Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Антипина З.С. Лес и Кама в произведениях М. Осоргина и В. Каменского: поэтика ландшафтных доминант Прикамья

Антипина З.С. Лес и Кама в произведениях М. Осоргина и В. Каменского: поэтика ландшафтных доминант Прикамья // Литературное краеведение Прикамья. Материалы научно-практической конференции 25 апреля 2006 г. Пермь, 2006. С. 55-62.


Имена писателя русского зарубежья Михаила Андреевича Осоргина и поэта-футуриста Василия Васильевича Каменского кажутся, на первый взгляд, совершенно несопоставимыми – ни в биографическом отношении, ни в творческом. В действительности, при всей разнице общественных и творческих взглядов Осоргина и Каменского, их объединяет очень многое. Во-первых, они были современниками и земляками – Осоргин родился в 1878 г., Каменский – в 1884 г., детство и юность оба провели в Перми. Оба, выбрав стратегию «покорения столицы», предпочли вырваться из оживившейся в конце XIX столетия провинциальной литературной жизни и уехать из Перми (Осоргин – в 1897 г., Каменский – в 1902 г.), чтобы найти признание в столичных кругах.

Если эти биографические параллели, хоть и в небольшой степени, отмечались пермскими краеведами, то совершенно вне поля зрения исследователей остались очевидные точки соприкосновения мироощущения Осоргина и Каменского, если точнее – их ценностный аспект. Центральным понятием аксиологии М. Осоргина и В. Каменского стала «робинзонада» – уединенная жизнь на лоне природы вне цивилизации и человеческого общества. «Естественная» жизнь Робинзона Крузо стала для обоих писателей воплощением идеального бытия, моделью собственного поведения.

Детскому увлечению Робинзоном Крузо во многом способствовал тот факт, что в русской литературе 19 века Робинзон был героем детского чтения, персонажем многочисленных переделок романа Д. Дефо с ярко выраженной нравственно-философской тематикой. Как указала К.Н. Атарова (1990, 14), впервые нравственно-философскую тенденцию в известном приключенческом романе Д. Дефо увидел французский просветитель Ж.-Ж. Руссо. В педагогическом сочинении «Эмиль, или О воспитании» Руссо назвал роман Дефо «в высшей степени удачным трактатом о естественном воспитании» и предсказал его невероятный успех у маленьких читателей (1913, 171-172):

Робинзон Крузо – вот предмет, интересный для всякого возраста, который можно на тысячи ладов сделать занимательным для детей. […] Я хочу, чтобы он [Эмиль] увлекся им [Робинзоном], чтобы он беспрестанно занимался его жилищем, его козами, его посевами. […] воображал самого себя Робинзоном […], он обязательно будет носиться с проектами подобного поселения; это заветная мечта того блаженного возраста, когда не знают другого счастья, кроме удовлетворения необходимых потребностей и свободы.

Осоргин, вспоминая о своих детских увлечениях, почти дословно повторил это высказывание Руссо (Времена, 498, 502):

Я научился читать пяти лет и в семь сам прочитал изумительнейшую книжку "Робинзон в русском лесу" […] лучшей детской книжки не было никогда написано. Она меня завоевала и заполнила целиком мое детское сознание. […] это был я сам […] Это я выстроил хижину и частокол от волков, и я сеял рожь, собирал и сушил грибы […].

Верстами тремя выше по течению [на реке Каме] был дикий островок, на нем кустарник и много птиц, и в девять лет я мечтал о том же, о чем мечтаю сейчас, – о жизни без тени несвободы, об оазисе без прав и обязательств, о такой точке земли, где солнце заменяет часы и достаточно одного своего голоса.

Василий Каменский, вспоминая о детских годах, говорил, что «Вот в детстве все – […] Робинзоны Крузо» (Его-моя биография Великого Футуриста. 1918, 16). В юности, будучи студентом Санкт-Петербургских Высших сельскохозяйственных курсов и проводя исследования в подмосковных лесах, он «построил себе землянку в роще и жил, иногда ночуя на кронах сосен» (там же, 93). Впечатления от этой робинзонады потом легли в основу первой книги Каменского "Землянка", в которой автор рассказывал о счастливой возможности жить "Паном – Робинзоном Крузо среди поэмы – Природы" (там же, 29). Подлинная робинзонада началась для Каменского после покупки Каменки, где он «почувствовал себя настоящим Робинзоном Крузо», обустраивая жизнь в необитаемом доселе месте (там же, 118).

