Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Рейхельт Н. Н. По северу и югу: (Картинки России)

Рейхельт Н. Н. По северу и югу: (Картинки России) // Исторический вестник. 1909. т. 115. № 2. C. 725 – 733


733

III.

На Каме.

Из Нижнего Новгорода мне предстоял длинный путь на Урал, в дебри лесных и горных богатств русского северо-востока. Надо было ехать по Волге и Каме, а на дворе уже была угрюмая северная осень с проливными дождями, с холодными утренниками. До Казани я плыл на великолепном пароходе «Кавказа и Меркурия», напоминавшем плавучий дворец… Среди унылых осенних картин природы, тьмы и дождя ярко блестели пышные электрические люстры нашего парохода, и спорил с воем ветра хриплый и властный пароходный гудок. В Казани я пересел на большой, загруженный ящиками и бочками кашинский пароход, который должен был доставить меня в Пермь.

После оживленной Волги с ее красивыми берегами, бесчисленными пристанями и громадной речной жизнью путешествие по многоводной и широкой Каме составляет резкий контраст… Суровая природа, тишина, безлюдье и величественные немые картины прикамских берегов.

До Казани на пароходе было много пассажиров. За Казанью число их уменьшается. В Пермь едут мало. Моими соседями по каюте были ревизор пароходства, молодой человек, бессменно плавающий в течение всей навигации, да и горный инженер из Перми. Лили дожди, ветер завывал изо всей силы. Небо хмурилось и с каким-то отчаянием смотрело на грешную землю.

Тоска и тоска!..

734

Мы с пароходным ревизором сидим на обвеваемой ветрами и заливаемой дождем палубе и под прикрытием пароходного тента беседуем о разных вещах.

Кама бурлит. Ветер вздувает на ней большие волны. По средине реки, раскачиваясь на все стороны, переправляется к противоположному берегу утлый крестьянский паром с людьми и лошадьми.

- Вот вчера какой был случай, - рассказывает мне паромный ревизор. – В 12 верстах выше Богородска шел наш пароход «Матвей». Была такая же погода: ветер, шторм на реке. Через Волгу переправлялся такой же паром, на нем было много народу и несколько лошадей. Лошади чего-то испугались и стали беситься. Паром зачерпнул воды и начал тонуть. А невдалеке от парома стоял казенный пароход «Земледелец», который не подавал помощи. «Матвей» давал свистки и сам спешил на помощь. В конце концов утонули три человека и несколько лошадей, а четырнадцать человек мы спасли. Когда все кончилось, «Земледелец» подходит к нам с вопросом: зачем его побеспокоили свистками? Как это вам нравится? Люди гибнут, а им нет дела.

Я рассказал ревизору подобный же случай, бывший на Днепре. Наш пароход сел на мель; требовалась быстрая помощь, с каждой минутой нас больше засасывало в песок. Вдруг приближается к нам казенный пароход. Мы, думаем, помощь, спасение, а с парохода говорят: спросите разрешение начальства, тогда мы снимем вас с мели. А начальство было за 50 верст, в губернском городе.

- Проклятые бюрократы! – с негодованием сказал ревизор.

В нависшей сетке дождя проходят перед нами мрачные красивые места берега Камы – холмы, бугры, обрывы… В солнечный день эта картина оживает, а теперь все выглядит тоскливо. Серая река, и безлюдье кругом.

Пароход подходит к маленьким пристаням, где ни души не видно. Все попряталась, все спит.


IV.

Безлюдье.

- Вы напрасно думаете, - говорит мне инженер из Перми: - что наш край сонный и мертвый… Далеко нет. Посмотрели бы вы, что здесь творилось в революционные годы… Все пришло в движение, поднялась такая кутерьма – страсть. Слышали ли вы про подвиги нашего знаменитого разбойника Лбова?.. Наверно, слышали.

