Дом Пастернака. СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

СТРАНИЦЫ пермской периодики к.19.- н.20 в.


Белдыцкий Н. В кают-компании. (Из путевых записок от устья Печоры до Архангельска) // ПГВ. 29 января 1897 г.


Вот уже вторые сутки, как мы оставили устье Печоры и несёмся «по синим волнам океана» по направлению к острову Колгуеву. Попутный норд-вест позволил нам выкинуть все паруса на обеих мачтах и с соединенной помощью пара и ветра мы делаем до 12 узлов в час. Капитан Киш, прохаживаясь по мостику, радостно потирает себе руки: ведь этак, пожалуй, на четвертые сутки мы шутя достигнем Архангельского порта. Недурно!

Я стою на корме около рубки и с удовольствием созерцаю радостное настроение капитана. Его круглое, латышское лицо, обрамлённое рыжеватой бородой, его светлые навыкате глаза так и сияют. Да, бравый моряк теперь может вкусить вполне заслуженный отпуск. В продолжение двух суток, когда мы лавировали среди прихотливого русла Печорского бара, ему не удалось соснуть ни одной секунды. Чуть не сорок восемь часов продежурил он на своём капитанском мостике и только по выходе в открытое море позволил себе небольшой отдых.

Какой здоровый и какой выносливый народ, эти моряки. Несмотря на то, что стоят последние числа июля – температура ни разу не поднималась выше 4˚, но весь экипаж судна и не думает надевать теплого платья и разгуливает в таких костюмах, как будто находится где-нибудь под тропиками.

А ветерок все крепнет; валы растут и растут. Наш «Норденшельд» плавно ныряет по ним и рассекает их, словно чайка, и мы мчимся все вперед. Я стою и любуюсь той чистотой, какая царит на палубе и, вообще, на всем судне. За чистотой и порядком здесь следят строго, так как экипаж «Норденшельда» состоит преимущественно из латышей и немцев, людей, как известно, в этом отношении очень щепетильных.

Судно наше, носящее громкое имя отважного исследователя полярных морей, составляет собственность Александра Михайловича Сибирякова и первоначально было предназначено для экспедиций Норденшельда, когда тот задумал произвести исследование берегов Европы и Азии. Александр Михайлович живо заинтересовался этим важным предприятием норвежского ученого и оказал ему не только материальную поддержку, но даже решил приготовить и судно для экспедиции. Изготовленный в Англии и приспособленный для борьбы со льдами арктических морей - пароход Сибирякова, к сожалению, не мог исполнить возлагаемой на него миссии: он потерпел аварию около берегов Японии и потребовался целый год, чтобы привести его в исправность. Норденшельд же между тем своё знаменитое исследование производил на «Веге», снаряженной благодаря участию короля Оскара II.

Таким образом пароходу Сибирякова не суждено было послужить ученым целям и Алекс. Мих. обратил его в простое купеческое судно и теперь «Норденшельд» ежегодно совершает по три рейса от Архангельска до устья Печоры.

Качка становится все серьезнее. Я еще не приобрел «морских ног» и не решаюсь отойти от рубки. Матросам же такая качка нипочём; вон они, ловко балансируя, исполняют на палубе разные работы. А вон двое из них, с ловкостью обезьян, вскарабкались на верхнюю рею и, сидя на ней верхом, завязывают какие-то веревки. Даже смотреть страшно на них.

Холодный ветер заставил всех палубных пассажиров попрятаться в люк и там большинство из них, лёжа на тюках оленьей шерсти, жестоко страдают от морской болезни. Я вижу, как одна женщина, с истомленным, бледным лицом, с трудом вылезает из люка и, шатаясь, пробирается к скамейке на палубе. А ведь еще вчера эта самая женщина своей веселостью заражала всех окружающих. Теперь она не в состоянии вымолвить слова и с отчаянием во взоре глядит на разбушевавшуюся стихию. Киш, глядя на нее с своего мостика, улыбается и шутливо говорит ей:

— Это ничего! надо о любовь думать и все будет карош!

А уж до любви ли тут!

В это время часы в рубке пробили шесть. Надо торопиться в кают-компанию пить чай. Здесь порядки оригинальные: время обеда и завтрака не возвещается звонками и никто вас не предупредит об этом. Раз объявлено, что еда происходит в такие-то часы - и довольно! Если вы опоздаете, замешкавшись где-нибудь на палубе, то будьте уверены, что вам ничего не оставят; а потому надо спешить. Цепляясь за перила, я с трудом спускаюсь в кают-компанию, где заседало целое общество, с которым я поспешу познакомить благосклонного читателя. Но сначала скажу несколько слов о самой кают-компании; она представляет из себя небольшую каютку в 4 кв. сажени, обставлена очень просто и в тоже время очень изящно. У передней стены бархатный диван, перед которым длинный стол. В углу комод, уставленный искусственными цветами, в других углах столики с расставленными и прикрепленными на них безделушками, вот и все. По бокам кают-компании две крохотных каютки, которые занимаем мы - пассажиры «Норденшельда». В одной из них поместились два купца из Чердыни, ведущих торговые операции на Печоре. Один купец пожилой мужчина с лицом патриарха и степенными движениями, а другой еще совсем юнец, вечно улыбающийся и все время пути страдающий морской болезнью. Оба они едут в Архангельск, чтобы совершить потом паломничество в Соловки. Другую каюту занимаю я и печорский лесничий В.