Но робинзонада Осоргина и робинзонада Каменского, при всей схожести, имеют разные корни, разные свойства, отразили совершенно противоположные формы взаимоотношений автора с природным миром и по-разному воплотились в бытовой жизни.

В представлении о Пермской земле, в структуре литературного образа края значительную роль играют природные, ландшафтные реалии. Наиболее яркие образы пермского края – река Кама и прикамские леса – были созданы Михаилом Осоргиным и Василием Каменским. Пермский ландшафт стал не просто излюбленным предметом описания и размышления; река Кама и прикамский лес в их произведениях – безусловно конкретные, до последнего штриха выверенные (в т.ч. и во временном отношении) образы малой родины, одновременно наполненные общекультурными, архаичными смыслами и ассоциациями. Осоргин и Каменский, каждый по-своему, независимо друг от друга, сделали пермский ландшафт предметом геопоэтики – «особого вида литературоведческих изысканий, сфокусированных на том, как Пространство раскрывается в слове – от скупых, назывных упоминаний в летописях, сагах, бортовых журналах пиратских капитанов до сногсшибательных образно-поэтических систем» (Голованов В. 2002, 158). В этом смысле Прикамское "Пространство" раскрылось в мемуарной прозе Михаила Осоргина и автобиографических произведениях Василия Каменского.

Осоргина и Каменского объединило очень схожее отношение к месту своего рождения и детства – к Перми, которая для каждого стала едва ли не главным персонажем литературного творчества. Общность этой темы была определена непосредственно местом. Притяженье конкретного локуса – пермской земли оказалось достаточно велико, чтобы сосредоточить на себе большую часть творческих сил и воспоминаний М. Осоргина. О. Ласунский, назвавший Осоргина «крестником Камы», писал: «Она [уральская тема] была для него естественным и потому неисчерпаемым источников вдохновенным образом. […] Неистребимая «память сердца» диктовала писателю свою волю, подсказывала сюжеты, нашептывала необходимые слова» (Ласунский О. 1992, 5). Для Василия Каменского это притяженье стало почти буквальным – страстный путешественник, любитель гостиничной жизни, из любых поездок он неизменно возвращался на родину. Каменский уехал из Прикамья уже тяжело больным, когда, обезноженный, он утратил физическую возможность ходить по родной земле и, подобно мифологическому Антею, черпать ее силы. Он «осознавал себя сыном Камы […] почти в буквальном смысле, и эта поэтическая интуиция действительно стала главным основанием его художественного и человеческого самосознания» (Абашев В. 2000, 169).

Нет ни одного свидетельства знакомства Осоргина и Каменского, хотя они вращались в одних и тех же литературных кругах, в одно и то же время работали во Всероссийском Союзе писателей (в 1919 году Каменский стал первым председателем Союза, Осоргин – товарищем (заместителем) председателя Московского отделения). Они могли видеться в 1917-1918 гг. в литературном салоне Михаила Осиповича и Марии Самойловны Цейтлиных, где в один вечер можно было встретить самых разных московских литераторов: маститых К. Бальмонта и А. Белого, «левых» футуристов В. Каменского, Д. Бурлюка и В. Маяковского, эсеров М. Осоргина и А. Соболя. Осоргин во время своей итальянской ссылки, будучи корреспондентом Русских ведомостей, регулярно знакомил российского читателя с таким новым явлением итальянской культуры, как футуризм. Безусловно, он был знаком и с отечественным вариантом футуристического движения, к которому, впрочем, относился откровенно неодобрительно. Осоргину, преклоняющемуся перед живой природой, был чужд футуризм с его восхищением машиной, культом геометрической красоты, мечтой о механическом человеке.

