Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Шмурло Е. Волгой и Камой (Путевые впечатления)

Шмурло Е.Ф. Волгой и Камой: Путевые впечатления // Русское богатство. 1889. №10. С. 87-118

87

I.

По Николаевской железной дороге

Первые впечатления. – Итальянская легенда. – «Прямолинейность» Николаевской дороги. – В вагоне и на вокзалах.

Говорится последнее «прости», шлется прощальная улыбка, кивок головы, - и в Петербурге со всем его настоящим не существует более вас. Он остался как бы в одном только прошедшем, настоящее же – это мелькающие будки, березы, казенные фигуры на платформах… С первых же минут вас поражает разница в воздухе, в окружающей обстановке. Вместо пыли и духоты – чистый, освежающий ветер, вместо каменных громад – зелень листьев и мурава. Становится понятным, почему петербуржец летом рвется даже сюда, или не зная лучшего, или не имея возможности пользоваться лучшим. Вдоль полотна он понаделал маленькие дачки, вырыл прудки, развёл около них садики, повесил на балконах маркизы. В первую минуту вы готовы увлечься этими видами, благодарные уже за то, что дворники перестали мести пыль прямо вам в лицо, а ломовые – давить вас оглоблями своих телег, но действительность скоро берет своё. Дачки начинают казаться мизерными, садики – пародией на растительность, а обвислые маркизы – настоящим оскорблением эстетике. Зелень повсюду бедная, мурава редкая и тощая, жиденькие берёзы, болотистая почва, серая или красная глина

88

[...] охватывает душу при мысли, что день-другой, - и вся эта петербургская мразь останется далеко позади, а сами вы будете лицом к лицу с настоящей неприкрашенной природой во всём её блеске и развитии…

Но странно! В ту же минуту, как вы наделили петербургскую природу таким неизящным эпитетом, другое, совершенно противоположное чувство охватывает вас, - чувство любви и уважения.

Глядя на эту серую глину, на этот желтый чернозём, конечно, никак не применишь к нашей земле изящной итальянской легенды об Адаме и Еве, легенды, от которой так и веет благовонным югом. Когда наши прародители покидали рай, то Ева на прощанье сорвала несколько цветков. Тучные зерна пышных растений предназначила она той благодатной стране, которую сочтет наиболее достойною стать вторым райским садом. Такою страной оказалась счастливая Riviera. О, как, должно быть, далеко мимо нашей родины проходили первые люди! Ни улыбки ласки, ни движения привета не кинули они в сторону холодного севера, и тусклое солнце, не согревая и не радуя, с тех пор целыми веками безучастно скользит над нашей равниной.

Но стала ли она от этого хуже, - для нас по крайней мере? Свою родину любим ли мы меньше от этого? Пускай с гордой улыбкой проходит мимо неё иностранец, пускай сторонятся её неказистого платья; но она нам мила, она, наша бедная, несогретая, но дорогая родина! Ей наша любовь, наша забота, привет! Можно съездить на юг, насладиться дарами Rivier’ы; но не жить там всегда.

Эти тощие поля мы взросили своим пόтом, а в этих меднокрасных болотах не знаешь, чего больше: проржавелой ли воды или крови предков, павших в бою. Под знаменами ли Невского, с ополчением ли Довмонта, с ратью ли Тишайшего или под мощной рукою Великого – нам пришлось вынести вековую борьбу за право существовать на этих болотах, на этом песке. Здесь наша история, наше прошлое, и полдневное солнце Италии не заменит нам этих земель. Да, если и на юг, то не навсегда!

***

89

А между тем поезд катит да катит. Сменяются названия станций, сменяются лица, но самые эти лица и станции, все эти вокзалы, будки, подъезды и калитки, даже жандармы и сторожа удивительно как скроены все на один манер. На всяких железных дорогах это однообразие до известной степени явление общее; но нигде оно не проявляется так резко, как на Николаевской дороге. Нигде глупое правило – держать пассажиров взаперти – не выполняется так пунктуально, как здесь; нигде, кажется, кондуктора не держат себя так начальнически и властно (я не говорю: грубо; грубы они всюду); нигде не чувствуешь себя так мало gemüthlich*, как тут. Но зато же и нигде эти черты так не идут, как именно к Николаевской дороге.

Про неё не подумаешь сказать:

Большая дорога, прямая дорога,

Не мало простора взяла ты у Бога –

не эта мысль приходит на ум. Люди захотели всё создать и переустроить по одной мерке, по одному строго определенному шаблону, в своём увлечении и гордом самозабвении они готовы были и самую природу направить по этому пути, забывая, что их приём не только насильственный, но и искажающий. Мысль, возводившая в идеал до возмутительности правильную линию солдат, построенных в одну шеренгу, не могла себе представить, чтоб между двумя столицами, кульминационными пунктами правительственной и административной великого русского государства мог существовать иной железнодорожный путь, как только в виде стрелы, летящей по прямому направлению. Приказание отдано, и стрела действительно полетела. Но за то все эти Новгороды, Валдаи, Торжки, все эти великие исторические имена или крупные промышленные центры остались вне её полёта. Тем хуже для этих пунктов! Закон прямолинейности нельзя же нарушать ради них!

