Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Ончуков. На горной Вишере

 Ончуков Н.Е. На горной Вишере // Новое дело. 1902. № 10. С. 60-72.


60

I. По верховой Каме

Отъезд из Перми. – Хохловка. – Мнение пензяка о «вночи». – Усолье и варницы. – Дрова в д. Тюлькиной. – Равнодушное издевательство. – Въезд в Вишеру. – Уверения капитана о мелководье.

Засветило ярко солнце весной 1900 г., заблестел и заискрился снег, покапало с крыш, на улицах гул стал стоять от скребков дворников, уничтожающих последние признаки зимы, и меня, отчаянного до мозга костей провинциала, как и всегда, опять потянуло куда-нибудь далеко, на лоно непосредственной жизни с людьми и природой, особенно с последней. Кстати нашёлся и товарищ, художник Б. И в первых числах мая мы махнули с ним на Урал, в Чердынский уезд, чтобы побывать на красавице горной Вишере; художник – писать этюды, пишущий эти строки – набираться на зиму материалов и впечатлений…

Всем известен «европейский» путь до Нижнего по николаевской и нижегородской железной дороге и до Перми на пароходе. Но вот Пермь. Мы прожили в ней сутки, сходили «на бульвар», заглянули в библиотеку, прошлись по улицам и на следующий день, часа в три, - уже на ржевинском пароходе «Лунегов», идущем непосредственно в Чердынь. И только что мы взошли на пароход и поместились «в обшей» 2-го класса, так сразу и почувствовали, что уже всё другое. За


61

нами осталась сутолока, горячка, «биение пульса», «бой жизни», мы очутились в среде хронического равнодушия и лени, дешёвого покоя и скуки. Пароход «Лунегов» меньших размеров, чем пароходы от Перми до Нижнего, менее изящен, с меньшими удобствами, с менее дисциплинированной и более грязной прислугой, и хотя освещается электричеством, но ходит дровами. Разнятся от прежних ещё больше пассажиры. Они очень неинтересны: толстый баржестроитель из села Покчи, под Чердынью, едущий на «вакат» семинарист младших классов, мелкий торговец и проч., - всё в том же роде. Да и пассажиров на этот раз не густо: во 2-ом классе не больше десятка, в третьем – человек тридцать, а в первом – всего-навсего одна – донельзя надутая, на всех смотрящая с мещанским презрением сытого желудка племянница или дочка хозяина парохода. Ни веселья, ни бойких разговоров, ни тем более споров, всегда возникающих на волжских и камских пароходах и разнообразящих приглядевшиеся береговые виды, которые так манят и нравятся вначале… Как только пароход отвалил от Перми, - так и скука. И скука потому, что чувствуется, что это всё-таки не настоящая глушь, которая всегда так оригинальна и интересна; а это именно отсутствие жизни там, где бы она могла ещё быть. Понятен шалаш или чум какой-нибудь – без печи с трубой, где огонь раскладывается прямо на земле; но нестерпим дом без мебели, с вывороченными рамами и без печи. В доме должна быть известная обстановка, составляющая как бы нечто целое с домом, и если её нет, это неестественно и нестерпимо. Понятна и деревенская глушь, даже дичь, даже пустыня и иногда манит туда, хочется побывать там, влечёт помечтать в тиши, уединиться, но нестерпимо, неестественно, когда на культурном приобретении жизни – пароходе, где должна кипеть жизнь и бить ключом – скучно, вяло, безразлично, сонно, и это невыносимо…


62

И остаётся слоняться по пароходу и «любоваться видами». А виды хоть и понадоели, но прекрасны: всё чаще и чаще подступают к реке, то по правому, то по левому берегу, - высокие скалистые, покрытые хвойной порослью известковые кручи. Это первые отроги, скромные признаки всё ещё далёкого отсюда Урала. Эти робкие ещё здесь аванпосты могучего гиганта перемежаются с нежными, мягкими изумрудно-зелёными в начале лета берёзовыми рощами и клочками раскидистой ольхи или пугливой, вечно дрожащей осины.