735

Этот Лбов – законное дитя революции. Он натворил здесь невероятных чудес во вкусе Стеньки Разина… Все деревни держал в осаде, наводил страх на заводы… Его шайка была как дисциплинированное войско – и отлично прятала концы в воду. Я вам расскажу их удивительный набег на наш пермский завод. Дело было во время получки денег рабочими. Смотрим, к заводу едут подводы, много их едет, а в каждой подводе – корзина. Ну, думаем, везут корзины, а оказалось, что в каждой корзине скрыт был вооруженный карабинер. Прибыли они на завод, скомандовали, что следует, и произвели разгром… Это случилось на нашем казенном Мотовилихинском заводе…

Среди однообразия камской пустыни попадается лишь несколько интересных пунктов. Раскинувшийся на правом берегу Камы Лаишев, уездный город Казанской губернии, напоминает старину. Когда-то у его берегов останавливались сплавляемые на Волгу многочисленные железные караваны, и здесь производились отпуски уральского железа в восточные губернии, в низовья Волги и на Каспийское море, в Баку. Тогда Лаишев процветал, наживал богатства. С тех пор много воды утекло. Теперь грузы уральского железа идут с заводов во все концы России по железным дорогам. Значение Лаишева ничтожно. Это сонный городок с 6 тысячами жителей. Вот Рыбная слобода, она раскинулась на правом возвышенном берегу… Здесь большая сельская церковь, вдали погост над Камой, над ним светит другой церковный крест. Среди этих унылых поселков есть и аристократ – Чистополь. Это бойкий хлеботорговый пункт Прикамья. За ним тянутся горы и леса. Около Соколок (большая пристань ниже устья Вятки) Кама грандиозна. Тут необъятный водный простор, открываются широкие дали!... Но впечатление обманчиво. Здесь мелкие и опасные места… Мы приходим первый перекат… В нескольких шагах от нашего парохода шумит и работает залитая огнями землечерпалка. Перекат тянется долго.


V.

Пережитки прошлого.

Хмурая осень дает себя знать. Я кутаюсь в теплое пальто и сторонюсь от пронзительного ветра, который обвевает весь пароход. Ищу на палубе закрытого угла и натыкаюсь на какого-то пассажира, который тоже ищет, где бы укрыться от холода. Гляжу: это мой инженер из Перми.

- Знаете, не особенно приятно теперь путешествовать, - ворчит он.

736

Инженер держит далекий путь на Север. Он третий месяц в дороге. Едет в удельные имения, которые здесь в прикамских краях заминают, шутка сказать, полмиллиона десятин.

- Здесь, батюшка, удивительные леса, - рассказывает инженер. – Здешний корабельный лес имеет 120-летний оборот рубки. Что посажено при дедах – того дождутся внуки. Леса сдаются в аренду, корабельные деревья продаются на Волгу. Удельные имения богатейшие. В них много руд, есть железные руды, медные. Теперь производятся разведки.

- Да, что-то не ладятся горные дела на Урале, - замечаю я: - вот к Уралу пристраиваются иностранцы.

- Да, это правда, - отвечает собеседник. – Урал падает, но это следствие кризиса. Это второй кризис на Урале, первый был в шестидесятых годах. Надо вам сказать, что Урал доселе дореформенный край. У нас не тронутая патриархальность. Ведь на Урале до сих пор сохранилось крепостное право, крестьянство не выделено, не наделено землей, и уральские заводы обязаны кормить все огромное местное население, т.е. обеспечивать ему заработки, - точь-в-точь, как при крепостном праве. Вся тяжесть положения ложиться на заводы, а заводы и так работают плохо, благодаря конкуренции Юга, где народились свои громадные предприятия… Прежде Урал снабжал железом всю Россию, а теперь много отвоевал у него Юг. Юг торжествует: он не несет той тяготы положения, которую испытывает Урал. Там нет обязательных отношений к крестьянству, южные заводы работают на коммерческих началах. Поэтому-то и работа у них спорится, а Урал хиреет и чахнет.

- Почему же сохранилось такое дореформенное положение на Урале?

- Потому, что Урал забытый край, он исстари типичнейшим помещичьим гнездом. Десятки тысяч десятин богатейших лесов, руд, сельскохозяйственных угодий сосредоточивались в руках именитых землевладельцев: Строгановых, Демидовых, гр. Шуваловых и других. Когда уральские заводы работали полным ходом, они обеспечивали крестьян, но вот настали черные годы: экономический кризис, конкуренция Юга, и уральское благополучие затрещало по всем швам. Разорившиеся заводы поступали в казенную опеку, и казна расходует теперь сотни тысяч на искусственное поддержание заводов и на прокормление населения.