***

Хочется уйти от этих впечатлений; чтобы отвлечься, присматриваешься к составу поезда, с которым едешь, но встречаешь тут самый избитый, самый опошленный материал. Воспитанники привилегированного заведения, прогуливающиеся по рюмочке на каждой станции, в вагонах гово-

90

рящие сальности; дачницы и постоянные обитательницы станций, слоняющиеся по дебаркадеру с целью выставки своих шляпок, перчаток и трэнов**; буфеты через три часа, ни раньше, ни позже, с угорелыми лакеями и безнадёжно мечущимися пассажирами; старые графини, севшие на не принадлежащие им места, и молодой спутник их, видящие всё своё достоинство в возможности пригрозить зуботычиной – и надо всем этим флегматичные кондуктора, старые пристрелянные птицы, которых ничем не удивишь и которые всего более привыкли к двугривенным, полтинникам и рублёвкам, смотря по минуте и обстоятельствам.

Водка царит повсюду; начинаешь понимать происхождение 250-миллионного дохода с винного акциза. Много пьют и за границей: немецкая барыня пьёт пиво не за одним обедом; на германских железных дорогах к стойке с кружками этого напитка проталкиваются не одни мужчины; в Италии тоненькие fiaschetti*** с белым и красным вином проходят одинаково, как по рукам мужчин, так и по рукам дам и детей… Но там пиво и вино – питьё, утоление жажды; а может ли наша всероссийская очищенная служить для этой цели?

Рано утром на какой-то маленькой станции вам понадобилось чего-нибудь напиться: молока или зельтерской; вы бежите к деревянной будке, из-за широкого отверстия которой сонно смотрит неприглядная личность. Последняя косо и чуть ли не удивлённо вслушивается в вопрос и сухо отвечает:

- Нету, только водка есть, если хотите.

Приходится бежать к зеленой кадке и зачерпнуть оттуда мутной воды.

Скучно и монотонно. А тут, как бы в pendant****, эти товарные вагоны целыми сотнями тянутся вдоль пути чуть не у каждой станции. Красные, глухие, они загораживают вид и точно вдавливают вас в тесный, душный коридор без просвета и выхода. На простого смертного, который смотрит на вещи не глазами политической экономии, они действуют раздражительно; и после суток, проведённых в такой дороге, с облегчённым сердцем располагаешься в Рыбинске на американском пароходе с его отдельными, просторными каютами. Сознание, что ты человек, что можешь располагать своей личностью, что не стеснён до ме-

91

лочей в своих движениях, начинает снова возвращаться и как будто снова будить к жизни.

*Gemüthlich (нем.) – уютно, приятно.

** Трен (франц. traine) – шлейф платья.

*** Fiaschetti (ит.) –

**** Pendant

II.

От Рыбинска до Нижнего

Старая Москва в роли объединяющего центра. – Пример Рыбинска. – Русский Drang nach Osten. – Черты великорусского типа. – Удельный период – луч света в тёмном царстве. – Заснувший Ярославль.

Рыбинск, взятый сам по себе, - заурядный уездный город с неизбежными неуклюжими колокольнями церквей, травой и коровами на площадях, с пылью, «портным Ивановым из Лондона» и тому подобными принадлежностями богоспасаемых градов русской земли. Удивительно сильна должна была быть эта нивелирующая, «объединяющая» рука старого Московского государства! Всё подчинялось ей, ничто не ушло из под её строгого, повелительного движения. Север и юг, запад и восток, дальние и близкие места – всё, что только раз вошло в состав наследия Даниловичей, всё должно было отшлифоваться на московском оселке. Во имя государственного блага, во имя целей, не редко самых отделённых, хотя никогда не отвлечённых, всякая часть государственного тела должна была раз навсегда проститься со своей индивидуальной физиономией. Этот закон отразился и на городе. Проходили годы, сменялись целые поколения, возникали новые условия жизни, а русский город, как он сложился в московскую эпоху, так и остался всё тем же, чем был он сызначала – административным центром, механическим собранием не самостоятельных граждан… «Период Петербургский» только закрепил, а не ослабил, не стёр этой окраски. Редкие исключения скорее только подтверждают общее правило.

А Рыбинск даже не исключение. Конечно, это хлебный рынок; железная дорога, оканчиваясь для пассажиров у города, тянется еще несколько вёрст по берегу Волги, подвозя и увозя сотни тысяч пудов исключительно одних только товаров; на фарватере река представляет, действии-

92

тельно, настоящий лес мачт; самые разнообразные суда; беляны; мокшаны, расшивы громадным караваном совсем обложили собою берега и донельзя сузили Волгу, в этом месте и без того неширокую. Довольно крутая набережная полна ломовыми, носильщиками, тюками, тяжелыми ящиками; свистки пароходов приходящих и уходящих раздаются поминутно… Но всё это – особая жизнь, с «городом», право, ничего общего не имеющая. Как город, Рыбинск не много бы изменился, если б на было этих пристаней, барж и груза; он по-прежнему остался бы тем же городом, управляющимся по Городовому положению, и со своими гимназиями и училищами в сущности был бы той же нецивилизованною деревнею. Разве что не существовало бы железной дороги, и обитательницы Рыбинска не могли бы ездить в Москву или Петербург за новомодными шляпками!..