«Лунегов» наш бойко хлопает плицами колёс, но двигается не прытко: молочно-жёлтая мутная Кама всё ещё далеко «не в берегах», и её воды, покрытые пеной и «наплывом», всё ещё быстры…

Только в 8 часов вечера, при полном, что называется «во всю жарящем» солнце, мы подошли к первой пристани – Хохловке. Хохловка село на угоре при устье речки, с сотней домов и каменною церковью, с обычным тёмным клочком хвойного леса сзади, а сбоку – с зелёными хлебными полями. На пристань в полуверсте от села, заслыша пароходный свисток, пришли разодетые скучающие учительницы и поповские дочки, пришли две бабы с квасом и солёными огурцами, пришли три-четыре девчонки с громадными алыми букетами уже обсыпающегося Марьина корня, которые они продавали по копейке. На сходнях, положенных с берега на пристань, старухи торгую яйцами, молоком и хлебом и, втихомолку, почему-то запрещенной брагой, в деревянных балагашках; на берегу продают спички, мыло и папиросы, каменные баранки, тухлую колбасу и прошлогоднюю рыбу.

Нашему пароходу нужно брать дрова, которые здесь дешевле, чем в Перми. И дровоноски в ситцевых кофточках и ботинках, вереницами, одна за другой, уже таскают торопливо их на носилках. Твердо ступая, точно колотя пестами в ступе, дровоноски проходят по железному полу парохода и опрокидывают носилки в люк; дрова грохотом рассыпаются по железному полу, и грохот, и гул целый час несутся по пароходу.


63

Бродя от скуки по берегу, я остановился посмотреть, как дровоноски очень торопятся складывать дрова на носилки, и невольно прислушался к разговору стоявшей возле кучки. Без шапки, с волосами, остриженными в кружок, в грязных, из грубого белого холста штанах и рубахе, с расстёгнутым воротом, обнажавшим загорелую грудь, с книжкой с нашитым крестом в руке, крестьянин средней России, «пензяк», как узнал я после, разговорился с местными мужиками и матросами, следящими за дровами, и удивлялся… Пензяку только что растолковали, что вся закамская сторона, которую он видит сейчас и которую несколько часов сряду видел с парохода, принадлежит одному владельцу, графу Х. Пензяк слушал с удивлением, забыв просить у гуляющей публики «на погорелое место», слушал, не верил почти и очень удивлялся, - «как это здесь, в такой «вночи», не только живут люди, а и есть ещё такие богачи»? Немножко задетый надсмотрщик дров, местный крестьянин, спрашивал его: «Чем-те плохо наше место»? Пензяк не мог ясно определить своё недовольство прикамским краем, очевидно он поразил его уже начинающимися, сурового вида отрогами Урала, хмурыми хвойными борами, красоты которых он ещё не понимал, - резким климатом, большой разницей температуры дня и ночи. Не зная, что ответить, пензяк поколебался и выпалил наконец:

- Вночь-вночь и есть… одно слово…

Но надсмотрщика дров это задело ещё больше. Он, оказалось, был человек бывалый, служил в солдатах и как есть в Пензенской губернии. Он начал вспоминать, как там всё плохо: земли мало – курицы выпустить некуда, лесу совсем нет, страшная поголовная бедность и пр. и пр. Он вспомнил, как там одеваются крестьяне, обратил внимание всех на грязную рубаху пензяка и сказал, что все там так ходят, а затем обратил внимание на дровоносок – беднейшую часть Хохловки, одетых однако в кокетливые ситцевые кофточки и с узкими носками


64

ботинки. И сказал, что так «в России» не одеваются пожалуй и в светлый праздник, а здесь, вот видишь, - дрова каждый день таскают… «Вот тебе и вночь!» - с торжеством заключил надсмотрщик. Все дружно захохотали, пензяк должен был согласиться, что действительно здесь пожалуй вольготней будет. Он сказал это, а потом стал ещё больше удивляться: «как это здесь, в такой ночи»… и пр. и пр.