- И никакой надежды нет на поправление дел?

- Как вам сказать, пожалуй, есть… Вот когда произойдет выделение крестьян – положение заводов улучшиться. На них не будут давить сельскохозяйственные расходы. Впрочем, в по-

738 Н. Н. Лендер

следнее время есть и другое улучшение. Уральские заводчики объединились в синдикат «Кровля», который удачно организовал торговлю железом. Дела синдиката пошли превосходно. Маленьким помещичьего типа уральским заводам было трудно бороться по одиночке с южными колоссами, а в синдикате они приобрели силу.


VI.

Исторический уголок.

Приближаемся к Елабуге. Это исторический уголок Прикамья, связанный с именем известной кавалериста-девицы Н.А. Дуровой, прославившейся в Отечественную войну. В Елабуге находится могила этой русской Жанны д’Арк. В этом маленьком городе она провела последние годы жизни после одиннадцати лет военной службы.

По мере приближения к Елабуге нам приветливо мигают электрические огни пристаней. Город лежит в полуторе версте от берега. Город этот благоустроенный, здесь богатые церкви, несколько училищ, в окрестностях Елабуги славится целебный «Святой ключ», который составляет предмет почитания местного православного и магометанского населения. В двух верстах от Елабуги древнее «Чортово городище» - старинная башня, остаток древне-болгарской культуры, когда-то господствовавшей на берегах Камы. Елабуга – торговый пункт, отпускающий до миллиона пудов хлеба.

На наш пароход, несмотря на позднее вечернее время, пришло много гостей. Елабужские дамы и девицы расхаживали по палубе громко смеялись и занимались отчаянным флиртом с местными кавалерами, а те от удовольствия ржали, как лошади.

Около окна моей каюты остановились две гимназистки.

- Ты же смотри, Олька, не проговорись, - сказала одна из них:- эту неделю я у тебя прогостила, а то как спохватятся мои нежные родители, так выйдет скандал.

Тоже кавалерист-девица, думаю я, только… с печальной стороны.

Ночью проходим Оханск. Спит маленький городок безмятежным сном. С берега доносятся звуки сторожевой колотушки. Ночь темная. Широкой серой полосой стелется в сумраке угрюмая Кама. Небо в тучах, которые плотно закрыли луну. Кругом безлюдье и тишь. Впереди мигают несколько одиноких огней.

На пристани Оханска – сонное царство. Никто не встречает нашего парохода.


740

- Проснитесь же! – кричит наш капитан.

На пристани кто-то звучно зевает и крестится.

- А мы уж и не ждали вас! – говорит темная фигура с фонарем в руке. – Думали, что под утро придете.

- Принимай концы! – раздается команда капитана. И «концы» - канаты летят на пристань, ударяя ее маленькими гирьками.

- На месте! – командует капитан.


VII.

До Перми.

Утром мы подходим к Пьяному Бору, который переносит вас ко временам камских бурлаков, когда суда тянулись по реке бечевой. Пьяный Бор стоит у устья реки Белой. Здесь происходило расставание бурлаков: кто шел на Каму, кто на Белую. Они прощались и выпивали по случаю разлуки. Отсюда и название «Пьяный Бор».

- Вот скоро полюбуетесь нашим красавцем Сарапулом, - говорит мне елабужский купец. – Он на высоких холмах – нарядный, красивый.

Но Сарапул не оправдал ожиданий: тот же серый фон, то же безлюдье!..

Глубокая провинциальная глушь по берегам… Захолустный город Оса даже не показался нам. Пристань в трех верстах от города. Оса промышленный уголок. Она славится производством рогожи, кулей, веревок и работает по хлебной торговле, давая Каме грузы хлеба, леса и льна.

Пермь – главные ворота патриархального уральского царства, но и Пермь красива только издали, когда вы смотрите на нее с камского парохода; вблизи она неуклюжа, неуютна; улицы идут то в гору, то под гору. Город полурусский, полутатарский…

Отчаянный ливень встретил меня в Перми. Город был залит дождями, через некоторые улицы было невозможно перейти, а мне как раз предстояло отыскать нужного человека с завода.