Кто ездил по Волге вниз до Нижнего, тому как-то странно соединять представление от этом имени с такой маленькой речкой в пологих берегах, какою течет она здесь. Обстановка кажется игрушечной, и пароходу, думается, ничего не стоит сделать два-три размаха и стукнуться о берег. А между тем до Рыбинска Волга текла (сравнительно, конечно) по каменистому ложу и, с трудом пробивая себе дорогу, была более глубока, чем широка; ниже, наоборот, берега её становятся рыхлыми, легко размываются и река, выигрывая в ширине, на время теряет в глубине.

Самобытная культура, не в виде казённых городов, в доморощенных деревень, посадов, славных монастырей, пустила здесь глубоко свои корни. Как, впрочем, взглянуть. Для одних это будет край «кашинских мадер», помпадуров и Разуваевых; для других – страна льна, конопли (которой, действительно, много видно на полях с парохода), полотняных фабрик, романовских полушубков, «великая русская ткацкая»… А можно также сказать, что здесь арена великого исторического прошлого русского народа.

Здесь впервые был намечен тот Drang nach Osten, который выдуман не немцами, а с давних пор практиковался ещё нашими предками. Здесь с незапамятных времён славянин оспаривал у финна возможность выработать закалённый тип великоруса. И он успел в этом! Здешний край давно впитал в себя русскую народность. Чере-

93

мис и мерянин уступили свое место более счастливому сопернику, не оставив по себе почти никаких следов. Воздвиженское, Вознесенское, Медведево, Дуброва, Густочелосо, Болотниково, Богомолы и т.д., и т.д. сплошной чередою тянутся без перерыва в названиях приволжских деревень. Одни только урочища, в силу культурного закона, сохранили на себе память о дославянских временах – главным образом в названиях рек: Колокши, Печегды, Танги, Казоги, наконец, самой Волги и массы других.

Когда едешь по Рыбинскому плёсу (так называется обыкновенно пространство Волги от Рыбинска до Нижнего), по густонасленным его берегам, почти сплошь усеянным селениями, где одна деревня сменяет другую на пространстве каких-нибудь 3-5, много-много 7 вёрст, когда видишь всю эту трудовую, полную энергии деятельность местного населения, этот непрерывный обмен добытого, - больше чем когда-либо начинаешь понимать всё меткое сравнение Забелина Севера с Югом, великорусса с малорусом. Простор и удаль южных степей должны были здесь смениться рассудительностью и осторожностью северных лесов. Бедная природа не баловала, а требовала усиленной и постоянной работы. Вспыльчивости и отваги здесь не могло быть места. «Десять раз примерь и один раз отрежь» - вот что становилося правилом северно-русского человека.

Но эта же неказистость обстановки создала и общественность. Непосредственный опыт жизни показывал, что ум хорошо, а два лучше; что только в совместной деятельности лежит гарантия успеха в борьбе за существование. Всмотритесь в лица матросов и особенно лоцманов нашего парохода. Сколько спокойно рассудительности в их выражении, достоинства в их движениях. Зорко смотрят они в даль, твердой рукою поворачивают руль и уверенно отдают свои приказания. Мало поэтического в этих типах, но не до поэзии было жителю волжских берегов. Колонизация финского края, княжеские усобицы, тяжёлые дни татарского ига, сменившегося, хотя и необходимыми, но всё же суровыми требованиями государственной централизации, наконец, крепостное право с крючкотворством приказных – вот условия его тысячелетней жизни.

Кстати. В этом длинном пространстве времени можно найти один момент, на котором останавливаешься сравни-

94

тельно […]



105

V

На Каме

Камский пейзаж.- Царство плотов. – Камские ночи. – Сравнение Камы с Волгою. – Обоготворение Камы.

В Казань пароход приходит, когда вы еще спите и уходит настолько рано, что мешает посетить город. Вы должны удовольствоваться издалека красивой панорамой казанских башен, колоколен и белых зданий, открывающихся взору по отходе парохода, да еще ждать впереди места слияния Камы с Волгою. О последнем, впрочем, говорят больше, чем оно того заслуживает. В июне вода значительно спала, берега обнажались, «безбрежного» пространства уже нет, и вы не только без сожаления поворачиваетесь в сторону Камы, но и с нетерпением ждете начала пла-

106

вания по её водам, уверенные заранее, что «многоводная» река не обманет вас в ожиданиях.