Дрова наконец были набраны, пароход отошёл от пристани. Он уносил нас всё дальше и дальше к северу. Солнце село, а небо, где оно скрылось, окрасилось словно заревом гигантского пожара: «быть завтра погоде»… Но мало-помалу исчезла и заря, а свет почти не уменьшался и свободно можно было читать на палубе парохода газету. В «классе» у нас долго не зажигали огня – да и не нужно было; наконец, зажгли из приличия. Тоскливо пассажиры закусили перед сном грядущим – «чтобы спалось крепче» - тоскливо ещё раз – чуть ли не в третий с обеда – попили чайку и «тихо с миром почили». Долго не спали только мы с художником, вырвавшиеся из душного каменного города, и всё ещё не упившиеся ароматами начала лета. Наконец и мы заснули и сквозь сон я слышал несколько раз в ночь резкие свистки парохода и беготню, когда он стоял у встречных пристаней.

На утро, часов в 12, пароход дотащил нас до Усолья, села большого, с несколькими церквами, торгового – богаче своего города Соликамска – древнего, основанного ещё Строгановыми, которые открыли здесь соль и положили основу солеваренного дела на северо-востоке России. Напротив Усолья, немного повыше по Каме, расположился с своими каменными трубами и вылетавшими из них облаками дыма и громадами каменных фабрик – содовый завод известного пермского купца И.И. Любимова. Повыше Березников старое село Ленва, а ещё немного повыше, в стороне от берега, заштатный город Федюхин. Вообще эта часть Камы составляет своеобразнейший и населённейший уголок Соликамского уезда, в пределах которого мы


65

уже были. Пристань в Усолье для пароходства между Пермью и Чердынью считается центральной: тут всегда много садится народу из Усолья, Березников, Дедюхина и Лёнвы и грузится много товару, и праоход стоит у пристани часа два. Как было не сойти на берег и не посмотреть, как «варят соль». Пароход ксатит остановился против варниц, этих неуклюжих высоких и длинных, с деревянными трубами, весьма древних по виду, амбаров. Между рядами амбаров, расположенных на пространстве квадратной полуверсты, стояли несколько в стороне высокие деревянные колодцы, из которых добывается «рассол» и откуда по желобам изливается он на исполинские сковороды в варницах, где его «варят» - кипятят, причём вода испаряется, а чистая соль остаётся на железе. Мы с художником всё это ещё на школьной скамье прекрасно знали в теории, но вот мы попали в место, где добывают соль, - естественно было поинтересоваться. Но не тут-то было! Когда мы пошли в контору, помещающуюся тут же в маленьком домике, и спросили у приказчика позволения посмотреть варницы, он вдруг сделал непроницаемое лицо и сказал, что он «на личную ответственность не хочет взять риска позволить осмотреть варницы»…

- Отчего? – спросил я. – Разве у вас соль варят неизвестным никому способом?..

Приказчик сделался ещё непроницаемее и прямо на вопрос не ответил, а сказал:

- Пускать всех не приказано.

- Кто же может, однако, разрешить?

- Управляющий может.

- А где нам его найти?

- В Усолье.

То есть, чтобы получить разрешение посмотреть амбар, где выпаривается соль, нужно было ехать за две версты в село, искать управляющего, можно было не найти его и можно было опоздать к пароходу. Мы отказались от удовольствия и пошли было на пароход, но другой дорогой и, проходя проулками


66

Между амбаров, остановились у отворённой двери из одной варницы, в которую таскали ёлтыши – длинные двухаршинные дрова под сковороды в печи. Заметив, что мы с любопытством рассматриваем внутренность варницы, стоявший в дверях сторож с трубкой в зубах сказал нам:

- Зайдите, зайдите, посмотрите…

- Да ведь нельзя смотреть посторонним? – искренно удивились мы.

- Да сколько угодно!.. Убудет, что ли, соли-то?..

Мужик провёл нас по всей варнице, показал сковороды, печи, объяснил, как добывается соль из варниц, а потом предложил:

- Возьмите по горстке: на пароходе такой соли нет – вишь она здесь чистая какая.