- Идите все прямо, - рассказывала мне старуха в сером платке: - потом налево будет низенький деревянный дом. Ён там и живет.

Иду прямо, налево и подхожу к двум низеньким деревянным домам.

- Здесь живет заводской артельщик? – спрашиваю.

- Здесь, - отвечает какая-то женщина: - только его нету дома… Он на службе, приходите в три часа.

742

- А где он на службе? – спрашиваю я.

- А вот про то мы неизвестны… Пожалуйте-ка вот сюда… В квартире должна быть прислуга-девушка… Только она глухая.

Стучим в дверь.

На стук показывается в окне какая-то девушка, но испуганно машет руками и скрывается.

- Не отопрет! – говорит мне женщина: - уж очень она пугливая.

Провинция! Так-таки и не видел я заводского артельщика.

Через Пермь идет громадное движение в Сибирь... Вагоны переполнены… Множество пассажиров едут из Петербурга на строящуюся Амурскую дорогу. Едут техники, поставщики, изыскатели разных богатств неведомого края.

В моем купе оказывается целое семейство, перекочевывающее из петербургского далека в восточно-сибирские дебри.

- Поедем до Благовещенска, - говорит мне девочка лет четырнадцати:- потом на пароходе… Папа командирован на изыскание цемента для Амурской дороги.

В вагонах теснота и давка. Первая остановка – у большого казенного Мотовилихинского завода. Потом маленькая станция и царство уральских холмов и лесов.


VIII.

Счастливый угол.

В Петербурге мне говорили:

- На Урале водворяются иностранцы, заводское благополучие падает, иностранцы скупают слабеющие русские предприятия…Вы будете на Урале, посмотрите: неужели там нет сильных русских дел и людей?

Я искал их и нашел…

Какие поразительные картины расстилаются вдоль маленькой железной дороги, по которой я еду, свернув в сторону от главного пути. По обеим сторонам – необъятное дремучее лесное царство с медведями и лисицами, с изобилием всякой дичи. Местами от гущины леса в вагоне становится темно. Маленький поезд то взбирается на кручи, то тонет среди обступающей его лесной зелени, на которой блестят капли только что пронесшегося ливня. Вот он, первобытный уральский пейзаж с непроездными целинами, с неисследованными рудными богатствами, зеленеющими, может быть, тут же, в нескольких шагах от полотна железной дороги. Десятки тысяч десятин земли, принадлежащей владетельным герцогам Урала, ждут еще своих

744

исследователей, ждут открытия новых богатств. По дороге никаких станций, поезд мчится прямо к Лысьвенскому заводу, одному из заводов крупнейших заводов Урала. Вот промелькнула новая лесная гуща, и впереди показалось что-то в роде заводского поселка, над которым блестели серебряные главы большой церкви.

Знакомы ли вы с этими захолустьями русского Севера, где среди нетронутой лесной глуши неумолчно кипит живая промышленная жизнь? Здесь первобытные условия, непроездные грунтовые дороги, но энергия русских людей насадила здесь могущественные предприятия, которые изо дня в день, из года в год совершают переворот в нашей деревянно-соломенной России, приближая ее к железному веку. И в этом отношении Лысьвенский завод с его обширнейшей производительностью один из самых главных благодетелей России.

- Здешний завод образцовый, - говорит мне старичок-арендатор «приезжего дома» в заводском поселке. – На других заводах отсталое хозяйство, все по старине, а у нас дело первый сорт.

«Приезжий двор» на заводе – нечто в роде деревенского постоялого двора. Тут имеются и чистые комнаты для важных гостей… Лучшая комната оказалась при мне занятой каким-то землемером…

- Дикий он какой-то, этот землемер, - заявил мне арендатор, - и все-то он пьет, он пьет, все пьет…

В полуверсте от поселка – завод. Облака черного дыма покрывают здесь полнеба, отдаленный грохот заводских молотов доносится к вам день и ночь. Завод не отдыхает, он работает круглые сутки, работает все праздники, кроме двух Рождества и Пасхи… Нужно спешить удовлетворить алчный спрос деревни на железо. Нужно вместе с тем прокормить громадную армию своих рабочих. В Лысьве они меньше, чем в другом месте, зависят от завода, но все-таки зависят.