Вот эта-то публика и собралась в кают-компании; к нам присоединился еще механик парохода, весьма интеллигентный немец, прекрасно владеющий русским языкам.

Купцы вынули из какой-то деревянной посудины засоленных печорских сигов и принялись уписывать их с черным хлебом. Несмотря на то, что содержание на пароходе стоит всего рубль в сутки, расчетливые чердынские купцы предпочитают свое собственное «продовольство».

— Дешевле, да и сытнее! – говорят они.

Впрочем, рубль стоит одно только продовольствие без вина и пива, по этому поводу Киш, когда мы с ним заключали условие, выразился так;

— За вин и пив плата особо. А то ко мен садился становой пристав с Печоры за рубль с водка. Мой думал, что он будет пить мало, а пристав в день выпивал три бутылка пив и семнадцать рюмок водка! это мой было очень убыточно.

Вскоре к нам спустился капитан и принялись за чаепитие. Много надо было иметь сноровки, чтобы не расплескать из стакана все содержимое: так сильна была качка. Мы с Б. большую половину пролил на себя.

— Фи, какой скверный запах и как ваш может есть такой гадость! — воскликнул Киш по адресу купцов, — у нас такую мерзость и свинья не будет есть!

Действительно, от сигов распространялся отвратительный аромат гниющей рыбы. Но старый купец только улыбнулся на эти слова и степенно сказал:

— У нас, Густав Андреевич, только такую рыбу и уважают, чтобы с запахом, значит, была. Брюха у нас луженые, стерпят. Вам оно, конечно, с непривычки тошно. Опять-таки, не в обиду будь сказано, пословица у нас есть: «что русскому здорово, то немцу карачун». Нас, русских, куда хошь забрось и какую хошь пищу давай – все перенесем и с Божьей помощью здоровы будем. Проводя лето на Печоре, какой гадостью, прости Господи, не питаемся, и все живы и здоровы.

— Ну иногда и русские не могут перенести того, что переносят другие, – вмешался в разговор механик.

Купец посомневался.

— Не далеко ходить за примером, – продолжал механик, – взять хоть монахов, погибших на Югорском Шаре.

— Ах, ведь вам хорошо известна эта печальная история, – сказал Б., – будьте так добры – расскажите нам ее. Это весьма любопытно, – добавил он, обращаясь к нам.

Мы все присоединились к его просьбе. Механик не заставил себя долго упрашивать и начал свой рассказ.

— Надо вам заметить, господа, что к Югорскому Шару или Вайгачскому проливу летом прибывает масса промышленников, как русских, так и самоедских. Влечет их туда обилие морских зверей – тюленей, моржей, зайцев и т.п. Я не буду распространятся о суровости тамошней природы и о тех тяжелых условиях, в каких там человеку приходится вести борьбу за существование, но скажу, что жизнь промышленника зависит от тысячи маленьких случайностей. Пролом дна в лодке, разъяренный морж, белый медведь, плавучая льдина и наконец, разбушевавшаяся стихия – вот опасности, среди которых приходится лавировать человеку, обрекшему себя на промысел зверя в Югорском Шаре.

Из русских там промышляют жители низовьев Печоры из Пустозёрской волости, почему они и известны под именем пустозёр. Но кроме них не малое количество является туда и самоедов, труд которых пустозёры эксплуатируют самым бессовестным образом. Но об этом я расскажу когда-нибудь в другой раз.

Все пустозёры замечательно религиозный народ, а потому отсутствие церкви на промыслах для них весьма тяжело. Еще тяжелее для них сознание, что быть может придётся умереть в далекой стороне без напутствия. Давнишним и заветным их желанием было построить церковь, где бы священник мог совершать службы в промысловое время. На это вполне понятное желание откликнулся Александр Михайлович Сибиряков. Но он на дело взглянул гораздо шире и решил не ограничиваться одной церковью, а основать там мужской монастырь. Он вошёл в сношение с Соловецким и Сийским монастырями, которые обещали будущую обитель населить монашеской братией.

Александр Михайлович горячо принялся за дело. В первое же лето он на своем пароходе доставил на Югорский Шар рабочих и материалы для постройки. Тогда же была сооружена деревянная церковь, прекрасный жилой дом и баня. С последним рейсом «Норденшельда» мы доставили в новый монастырь семерых монахов, изъявивших согласие подвизаться в такой пустыне. Шестеро из них были из поморов, т. е. чисто русские люди, а седьмой из перекрещенных евреев. Сибиряков снабдил свой новый монастырь громадным количеством съестных припасов и всеми предметами житейского обихода. Я как сейчас помню этих монахов, стоящих в своих черных одеяниях на пустынном, скалистом берегу и посылающих благословение нашей отвалившей шлюпке. Я почувствовал невольное к ним уважение, вполне сознавая те опасности, которым они подвергают себя при зимовке среди полярной стужи. С тоскливым чувством покинули мы бурые воды Вайгачского пролива и отправились прямо по направлению к Архангельску. Да и пора было: в океане уже начали показываться льды.