Действительно соль была можно сказать девственной чистоты, иссиня какая-то, как сахар. Мы отказались от соли, а сторожу дали мелочи. По-видимому обцивилизовавшийся из мужиков приказчик просто нас подурачил 0 очевидно, ему захотелось показать, что и он начальство, а если начальство, то может кой-кому кое-чего и не позволить. Впрочем, как знать – возможно, что и сам управляющий, вероятно из таких же, только постарше приказчиков, может быть и он не позволил бы нам осмотреть варницы, всё из того же сознания власти. Но сторож, простой мужичок, рассудил проще: соли с собой не унесут, а если и унесут горстку – больно уж она бела и чиста, - то ведь и вся-то ей цена 8 копеек пуд.

Часов в 8 вечера пароход наш остановился недалеко от устья Вишеры – цели наших стремлений – в деревне Тюлькиной, чтобы опять набрать дров. Кама здесь значительно уже, и берега её ясно начинают терять гористый характер. Кама так узка, что здесь с одного берега на другой ходит по реке паром по канату. Через всю реку на воротах протянут канат, триста с чем-то сажень; канат этот, приподнятый из воды, покоится между двумя развилками на борте парома, на деревянном блоке. И вместо того, чтобы


67

грести вёслами, для чего понадобилось бы для такой махины человек десять, двое перевозчиков тянут канат, скользящий по блоку на борт парома, и таким образом его двигают. Дело это сравнительно лёгкое, если тиха погода, но когда Кама разгуляется, тянуть паром уже трудно; но особенно скверно приходится в позднюю осень, когда голыми руками тянут за обледенелый канат. Пароходы, подходя к Тюлькину, всегда отчаянно свистят, и перевозчики, слыша это, опускают канат на вороте на дно, а бывали случаи, что перевозчики, напр., в тёмную осеннюю ночь, когда свистки парохода относит ветром, запаздывали, и тогда капитан, чтобы не сломать плиц у парохода, приказывали матросам рубить канат. И перевозчики за это всегда платили штраф – зачем зевают.

Пароход наш пристал не к самому Тюлькину, а к пустынному берегу напротив, на котором длинными рядами стояли поленницы дров. Вчерашнее красное небо при закате солнца не обмануло: полил дождь, и без того-то крутой глинистый спуск, по которому носили бабы и девки дрова с берега на пароход, сделался невозможным. Долго публика на трапе парохода, под зонтами и в непромокаемых плащах, могла «любоваться» такой картиной, Две бабы в обтрёпанных платьях, с обрисовывающимися из-за тонких юбок коленками тонких ног, несут на носилках гору дров. Их мочит сверху, босые или в стоптанных лаптях ноги хлещет высокой мокрой травой, а косой дождь резко сечёт им лицо, - но это всё дело привычное. Но вот носильщицы подходя к глинистому скользкому спуску, и первая баба осторожно ставит ногу на спускающуюся к берегу тропинку и в ту же секунду баба визжит, точно наступила на змею, подаётся всем корпусом назад и садится. Руки выпускают носилки, которые ещё крепко держит задняя баба, и дрова, скользя по покатым носилкам, валятся на горб передней… Опять визг, крики, на этот раз уже не от страху, а от боли, и передняя баба катится, сидя на тропинке, вниз, а в спину ей, как бы её понужая, валятся с


68

крутого берега дрова… И это проделывает непременно каждая пара носильщиц, которых тут всего десять. Несмотря на опыт первой и второй, пара идёт той же дорогой, тоже скользит, визжит, съезжает, сидя, вниз по круче, понужаемая в спину тяжёлыми дровами… За второй следует третья… и опять первая, чтобы извести опыт сначала, только задняя баба становится теперь впереди… И на всё это, равнодушно зевая, смотрит единственная наша первоклассница, с сытым желудком, купцы даже смеялись, - так казалось им всё это забавно, а молодой помощник капитана злился, стоя у говорильной трубы, и кричал, чтобы живее шевелились… Не первый десяток лет ходят между Пермью и Чердынью пароходы, вероятно уже несколько лет сряду берут капитаны на этом самом месте дрова, вероятно десятки раз видали они описанную сейчас картину – и хоть бы что! И не знаешь, чему дивиться больше, равнодушной ли, ленивой какой-то жестокости пароходных капитанов, или удивительному, бессмысленному какому-то долготерпению русского народа, даже здесь, пред мужиками же капитанами, женщин, не хотящих крикнуть: да что вы глумитесь над нами!!. Сколько ни ждал я, бабы-носильщицы этого не крикнули, но не вытерпел и крикнул мой приятель-художник:

- Послушайте, - сказал он покраснев, и меча глазами искры и подходя к капитану, - послушайте, ведь это же жестоко! Неужели вы не можете положить на скользкую тропинку пароходную сходню?..