Я видел это заводское чудище вблизи, купался в его тучах дыма, тонул в его болотцах и трясинах…Я видел чудеснейших в свете огненных змей в 20 сажен длины, выползающих из заводских станков и стремительно бегущих в пространство, пока щипцы рабочих в тюлевых повязках над глазами не схватят такого огненного Левиафана и не возвратят его в отверстие того же станка. Так выкатывается железо в полосы, из которых оно вырабатывается потом в листы, чтобы в конце концов очутиться на обывательской крышке. …

746

в обходе этого колоссального завода, вырабатывающего одного кровельного железа 1,250, 000 пудов в год.

- Нашим заводом кормится около 25 тысяч человек призаводских крестьян, - говорит он мне. – Кроме кровельного железа, у нас развито производство жести, оцинкованного и освинцованного железа… Всего производим миллиона два пудов в год.

Лысьвенский поселок – целый город, раскинувшийся на холме и по его склону. Тут на первом плане – большая каменная церковь св. Троицы. Она выстроена на пожертвования заботами местного священника о. Михаила Добротворского и обошлась в 100 тысяч рублей. Немногие уездные города имеют такие величественные храмы. Около церкви памятник графу П.П. Шувалову, устроителю этого призаводского уголка, положившему начало его благосостоянию. Памятник поставлен рабочими и служащими завода. В поселке имеются две школы, прекрасное ремесленное училище, устраивается реальное училище, есть здесь потребительное общество, производящее операции на полмиллиона рублей в год с выдачей дивиденда своим пайщикам, есть кредитное товарищество, выдающее ссуды жителям.

Да! При такой организации жить можно.

- Вы посетите здешнего священника о. Михаила, - сказали мне. – Ему многим обязан наш поселок. Он двадцать пять лет здесь, много работал и все знает.

- Добро пожаловать! – приветствовал меня священник лысьвенской церкви о. Михаил, когда я навестил его.

Приветливое умное лицо отца Михаила, его любезное обращение, его солидный кабинет с громадной библиотекой произвели на меня впечатление. Я видел перед собой не заурядного батюшку провинциального захолустья, а как будто профессора.

- Вы, батюшка, знаток здешнего края – сказал я ему: - на ваших глазах создавалось здешнее заводское царство… После общих жалоб на уральское оскудение я, слава Богу, вижу здесь достаток, благоустройство… Скажите, чем объяснить это?

- Вы попали в счастливый угол Урала, - начал священник. – В других местах хуже, а у нас нельзя жаловаться… завод большой, благоустроенный, да и крестьянство здесь зажиточное. Вы интересуетесь, отчего все это так? Извольте. Причина одна: здесь работал настоящий хозяин. В противоположность другим помещикам Урала, покойный граф Шувалов сам вел дело, сам все организовывал и самолично разрешил столь наболевший на Урале земельный вопрос. Здесь крестьяне наделены землей, и мы не знаем этого больного вопроса, который давит и разоряет других. Правда, большого труда стоило графу устроить все. Крестьяне привыкли к мысли, что завод должен их

748

вечно кормить, и не хотели брать земли. Они думали, что, получив землю, вновь попадут в крепостную зависимость. Это было десять–пятнадцать лет тому назад. Покойный граф спорил с мужиками. Он предлагал им землю на льготных условиях. Старые крестьяне ни за что не соглашались, молодежь, взглянула иначе. В данное время земельный вопрос у нас покончен. Крестьянам было отведено 11,500 десятин земли, по 13 руб. за десятину, плата погашалась крестьянами заработной платой по заводу небольшими вычетами. Большинство здешних крестьян имеют сейчас по 10-15 десятин, не считая 4 десятин надельной земли, которая отошла к ним бесплатно. Иные крестьяне-собственники имеют даже до пятидесяти десятин. Все у нас хорошо обеспечены, и наш угол дал в свое время наибольшее количество выборщиков в государственную думу. Заработки у рабочих большие и живется им недурно. Кроме жалованья, рабочих и заводских служащих у нас поощряют особыми выдачами из прибылей завода.

- Что более важно для здешнего крестьянства,- спросил я: - заводские заработки или сельские хозяйство?