Первое впечатление, какое делает Кама, когда въезжаешь в неё из Волги – это её ширь и многоводие, низкий нагорный берег выделяется ещё более её ширину, а быстрое течение, почти полное отсутствие мелей делает реку особенно плавною. Горизонт здесь шире, тем более, что и сама река нередко разливается направо и налево. Чем дальше вверх, тем нагорный берег выступает всё яснее, становится выше, круче и… диче. За Елабугой он одевается в свою суровую одежду – тёмно-зелёный лес. И сколько тут чудного и мощного!.. Пароход идёт саженях в пяти от берега, перед кручей, которая, подобно гигантской стене, выпрямилась, вся тёмная и мрачная, грозная и неприветная. Господствует сосна, до парохода доносится тонкий аромат смолы; низ горы оторочен дубняком. Там густо и темно; солнце на закате и сейчас ушло за верхушки деревьев. В лесу темнеет совсем. Здесь так уместно отсутствие человека, и вот почему неприятно поражает в одном месте куча нарубленных дров и голая поляна, где от прежнего леса остались одни безобразные корни. Пароход отходит вправо, ближе к середине реки, и весь этот лес-стена до мельчайших подробностей отражается на стальной поверхности воды. И ведь целыми нескончаемыми вёрстами плывешь вдоль таких берегов!.. Местами Кама делает крутые завороты; один из таких загибов – при впадении Вятки, устье которой, запруженное плотами разной величины, так прямо и смотрит на нас. Издали, совсем в стороне, белеется деревенская церковь, а час спустя пароход уже идёт мимо неё. Берега в этом месте изрыты лощинами, голыми, без леса, частью песчаниковыми, частью глинистыми; на полуденном солнце глина так и горит; одна только редкая зелень, едва-едва прикрывающая склоны гор, одна она в соединении с воздушною дымкой смягчает её блеск и из ярко-красной делает как бы желтоватой…

Пустынный край, царство леса и дикого зверя – вот что приходит чаще и чаще на мысль, с каждой новой верстой, которую пробегает пароход, с каждым новым поворотом реки. От Твери до Костромы весь берег Волги усеян сплошь селениями; проехал 3-4 версты и уже новая деревня. От Костромы они становятся реже; за Нижним до

107

Казани чередуются приблизительно вёрст через 10, 15; для Волги ниже Казани этот интервал увеличивается до 15-20 вёрст. А по Каме и 30, и 40, а то и больше вёрст ехать, не встречая деревень, вполне обычное дело. Да и пароходы здесь реже, и свистки не так част, как на Волге.

Зато Кама с её притоками – это царство плотов, белян, коломенок и т.п.; и все они идут навстречу, туда, откуда пришли вы. Здесь воочию перед вами приложение политико-экономического закона обмена продуктов. Все эти плоты, которые на якоре, которые идут, но так тихо, что и те, и другие кажутся точно застывшими на месте. И движения-то на них точно нет: кто спит, кто чинит рубаху, кто замер в высматривающей позе; несколько человек тянут шкворень, но так медленно-однообразно… Ни ветерка, ничего…. Быстро проходит мимо них пароход и, точно заколдованный мирок, промелькнёт мимо вас этот плот с застывшей группой людей. Яркое солнце яркими красками врежет на память эту картину. Зато по ночам, когда издали совсем не видать этих молчаливых путников, по реке то и дело мелькают огонёк за огоньком.

***

Кстати, об этих ночах. Они совсем иные, чем на Волге.

Небо отчётливо чистое, ровное, ни крошки облака, разница разве в тонах; светлее, где запад, темней, где восток… Тихо, тихо… Наверху одно только лёгкое движение воздуха; да и то оттого, что его рассекает пароход. Поверхность воды зеркальная, и что это за зеркало! Ясное, чистое!.. Так и хочется ему довериться, ступить и пройтись по нём. Береговые деревья отражаются в воде и хотя они далеко, но кажутся так близко… Казалось бы, сделать несколько глиссад и схватить их. Ширина реки увеличивается низостью берегов, ровностью водной поверхности. Теряясь в отдалении, сближаясь с горизонтом, берега дают ещё более простора для глаза и в полумраке летней ночи не только не ограничивают, а, наоборот, скорее как бы расширяют кругозор. Местами река делает такие глубокие заливы, такие причудливые размахи, что, кажется, точно плывешь по-

108

среди озера. В этой массе воды, безраздельно повсюду царящей, есть что-то величественное.

Тихо и покойно! Чувствуется, как природа заснула, как беззвучно глядят в её зеркало берега и как навстречу пароходу выступают один за одним острова. Заблудший огонёк на берегу или крик дергача в вперемежку с соловьиными переливами только ещё сильнее вызывают впечатление покоя, пустынности. Жутко было бы среди этого заколдованного мира, если б неожиданно очутиться в лодчонке посредине реки…

Вот тёмная масса в стороне: сразу и не отличишь, точно островок; мигает вверху светлая точка – это плот, совсем застывший на застывшем зеркале реки. Немного дальше – расшива; её тоже скорее угадываешь, чем различаешь; тихо, тихо на ней до мертвенности. Работа кончена, якорь брошен, снасти и крючья убраны, просохнувшая рубаха уложена на место; рабочий люд, завернувшись в зипуны, улёгся в свою избушку. Он спит, и что ему снится? Снится ли ему сонная река, что несёт его на своих плечах, её помертвелые берега? Или видит он свою глухую деревнюшку и ребят у дырявого забора? Снится ли ему весёлый гомон деревенского праздника? Или – что лучше и вероятнее – ничего ему не снится и спит он как убитый, чтоб завтра рано на заре подняться и снова начать свой тяжёлый трудовой день, на заре, когда мы, убаюканные под монотонный плеск воды об окна наших кают и под мерное движение парохода, пойдём спать сном сибарита, чтобы и во сне продолжать свои грёзы и мечты!..

