Чем же вы хвораете? – опять его спрашиваю. Душа у меня болит, Никандра, - он мне говорит, да к столу сел, облокотился и прибавил: «жалкий я Дон-Кихот». Как теперь эти слова помню. Ну, вижу я, что человек в полном расстройстве пребывает, я и не лез к нему с вопросами, а потом уже, как ему значительно полегчало, я и спросил его о Дон-Кихоте, - он тогда, почитай, всю ночь со мной проговорил.

- Где же теперь этот Марк Иванович?

- В сырой земле, - царство ему небесное. Страхов перекрестился и вздохнул.

- Отчего же умер, ведь он еще не старый человек был?

- Отчего? Спекли, - с горечью в голосе проговорил Страхов.

- Как спекли?

- Так, очень просто. Видите, он, как я вам сказывал, человек очень удивительный был и по поступкам против других очень выделялся. Невзлюбили его, стали давить, ну, и задавили. Много ли надо, чтобы человека задавить. Не любили его и за то, что он правду всем в глаза выкладывал, да так иной раз скажет, что поджилки у того, про кого говорит, затрясутся. Начальству раз такое загнул, что тот осатанел, рот раскрыл, а слов нет. Ну, вот с этого и пошли на Марка Иваныча всякие напасти, - живо спекли. Стали везде притеснять, под суд стращали отдать и всякое слово в лыко ставили, - так и спекли.

- Что же он не уехал из завода?

- Не хотел. Я, говорит, поборю неправду и восторжествую. Ну где тебе восторжествую, - не тут-то было, - ему такое загнули, что не до торжества было.

- Что же случилось?

- А случилось, что барышня одна, которую Марк Иваныч лучше всех на свете считал, барышня эта самая его так сремизила, что он с той поры и зачах.

- Как сремизила? – объясните, пожалуйста.

- Изволите ли видеть, барышня сперва все за Марка Иваныча везде стояла и всем говорила, что честнее этого человека нигде нет. А потом, как Марк Иваныч против начальства стал идти, так барышня и струхнула, да на попятный и съехала, да, недолго думая, взяла да замуж и вышла и пригласительный билет Марку Иванычу прислала. Тот, как его получил, так и застыл с ним. За что? – говорил он тогда, - за что она меня так обидела и душу мою оскорбила? Я, признаться, тогда же очень усовещевал Марка Иваныча, - бросьте, - говорю, - стоит ли внимание иметь, все ведь они таковы, то к одному, то к другому на шею вешаются. Марк Иваныч тогда ничего мне не говорил, а только вздыхал, да ночей не спал, - все, бывало, ходит по комнате из угла в угол, да чего-то не то шепчет, не то молится.

- Захворал он тогда же? – спросил я Страхова.

- Да, захворал, душевно захворал, вроде как бы помешался. Ну, его в больницу в город свезли, где он, сказывают, и помер. Ну, вот-с, сударь, я вам и про живого, настоящего, то есть, Дон-Кихота рассказал.

- Очень вам благодарен. Вы, должно быть, с тех пор и чтением усиленно заниматься стали?

- Много я обязан Марку Иванычу, - он меня во многом просветил и на настоящий умственный путь поставил. Он меня и к чтению ободрял, - читай, - говорил, - больше, спрашивай у образованных людей, какие лучше всего книжки читать, - многое,- говорил, - познаешь.

В это время послышались голоса старателей, пришедших с работы. Увидя незнакомое лицо, старатели подошли к нам и вступили в разговоры. После обычных вопросов – куда и зачем я еду, последовало приглашение похлебать ушицы. Но я отказался, было еще слишком жарко, и меня стала одолевать дремота. Я прикорнул на коврике, прикрыл лицо фуражкой и скоро заснул. Проснулся я, должно быть, часа через два-три, - старателей уже не было, - с ними ушел и Страхов. Сергей запряг лошадей, уложил вещи, и снова поехали мы странствовать.

- Много наболтал вам долговязый? – спросил Сергей, поворачиваясь ко мне.

- Много. А тебе завидно, что не слышал и разговор проспал? – подзадорил я Сергея.

- Стану я завидовать, - «мели, Емеля, твоя неделя», - пустой он человек и больше ничего. Кланяйся, говорит, барину и благодари, говорит, за приятную беседу. Каков гусь-то лапчатый! Ну, да я его ловко огрел, лезть больше не будет.

- Что же ты ему сказал, глупый ты человек?

- Что сказал? Известно, сказал, что вы из милости к нему, прощелыге, разговаривали, а то бы и плюнуть на него бы не захотели.

- Ах, Сергей, Сергей, какой ты, братец мой, глупец. За что же ты его обидел? Что он тебе плохого сделал?

- А за то, что не суйся, куда не следует. Я очень хорошо понимаю, что вам нужно, оттого и допустил этого шематона к разговору.

- Что же мне, по-твоему, нужно, и почему ты его ругаешь?

- Как же мне его не ругать? Ведь он, жадная его душа, до десятка стаканов чая вылакал, да еще, смотри, фараон какой, все в накладку, все в накладку. А у самого только, поди, и есть, что шляпенка, да пиджачишко, а тоже барина из себя корчит - фря и больше ничего.

- Ну, вы, - закричал Сергей на лошадей, стегнул их кнутом и мы понеслись, вздыхая и оставляя за собой клубы надоедливой пыли.

- Сергей, а Сергей, что же мне нужно? – донимал я его.

- Один блезир вам нужен, - сердито и не поворачивая головы, говорит Сергей.

- Что, что? Блезир? Это что за штука?

- Чего вам я буду говорить, вы ученее меня – сами знаете.

Так я и не добился, что хотел Сергей выразить словом «блезир», - вероятно, что-нибудь весьма для меня обидное.


В примечание: Блезир – фр. плезир, разг. «для плезиру»

вернуться в каталог