Капитан сначала не понял моего приятеля и только хлопал на него глазами, а когда понял, - хотел было рассердиться, но вспомнил, вероятно, что художник едет из Петербурга, да ещё не один, а со мной, который, как ему уже было известно, причастен к печати. «Ещё пропечатает, чорт!» - верно подумал капитан и суетливо приказал бросить на скользкую предательскую тропку со ступеньками сходню. Но сходня оказалась коротка и ничего путного не вышло. Тогда засуетились почему-то уже все, а купца перестали смеяться и закричали советы с парохода. Суетились и орали очень

69

долго и наконец придумали подносить дрова к обрыву и руками скидывать из к нижу, к воде на песчаный берега, а потом уж их собирали и носили на пароход другие бабы. Всё оказалось так просто устроить, как только этого захотели…

Часов в 10 вечера, при пасмурном небе и холодном ветре, вошли наконец в Вишеру, впрочем, ничего особенного здесь из себя не представлявшую, чуть-чуть она была поуже Камы, от которой приняла как бы и характер берегов: попеременно который-нибудь гористый, то правый, то левый, с рядами домов, деревень на обоих берегах. Кама осталась от нас теперь влево, куда она и ушла с своими глинистыми, малиновыми берегами… Встав довольно поздно, мы с художником опять долго не спали, да и волновало нас часто, что, вот, мы почти у цели: завтра утром будем в Чердыни, и ещё через день-два пред нами предстанут и красоты самого Урала… От скуки мы рано разговорились с капитаном и спросили его о весьма интересовавшем нас вопросе: естьли надежда добраться из Чердыни по верхней Вишере на пароходе до последней деревни по реке Усть-Улса?

- Никакой, - отрезал нам капитан, и давай расписывать в наших глазах ужасы: до впадения Колвы река страшно обмелела, по всей реке страшные переборы и мели, и что не только до Усть-Улса, но и до первого жительства на верхней Вишере – Вижантинского завода – едва ли мы попадём на пароход, а уж дальше-то, несомненно, нам придётся ехать в лодке…

Поясню: мы потому так боялись езды в лодке, что это было очень дорого…


II. Чердынь

Приезд в Чердынь. – Полюд-Камень. – Помянённый. – Город. – Церкви. – Городской сад.

На утро нас разбудил звон колоколов нескольких церквей и, посмотрев в окно каюты, мы увидели, что пароход стоит у пристани в Чердыни. Мы заспа-


70

лись – пароход был уже пуст, и официант нашего класса тёр шваброй пол в общей, и матросы кончали разгрузку привезённого из Перми товара. Мы связали вещи, с помощью матроса перетащились на пристань. Извозчиков не было видно, да и они были бы лишни – весь город был перед глазами и для нас, откалывающих в Петербурге такие ли пространства, чердынские расстояния были, как говорил чеховский фельдшер – «раз плюнуть»… На берегу было, однако, только нечто вроде слободки, с рядом бедных деревянных домиков, если не считать каменного, спесиво стоящего с бакалейною лавкою одного, конечно, купеческого дома. Собственно город – на горе, и довольно высокой, прорезанной оврагами, с пологой, устроенной по крутику дугообразной дорогой. Мы пошли по пыльной дороге и с полдороги, с половины горы оглянулись и, невольно залюбовавшись, остановились: за узенькой Колвой, при которой стоит Чердынь, насколько глаз хватил, распластались синим морем, с чёрными от облаков пятнами, леса, а посреди них на восток от Чердыни возвышался знаменитый Полюд-Камень, этот первый страж красавцев-гигантов, отдельных кряжей Урала. Я ещё раньше вычитал где-то сравнение Полюда, - как он виден из Чердыни, - с подножием статуи Петра в Петербурге. И действительно - разительное сходство, и даже вогнутая часть Полюда, соответствующая таковой же части памятника, такою же, красноватого гранитного цвета, кажется из Чердыни. Но это ошибка, - так кажутся почти белые известковые до 30-40 сажен обрывы под лучами утреннего солнца.