А расшива давно уж осталась позади нас; ночная Кама несёт нам новые картины, будит новые мысли. Вон сейчас на крутом повороте темнеет какое-то село. Его церковь уже не белеется, как днём, а только вырисовывается на светлом фоне западной стороны неба. И в деревне тот же сон и покой. Ни звука. Один блудящий огонёк где-то боязливо и таинственно мигает. Церковь на самом выступе, у самой кручи берега. Среди домов она вместе с ними так и отражается в воде. Среди тёмной бесформенной массы зданий отчётливо выделяется широкое основание и на нём справа цилиндрическая форма, короткая и тяжёлая с куполом вверху, а левее тонкая четырёхсторонняя призма – колокольня. Креста нельзя различить, он слился в одну сплош

109

ную тонкую и узкую линию. Что-то необычайное, таинственное слышится в этой колокольне. Не то часовой, чутко прислушивающийся к спящему поселению, не то какое-то memento mori. Людмила Жуковского непременно такую церковь видела во сне. Бесформенная масса домов легко кажется кладбищем.

Но пароход идёт вперёд, и по-прежнему перед вами тишь и гладт, да водный простор Камской ночи.

***

Но хороша, оригинально хороша Кама и днём. Её невольно сравниваешь с Волгой, образ которой при этом сравнении выступает совсем в иных очертаниях, чем прежде. Теперь это – грациозный юноша, взлелеянный на лоне матери, готовый в недалёком будущем показать свою мощь и силу, но пока ещё забавляющийся в своём саду, где он окружён пёстрыми цветами, звоном ручьёв и трелями соловья. Ему хорошо здесь на солнечном припёке, и его молодое, красивое лицо светится яркой улыбкою. Ни забот, ни горя, ни понятия даже о каком-либо страдании или неудовольствии. Только кой-где чувствуете вы, что это не надолго, что время возьмёт своё, и беззаботность юноши сменится тяжёлым трудом мужчины, где вместо роз одни шипы, вместо трелей – вой ветра и дождь, где вместо неги – усталость и заботы. Но, повторяю, это только местами; общее же впечатление – радужная молодость.

Не то Кама. Это мощный титан, спокойный в сознании собственного величия. Как невозмутимо текут эти воды, как широко раздвинулись они! Здесь нет места ни изяществу, ни улыбке, ни красе; эта декорация не гармонировала бы с основным характером картины, а только опошлила бы её. В руках этого гиганта смешно видеть душистые розы, смешно слышать из уст его звонкую трель. Его наряд строгий и суровый: безоблачное, тёмно-синее или серое, мрачное небо, низкие берега, если же высокие, то крутыми обвалами, гордые и прямые; поля, теряющиеся вдали; леса, которых не замечаешь вблизи этой водной массы; одинокие чайки, мизерная лодка, пугливо прячущаяся в извилинах реки – и надо всем этим молчаливый, внушающий страх и уважение, пустынный размах водяного царя…

Становится понятным, почему необразованный, перво-

110

бытный ум язычника-финна боготворил эту реку. Уже и так-то во всём причудливом, непонятном видел он таинственную, божественную силу; его поражал и развесистый исполинский дуб, и цветок с яркими красками, и родник воды, неведомо откуда несущий свою вечно чистую влагу… Всё, что было выше его понимания, выше его способностей – всё это были боги. С трепетом вступал он в тёмный, мрачный лес или в необъятную ширь северных полей, робко следил он за зигзагами молнии и отдалёнными раскатами грома; неведомую силу видел он в огромном камне, наполовину вросшем в землю и покрытом мхом. Гудел ли ветер в ближайшей роще, слышался ли во тьме крик ночной птицы, вспоминалось ли, как в соседнем болоте завяз и погиб какой-то прохожий – всё это было, по мнению суеверного финна, делом страшного, могучего бога. Невежественный и беззащитный, не доверяя своим силам и постоянно трепеща за свою жизнь, он воображал себя отовсюду окружённым ужасными силами, которые во всём ему вредят и от которых ему невозможно спастись.

А тут ещё эта царственная Кама с весенним половодьем, с широким разливом, настоящим безбрежным морем. Что за присутствие силы! Разливаясь на целые вёрсты, этот бог заливает не только луга, но и леса, подтачивает высокие отлоги, всё разрушает и топит на своём пути. Как не поклонится ему! Но этот же бог питает и тучную землю, в его водах купаются ветви, его водой омываются корни этих дремучих лесов, которыми живёт туземец, строя себе и дом, и лодку, и дровни, и лук; а в этих лесах живёт зверь и птица; рыбу дарит тот же бог. Ему, этому богу, поклонение и хвала!


VI

Вверх по Каме – к Уралу

Вечер в Гольянах. – Верхняя Кама. – Кама в области истории. – Русский Selfhelp. – Сонная Пермь. – Последнее прости.