На следующий год Александр Михайлович, по прибытию в Архангельск, спешит навестить своих монахов. Он не дал даже нам хорошенько окончить нагрузку парохода и приказал выходить в море. До Югорского Шара путешествие мы совершили вполне благополучное, но вблизи него разыгрался ветер и целые сутки мы не могли бросить якоря. Наконец, ветер стих и Сибиряков, взяв некоторых из нас с собой, в шлюпке направился к берегу. Никогда я не забуду этого дня! Море ещё не совсем успокоилось и громадные валы подбрасывали нашу скорлупу в разные стороны. Каким-то чудом, миновав подводные камни, которыми усеяно побережье, мы достигли земли. На берегу стоит кучка промышленников пустозёр и самоедов и среди них один только монах - перекрещенец из евреев. Сибиряков с тревогой осведомился относительно остальной братии. Лицо монаха печально; он несколько минут молчит и наконец с тяжёлым вздохом проговорил:

- Пойдемте, Александр Михайлович, я покажу вам, где они.

Мы с смутным предчувствие чего-то ужасного двигаемся вместе с толпой за монахом. Подвел он нас к церкви и видим мы, что около нее стоит шесть свежих крестов. Монах, указывая на них рукой, глухим голосом произнёс:

- Вот здесь зарыты мои братья!

Нечего распространятся о том, как мы были поражены. Уже в доме, немного придя в себя, мы начали просить монаха рассказать о всём этом печальном событии. Вот что он нам передал.

Первое время после нашего отъезда братия чувствовала себя прекрасно: исполняли разные хозяйственные работы, ежедневно совершали службы в церкви и вообще бодро переносили своё одиночество. Но пришла зима, а с ней и невзгоды. Во-первы, выпало такое количество снегу, что совершенно занесло дом и церковь. Монахи приуныли, но всё же еще пробовали бороться с суровыми условиями. Прорыли в снегу туннель от дома к церкви и продолжали совершать службы. Сидеть все время им пришлось со свечами, так как снег плотной массой окутал их. С каждым днём становилось труднее сохранять бодрость духа. Апатия мало-помалу овладела ими. Они начали спать подолгу и не соблюдать диеты относительно пищи и питья, что при данных обстоятельствах не могло привести к хорошим результатам. И, действительно, между ними открылась цинга. Туннель до церкви был заброшен и братья все время проводили лёжа в большой комнате дома. Цинга быстро начала свою губительную работу и в короткий промежуток времени шестеро отцов отошли в вечность. В живых остался только один перекрещенец, который разумным поведением, а главное, соблюдением диеты сохранил свою жизнь. И вот теперь перед ним лежат шесть трупов, кругом непроглядная мгла и в перспективе еще целые месяцы такой мглы!... Но не потерялся монах. Первым долгом он в самой дальней комнате вынул рамы из окна, выгреб снег и перетаскал туда своих мертвых товарищей; затем заколотил рамы и остался в полном одиночестве ждать последующих событий. Никакое перо не в состоянии изобразить душевное настроение несчастного монаха. Чтобы понять весь ужас его положения, надо вообразить себе этот дом, занесенный сугробами снега, это ужасное соседство с трупами и полное одиночество, целые месяцы такого одиночества... Но всему на свете бывает конец, наступил он и страданиям монаха. Ранней весной явилось туда несколько самоедов для промысла. Вполне понятна радость монаха при виде этих людей. Прежде всего он озаботился о погребении трупов своих несчастных товарищей. Но вот беда! Земля так промёрзла, что решительно не поддавалась усилиям лопат. Пришлось сжечь целых 14 сажень дров, чтобы отвоевать несколько футов для могил... Кое-как трупы были закопаны.

Когда монах окончил свою грустную повесть, мы взглянули на Сибирякова и были поражены той переменой, какая произошла на его лице. Он быстро вскочил и велел отвалить к пароходу. Три дня после этого он ничего не ел и все время то плакал, то молился, то ходил по палубе, опустив голову и постоянно повторяя про себя: «большой грех взял на душу, большой грех!»...

Рассказчик смолк. Молчали и мы все, находясь под тяжелым впечатлением после грустного эпизода. В это время вошел вестовой и объявил механику, что настало время его вахты, и он принужден был удалиться.

Я поднялся наверх подышать чистым воздухом. Дивная белая ночь спустилась над водой пустыней. Беззвездное небо, бледно-голубого цвета освещало наше судно, плавно скользящее по пенящимся валам. Вокруг меня далеко, на сколько хватало глаз, вырастали водяные холмы, разбивались вдребезги и вновь вырастали...

вернуться в каталог