Взобравшись на гору, мы оглянулись опять и позабыли, что нам нужно на время найти квартиру. Вид на заколвинскую сторону был чудесный. Море синего леса ещё дальше отодвинуло свои границы, и Полюд-Камено, с полгоры казавшийся на краю этого моря, теперь кажется какой-то туманной точкой по его средине. Но он уже не один: правее его и ещё гораздо дальше, почти на краю горизонта, прямой линией протянулся чуть-чуть синея и сверкая на солнце фантастическими


71

вырезами своего гребня, Помянённый камень. А между Полюдом и Помянённым длинной жёлтой полоской, теряясь вдали и сходя на нет с синевой леса, виднелись скалистые берега уже к самому Уралу ушедшей Вишеры…

Чердынь старейший город Пермской губернии и один из самых древних вообще на северо-востоке России. Уже в 1472 году воевода Иоанна III князь Фёдор Пёстрый упоминает его в своём доношении московскому великому князю в числе им завоёванных селений. Но основан город был, конечно, гораздо раньше, а теперь будто бы находится уже на пятом месте. Теперь Чердынь уездный город почти с 5-ю тысячами жителей, с четырехклассным городским училищем и семью старинными церквами. Эти-то старинные церкви типичной старой русской архитектуры и составляют прелесть Чердыни: в Чердыни всё так и дышит стариной, той забытой, а если и удержавшейся, то быстро исчезающей Русью, в которой, право, не всё уж было так плохо… Особенно хороша Чердынь в белые летние ночи, которые в ней царят уже во всей силе. Тихо катит свои мутные воды Колва, а за ней покрытый отделявшимся от воды пáром дремлет лес. Ни Помянённого, ни даже Полюда не видно – они скрылись вдали за синью, высокие, могучие, словно сторожащие город, как прежде, от свирепых вогулов.

Горд спит крепко, на улицах ни звука – молчат даже колотушки караульщиков, даже не лают собаки. Но вот пахнул из-за реки ветер, разорвал полосу заречного тумана, и Полюд обнажился на мгновенье; словно удивившийся колокол под напором ветра издал тихий, тихий звук, замерший постепенно – и опять всё тихо, ничто не шелохнёт, ни звука… Всю ночь можно просидеть на скамье у обрыва, у маленькой церковки, под которой погребены 84 «убиенных», всю ночь можно просидеть, смотреть на всё, прислушиваться к звукам ночи…

Первый день мы провели в хлопотах по начальству, снабдившему нас открытыми листами, да в закупке


72

провизии, а на вечер попали в сад. Сад не велик, не тенист, но благоустроен: дорожки посыпаны жёлтым песочком, на дорожках скамьи, конечно, испещрённые письменами и даже стихами… Посреди сада устроен, конечно, вокзал, откуда «гремит музыка боевая», а под звуки музыки чердынские обыватели и мужеска и женска пола, если вместе – под ручку, чинно ходят и наслаждаются музыкой и природой, мозоля глаза друг другу… Серьёзно, - сад устроили в пыли, почти посреди города, где никакой природы и нет, а на угоре, откуда виден Полюд и Помянённый камень, гуляют свиньи да козы.

Пароход не часто ходит на Верхнюю Вишеру, и мы прожили в Чердыни два дня. На другой день случилось воскресенье, и мы поли по церквам смотреть древности. Увы, таковых оказалось немного: в одной только церкви, в деревянной нише мы видели аляповато сделанную деревянную фигуру в рост Николая Чудотворца, подобие какой есть в Русском музее в Петербурге, а ещё больше в том же Чердынском уезде по сёлам.

вернуться в каталог