Начинало смеркаться, когда пароход подошёл к бедной деревушке – селу Гольянам. Я вышел на некрутой бе-

111

рег, на котором расположилось селение. Было воскресенье, и оно сказывалось на массе баб и девок, столпившихся на конторке в цветных ярких ситцах; сказывалось и в мужиках, из толпы которых шла более чем обыкновенно шумная речь. Несколько шагов – и перед вами громадная площадь, скорее какой-то плац, весь в траве: с одной стороны ряд подозрительных домов с подозрительно полинявшей жёлтой – и такой неприглядно жёлтой – краской (казённый склад оружия из соседнего Ижевского завода); с другой – серые избы и между ними волостное правление, о чём гласила над крыльцом сломанная доска с стёртою надписью. На правой стороне площади поместилась церковь; за нею небольшой ряд улиц – вот и всё село. Перед церковными воротами валялись в беспорядке доски, стояли разобранные деревянные палатки; одна только из них, крытая холстом, ещё уцелела. Земля была сплошь усыпана скорлупой орехов, подсолнечного семени: сегодня утром после обедни здесь был торг. Сбоку – лавка, где сосредоточено всё от вонючей кожи до плохого одеколона включительно; широкая дверь под низким навесом предлагает вам туда войти. А несколько дальше, в указанном законом расстоянии, произведения водочного завода Бодалёва, манят под свой приют податливых обывателей. Каких-нибудь пять-десять минут, и вы уже вполне ориентировались в Гольянах.

Вечерело; серые тени ложились повсюду; тёмные облака сплошь облегли всё небо, вода после недавнего дождя была тёмно-синяя; противоположный левый – пологий – берег тоскливо глядел своим низкорослым кустарником. Обширная, но безлюдная площадь, пьяные голоса, заколоченный дом неподалёку, конец селения, сразу виднеющийся… так и пахнуло деревней, той захолустной, обиженной деревней, каких сплошь и рядом на белой Руси. Чем-то хищным и разорённым веяло повсюду. Несмотря на песни баб и «говор пьяных мужичков», звон колокольчиков, дожидающихся отвезти пассажиров с парохода, чувствовалось, что час-другой, - и полная мертвенность поцарится в гольянах. Уйдёт пароход, умолкнут песни, разъедутся пассажиры, заснут и без того сонные улицы, а громадная площадь потонет в безмолвном мраке. Вот где место для ссылки, невольно подумалось мне!

112

Это чувство не ослабело, а только усилилось при виде беззащитно-бедной заброшенной церкви. Когда-то штукатуренная, она вся теперь облезла, и штукатурка обвалилась; кажется, места живого на ней не найдёшь: ямистые кирпичи тысячами глаз глядели вам в лицо. Каменная ограда была не в лучшем виде; внутри её всё поросло густою травой; ни тропинки, ни следа недавно проходивших здесь ног. В серой дымке наступившей ночи Божий дом казался ещё более покинутым. Ветвистые берёзы заглядывали в выцветшие окна храма и оплакивали его руины и пустоту. Одни только голуби да грачи свили себе гнёзда на церковной колокольне и с шумом летели туда на ночлег…

Я долго смотрел на южные двери. Ряд ступеней вёл под навес, поддерживаемый двумя дорическими колоннами; над ним гнездилась восьмиугольная башенка с куполом. И мысль как-то сама собой перенеслась в далёкий южный край, под ясное небо Эллады, где гордо воздымались царственные храмы, где граждане тщеславились видеть имена свои увековеченными на стенах этих храмов, где… - и горькая усмешка невольно скользнула на губах. Боже мой! Куда не занесёт иногда мысль! Да и по праву ль?..

Пароход дал свисток, и когда через пять минут мы отчалили, мне стало как-то легче на душе.

***

За Сарапулом Кама становится заметно уже; нет более «озёр», левый берег понижается, меняется характер и правого нагорного: линия делается более волнистою, горбины образуют впадины, большие лощины. Рядом с лесистым берегом идёт голая холмистая покатость, один склон которой вспахан и засеян. Менее правильности, но более разнообразия.

В этом разнообразии, надо думать, сказывается влияние Уральского хребта. Уже перед Осой его отроги начинают местами набегать к левому берегу, а выше этого города так и к правому. Ломанные, бледно-синеватые, покрытые красным лесом и кой-где вспаханные, уральские холмы и ветви появляются тут и там. Теперь не только правый, но и левый берег иногда становится нагорным; очевидно, река в этих местах искала себе дороги и прорубала её там, где было удобнее, бросаясь из стороны в

113

сторону, омывая горные подножия и с востока, и с запада. Чем выше, тем Кама диче и, пожалуй, ещё величественнее, но её красота становится уже утомительной.

Зато вечера неизменно прекрасны. Та же зеркальность, тот же покой и так же смотрятся в воду берега и деревья. Только ещё глуше и отчуждённее, ещё меньше плотов и огоньков на берегу. Левый берег, сплошь окутанный тёмной одеждой, высокой стеною далеко вытянулся вперёд, завернул влево и затем пропал из глаз, постепенно понижаясь. Резко ограниченная с этой стороны, под флёром вечернего сумрака, Кама точно влилась в глубокий водоём, в глубокую длинную чашку и застыла в ней. Покой, каким дышит в эту минуту вся природа, невольно передаётся и вам, унося далеко в беспредельное пространство и вызывая целый рой воспоминаний.