- Безусловно заводские заработки, - отвечал священник. – Три четверти бюджета здешних крестьян дает завод, а четверть сельское хозяйство. Дело в том, что земля здесь неважная, все больше глина…

О. Михаил подвел меня к своей библиотеке.

- Вот полюбуйтесь, - сказал он: - мое детище – много лет составлял я это книгохранилище… Тут, могу вам сказать, тысячи книг по богословию, миссионерству, расколу и сектантству… Есть редкие манускрипты. Взгляните, например, вот объемистый старообрядческий фолиант.

Я развернул книгу. Она оказалась действительно редкостной: старообрядческое старинное письмо, выполненное от руки красивым узорчатым почерком. В книге красовались и старинные рукописные иллюстрации.

- Это я приобрел от здешних старообрядцев,- пояснил мне о. Михаил. – Здесь большое старообрядческое население, тысячи две души… знаете, настоящие консервативные старики… Впрочем, и молодежь порядочная у старообрядцев, она цельная, серьезная, неиспорченная.

Когда я вернулся от священника в свой «приезжий дом», меня ожидал сюрприз: мне приготовили чисто прибранную большую комнату, которую занимал землемер. Старик-хозяин с улыбкой сказал мне:

- Вот мы вас здесь устроили. Насилу убрали землемера… Всю комнату водкой и табачищем продушил. Вот, поди ж ты, - продолжал хозяин: - кажется, и ученый человек, а не дай Бог

750

таких. Только у него и жизни, что водка. Напьется и куролесит… Намедни лампу у нас разбил. Не могу я понять, что это за землемеры. Им бы землю мерить, а они пьянствуют да колобродят.

И, скорчив огорченную гримасу, хозяин прибавил:

- Сейчас принесу вам самоварчик!


IX.

Сердце Урала.

Урал полон красивых контрастов: на севере вековые леса, ширь и гладь полей, в центре – горы, скалы, обрывы, шумящие речки, на юге – привольная заманчивая степь, поросшая ароматными травами.

Ночь. Маленькая станция железной дороги среди леса. Проходят переполненные народом поезда. Это едут в Сибирь и из Сибири. С трудом добываю себе место в поезде на Екатеринбург. В вагонах сидят, лежат, толпятся в коридоре. Дети пищат и плачут. В маленьких купе духота и смрад.

Чудная лунная ночь висит над Уральскими горами. Скалы, обрывы ярко белеют в лучах месяца. На вершинах гор стоят хмурые леса.

Поезда круто поднимаются в гору. Два паровоза, тяжело дыша, с трудом втаскивают его на уральские кручи. Подъем идет до станции Бисерта, за которой начнется спуск. Обрывы так близко подходят к полотну дороги, что наслоения каменных круч смотрят прямо в окна вагона.

- Жалко, - говорит мой сосед: - что мы едем ночью, до самого Златоуста тут чудные виды… Горный Урал развертывается удивительной панорамой.

Вот маленькая станция среди гор. Наш поезд останавливается у освещенной фонарями платформы. Светло как днем, обильный лунный свет заливает фасад станционного дома, над которым темнеют высокие тополи. Откуда-то доносится шум горного ручья… Эта ночь и эта обстановка переносят меня на минуту в далекое теплое Закавказье. С его шумящими горными потоками.

Высыпавшая из вагонов публика окружает станционные лавки с уральскими камнями и сувенирами и быстро раскупает безделушки.

Но вот звонок – и поезд, тяжело пыхтя, ползет дальше и дальше в горы.

752

Утром горы кончились. Вокруг нас ровные зеленые поляны, поросшие кустарником. Попадаются изредка рощи, но жидкие, молодые.

Мой сосед едет на станцию Невьянск.

- Верно, на завод? – спрашиваю я его.

- Нет, - говорит он:- там был чугунный завод, да остановился. Теперь у нас золотое дело: добыча золота из пруда. В пруду золотоносный ил.

- Кто работает, - спрашиваю я: - русские или иностранцы?

- Пока еще русские, - отвечает мой сосед.