***

Если Волга с нерусским именем стала великою русской рекой, то что мешало сделаться такою же и пермяцкой Каме? Ведь русский человек узнал о её существовании не со вчерашнего дня! Многих влекла сюда богатая нажива: край изобиловал солью, мехами, «закамским» серебром. Ещё во времена Болгар посещали купцы баснословно богатую Биармию; ещё Нестор слышал рассказы Гюряты Роговича о посещении русскими Югры, Печёры. Сперва Новгород, потом Москва высылали в Пермский край колонистов. Масса безвестных имён сложила здесь голову в борьбе с природой и врагом-туземцем; а кто возвращался, отягчённый обильной добычей, - открывал дорогу новым искателям. И те, кому особенно тесно жилось у себя дома – в силу ль ига татарского, в силу ль ярма воеводского, или просто от избытка молодых сил, - те первые следовали их примеру. А многих влекли сюда иные мотивы: уйти от мира и его соблазнов и в глуши лесных дебрей, в сообществе немногих подвижников или в полном уединении схорониться от мирского зла. Общеизвестный факт – для того, чтобы стоило о нём распространяться – какую роль в истории колонизации играли наши монастыри.

За ушкуйником и монахом шла административная власть, и край мало помалу входил в состав

114

Русской земли. Если в 1174 г. новгородские повольники основали Хлынов, нынешнюю Вятку, то, конечно, не позже показались их ладьи и в соседней Каме. В XIV столетии святитель Стефан является апостолом Пермского края. В 1472 г. Биармия становится московской волостью. Чердынь и Соликамск, древнейшие города, основываются ещё в XV веке. Вываркой соли московские люди стали заниматься ещё до Ивана III. Едва завоёвана была Казань и стал доступен прямой путь из Москвы на северо-восток, как не проходит и шести лет, а именитые люди Строгановы выхлопатывают себе грамоту на владение обширным пустопорожним куском земли, по обе стороны Камы от Лысьвы и Пыскора до Чусовой: «а всего ден того пустого места 146 вёрст», гласит царский указ. Спасаясь от преследования царских воевод, Ермак со своими удальцами, очевидно, знал, куда шёл и, вероятно, предвидел, какое широкое поприще благодатный край открывает его энергии и неспокойной силе. Без Камы не было бы для нас и Сибири; без Камы не занять бы нам так быстро, в какие-нибудь 20 лет, всей западной полосы этой необъятной равнины и не основать бы целого ряда городов: Пелыма, Тобольска, Берёзова, Тары, Томска и др. Уже при сыне Грозного открывают прямую дорогу в 250 вёрст от Соликамска до Верхотурья, создавая административное, торговое и военное звено и залог между Русью Европейскою и Русью Азиатскою… Кто только не проходил по этой Каме, по этой столбовой, широкой дороге? Манило ли кого золото Алтайских и Даурских гор, на чернозёмных ли полях Сибири надеялся кто найти свою благодатную ниву, искал ли то соли и металлов в Уральских горах – никто не обходил многоводной реки.

Так почему ж она, точно клад заколдованный, не даётся нам в руки? Прошли столетия, а изменилось ли что в её жизни? Правда, не ходят больше по ней удалые повольники и не наводят страха на мирных дикарей; здесь нет больше места сподвижникам Ермака; пермяцкая Кама стала русским владением, но пустынной осталась она по-прежнему. По-прежнему на целые вёрсты ни кола, ни двора, по-прежнему одно её дикое, нетронутое величие, по-прежнему густы и угрюмы её крутые берега, покрытые тёмной елью.

115

В этих местах и теперь, как тогда, охватывает жуткое чувство одиночества; и теперь чувствуешь повсюду присутствие какой-то стихийной, всегда опасной для тебя силы… Пустынная река! Прошли столетия, как овладели тобою, но владеем номинально; мы чужды твоих богатств, мы не умеем ими пользоваться. В руках американца или даже западноевропейца Кама представляла бы совсем иное… Отчего?..

Не подскажет ли нам ответ та же история? Перенесёмся за 300-400 лет назад. Москва, центр государства, правительственная машина, далеко отсюда; неуютным и бессильным чувствует себя этих краях русский человек; он не знает, как попал сюда, ведая одно, что ему нужно тут остаться: он завёл своё хозяйство и, как оно ни бедно, но оно ему дорого; чувство осёдлости тоже привязывает к насиженному месту; а тут и царские люди, приказные да воеводы, требуют, чтобы он остался на месте, платит подать, нёс царскую службу. Одному, без чужой помощи, ему не прожить: государство защитит его от черемиса, даст земли и зёрен на посев; государь пошлёт торговых людей привести ему товар, какого здесь нет, пошлёт воеводу, своего человека, для суда и расправы; государь спасёт его от голода и беды, и всякой напасти, какая угрожает ему здесь на каждом шагу; государь защитит его от этого самого воеводы, от его притеснений, кривды и взяточничества – словом, государь, везде государь.

В других землях, где пространства были меньше, а сообщения ближе, скорее и приспособленнее, где население было гуще, где обмен товаров, произведений страны и самых мыслей был гораздо удобнее, -там, в этих странах, человек чувствовал себя сильнее и безопаснее, ему легче было образовывать общества, кружки и во взаимодействии этих обществ находить оплот для себя против опасности. В правительстве не было такой нужды. Оттого-то там, в этих землях, в Западной Европе и развилась привычка к самостоятельности, к тому, что англичане называют selfhelp*****. У нас не то: без царя не было обеспечения, русский человек во всём полагался на него, жил царским захребетником, царскою думою, и мысль от дол-

116

гого бездействия оказалась неспособной к самостоятельному мышлению. Мы, как маленькие дети, привыкли, чтобы нас водили на помочах, сдали на руки няньки; вот почему и Кама наша до сих пор пустынна, вот почему мы скорее, как ребята, только портим её богатства, зарываем их в землю, скорее сжигаем, чем благоразумно ими пользуемся.

***

Плавание, наконец, приходит к концу, и мы приезжаем в сонную Пермь. Да, сонную; другого эпитета ей не приберёшь. Какой это характерный тип далёкого губернского захолустья, этот город! Кажется, за последние 15-20 лет, как приходилось его видеть, он ни в чём не изменился. Высоко стоит яркое солнце над городом, расположившимся на высоком левом берегу Камы; снизу, от пароходной пристани, поднимаются в гору, в город. Широкие, спокойные улицы; сонные извощики на перекрёстках дремлят в сладком far niente******; кой-где пробежит мальчуган, лениво пройдёт туземец-чиновник; улицы поросли травою; немощёные, усыпанные мягким песком, они скрадывают всякий шум и шёпот; тянутся деревянные тротуары по бокам домов, кой-где они провалились и прогнили; пешеходов на них немного, зато, очевидно, козлы и коровы прогуливаются по ним, оставляя воспоминания о своё пребывании. Молчаливо и безмолвно стоят большие оштукатуренные нáбело дома; в открытее окна видно то же безмолвие; неуклюжий гостиный двор, где открыта одна лавка через пятую; «Сибирский проспект» - главная улица: присутственные места, магазины. В последних я легко нашёл по части съедобной, но для умственной пищи с грехом пополам отыскал разрозненные и неоконченные произведения местной печати. Кой-где пустынные будки, отвалившаяся штукатурка – и полная тишина кругом… Мертвечина да и только! Что хорошо здесь, так это большие густые сады частных владельцев. Но эти навесы зелёных кущ, где так привольно и веет негой и прохладой, ещё только полнее гармонируют с общим сном и неподвижностью!

Пожалуй, скажут: что ж тут дурного? Тихо, уютно и спокойно! Нет гвалта, не чувствуешь себя на юру?!. Двум

117

любящим сердцам так хорошо укрыться в этом уголке?!. Культурному человеку вдали от «шума света» никто не помешает работать?!.

О, не говорите! Живо припоминается мне другой далёкий город, который я видел так же мельком – и какая разница! Этот город – Мюнхен. Вот уж где, действительно, тепло, уютно и привольно! Но зато полон он и жизни!.. Жить там для воспитания детей или на старости лет – да я лучшего уголка и не знаю. Город небольшой, чистый, нет шума и толкотни; но есть всё, что может дать и громадный центр. Здешняя Пермь предлагает вам мужскую и женскую гимназии, реальное училище, общественный сад, называемый загоном и представляющий жалкую пародию чего-то на что-то; со дня на день отменяемые концерты заезжих музыкантов, тих непризнанных талантов, какие-то «испанские (?) кегли» - вот и всё, кажется.

Нет, прощай, Пермь; нам с тобой не ужиться… Свистит пароход, звенит звонок, пассажиры садятся в вагоны. Пора ехать дальше.

***

Но здесь, на Пермском вокзале, я распрощусь с тобою, мой благосклонный читатель. Чувствую всю неделикатность, покидая человека в незнакомом городе. Но смотри: тот же пароход, что привёз нас сюда, завтра утром повезёт тебя обратно, и в трое, пятеро суток ты будешь снова дома. Я не решаюсь – по крайней мере сейчас – совершить дальнейший путь в сообществе с тобою. Причина простая: боюсь за тебя. Мысленно пробегая свершённый нами путь, я ужаснулся, подумав, какую тоску, какое taedium vitae*7 должны были нагнать на тебя мои монотонные страницы. Сельский ландшафт живописной реки я вдвинул в серую рамку томящегося вечера; яркое солнце пышно убранной Волги я охолодил картинами разрушенья; радостное чувство, какое испытываешь, вырываясь из душного города, я отравил тебе разъедающей рефлексией; суровую мощь водяного великана обессилил тревогой наболевшего сердца… На каждом шагу я бередил твой душевный покой. Как ты ещё не бросил меня на половине дороги! Поэтому, расстанемся с тобою здесь. Позволь мне – на этот раз в

118

Полном одиночестве – углубиться в недра Уральских гор, прорезать их хребет и пройтись, согретому ярким солнцем, по безбрежным равнинам, по тем степям, где подают друг другу руки две сестры, Европа и Азия. Быть может, отдохнув, ты охотнее последуешь за мною. Я буду готов к твоим услугам. И так по выбору, прощай иль до свиданья!

вернуться в каталог