Екатеринбург, - главный и командующий центр уральского горного мира. После отвратительной Перми и мрачных уральских захолустий, в Екатеринбурге вы попадаете точно в рай земной. Какой прелестный, чистый и симпатичный город! По средине его зеркальное озеро, на берегу озера красивый бульвар, на ровных опрятных улицах – солидные дома-особняки местных тузов. Вас ждет здесь прекрасная европейская гостиница, какой по комфорту, удобствам и дешевизне вы не найдете и в Петербурге. В городе отличные магазины, прелестная кондитерская, щеголяющая замечательными собственными печениями, неведомыми другим городам. Город только немного скучный, мало жизни на улицах. На площадях стоят извозчичьи экипажи, которыми никто не пользуется, извозчики собираются в кружок и образуют уличный клуб. У ворот сидят кухарки-домоправительницы, так как дворники здесь отсутствуют. Но Екатеринбург только на вид такой скромный и смиренный. Это столица уральского горного царства, он командует судьбами Урала, здесь средоточие горных дел и горных интересов.

- Тяжелое время мы переживаем, - говорит мне видный местный деятель. – На Урале старый строй рушится… новый еще не создан. И вот это жестокое безвременье дает себя знать. Вы, конечно, слышали в Петербурге об уральском кризисе…

- Да, говорю, много об этом толкуют. Говорят, что Урал переходит по частям в руки иностранцев…

- Ну, это немного преувеличенно, - замечает мой собеседник:- иностранцы у нас еще не особенно сильны, но что касается кризиса – это верно. Полуиностранный промышленный Юг объявил войну Уралу… Эта борьба нового строя со старым, и, конечно обветшавший Урал в этой борьбе менее силен. Если он не приложит усилий, чтобы воскреснуть к новой жизни, дело его проиграно. Судите сами, какие неравные шансы: на юге господство немцев, французов, бельгийцев, там дешевые и свободные иностранные капиталы, широкая постановка заводов, усовершенствованная техника, изобилие железных дорог, а у

754

нас дедовская отсталость, помещичий тип хозяйства, отсутствие железных дорог и перепутанный и неразрешенный земельный вопрос.

- Но земельный вопрос частью уже разрешен, - заметил я: - вот Лысьвенский округ…

- Да, только частию, очень немногими заводами, - продолжал мой собеседник. – В большинстве же случаев это Дамоклов меч, висящий над уральской промышленной жизнью. И, представьте, чрезвычайно трудно устроить здесь крестьян. Закон предписывает укреплять за мастеровыми те участки земли, которыми они владели. Но фактически владеют землей не многие, какая-нибудь одна пятнадцатая часть всех приписанных к заводам, другие живут в городах и чужды заводам. Тем не менее и они претендуют на наделение землей. Но если всех наделять, то и у самых богатейших заводов земли не хватит. Значит, наделение землей нужно проводить очень осторожно.

- А насчет иностранцев обстоит благополучно? – недоумевал я, находясь под впечатлением петербургских разговоров.

- Не так страшен черт, как его малюют, - сказал мой собеседник. – Иностранное нашествие совсем не так велико. Я знаю лишь одно иностранное предприятие, действительно прочно устроившееся. Это Камское акционерное общество – французское, акционерного типа. Французы заново перестроили заводы, ввели новейшие приспособления и поставили дело хозяйственно. А остальные иностранные предприятия - больше легковесные аферы. Они спекулируют акциями, вздувают их и благополучно продают. Иностранцы больше интересуются золотом и платиной. Несколько таких акционерных компаний засело на Среднем Урале, на Севере, на Южном Урале их мало.

- Значит, все-таки устраиваются иностранные хозяйства.

- Да, движение это есть, и оно будет развиваться… А почему? Потому, что иностранцы имеют свободные капиталы, а подите-ка, раздобудьте русские капиталы… Не достанете. Уралу нужен свой горнопромышленный банк, нужны железные дороги. Промышленность должна развиваться, а у нас как в дедовские времена: ни дорог, ни банка, ни кредита. Конечно, при таких патриархальных условиях иностранцы и берут верх. В теперешнее бедственное время за ними явные преимущества, они забирают себе что плохо лежит. Сначала дают хиреющим предприятиям маленькие деньги для оборота, потом становятся пайщиками дела, а в конце концов предприятие переходит целиком к ним.

вернуться в каталог