Тем не менее, одному из лидеров русского футуризма Василию Каменскому имя Михаила Осоргина было хорошо знакомо: в 1918 году он посвятил своему земляку стихотворение Еду домой (Звучаль веснеянки. 1918, 68):

Осоргину – будем помнить сердцем Каму

В разлив весенний в Пермь на пароход
Я возвращаюсь в город мой –
Я весь в своем родном народе –
Я еду лето жить домой.
Я счастьем слишком избалован,
Во славе славной я размяг -
Сегодня снова я взволнован -
Сегодня снова я пермяк! […]

Каменский, для которого земляческое родство всегда имело большое значение, уже тогда ощущал тесную связь с пермской землей и называл себя «сыном Камы» (Каменский В. 1968, 400).

Для Осоргина это посвящение стало провидческим: вскоре высланный из России, он будет возвращаться на родину только в воспоминаниях, и именно на образе Камы будет смыкаться вся память Осоргина о родине. Через 20 лет после стихотворения Каменского, в первых строчках своего автобиографического повествования Времена Осоргин напишет:

Если я начал с описания родного дома, в котором жил только маленьким, раньше всех возможных ясных воспоминаний, то только для того, чтобы не упустить реки и леса, моих настоящих родителей. Весь с головы до ног, с мозгом и сердцем, с бумагой и чернилами, с логикой и примитивным всебожьем, со страстной вечной жаждой воды и смолы и отрицанием машины – я был и остался сыном матери-реки и отца-леса и отречься от них уже никогда не могу и не хочу (Времена: Романы и автобиографическое повествование. 1992, 489).

И образом Камы Осоргин сопровождает воспоминания о любом периоде своей жизни. Вступая во взрослую жизнь и уезжая из Перми в Москву, Осоргин прощался не с городом детства, а с Камой, с которой было «связано все лучшее, что в жизни было» (там же, 500):

Простившись с рекой, я простился не с одной юностью: также и с чистотой и ясностью созерцания, с безошибочностью ответов, с первым ощущением движения как самоцели, с радостным бытием в вечности. Взмах весел – как взмах крыльев […] и это и есть правда, это и есть творчество, раскрытие тайн вверху и внизу, ясное, все утверждающее «да» (там же, 529).

Михаилу Осоргину было свойственно то, что Л. Спиридонова, хоть и по другому поводу, назвала «своеобразной эмигрантской ‘робинзонадой’, выражавшейся в романтическом стремлении уйти от мира настоящего в прошлое, в мир вымысла и воспоминаний» (Спиридонова Л. 1999, 231). Действительно, почти вся мемуарная проза Осоргина – это мысленное возвращение в места своего детства: «приземистый дом в шесть окон» в пыльном провинциальном городе – место появления на свет, пригородный лес – «открытая книга природы», в которой «мы находили настоящий закон Божий» (Осоргин М. 1999, 451), и большая река, которая представлялась окном в другой мир, «живым существом не нашего, чудесного измерения, пожалуй – как божеством» (Времена: Романы и автобиографическое повествование. 1992, 501). Робинзонада Осоргина – это греза, мечта a priori несбыточная, как стремление «к возврату на родину, которая тем милее, чем недоступнее» (там же, 501).

Василий Каменский умел с удивительной простотой превращать в реальность самые удивительные замыслы – занимался ли он авиацией в начале 1910-х гг. или выращивал розы в своей пермской усадьбе в "ледяные" 1930-е гг. И детская игра Каменского в Робинзона Крузо превратилась в живую реальность: на пустом месте он основывал хутор Каменка, просвещал местное население и видел высшее счастье в непосредственном общении с природой.

Каменский, рано оставшийся сиротой и выросший в приемной семье в доме на самом берегу Камы, почти буквально воспринимал себя сыном реки: «Единственная, как солнце, любимая река, мою мать заменившая, она светила, грела, утешала» (Каменский В. 1968, 400),

Кама – будто первый верный друг, никогда неизменный, всегда близкий, добрый, светлый […] Кама – единственное – как Солнце – счастье, ласково матерински обвеявшее мое сиротское детство теплыми чудесами. Кама – вот кто была моей желанной подругой, ни разу меня не обидевшей (Его-моя биография Великого Футуриста. 1918, 48).

Не случайно в его произведениях часто встречается мотив природы-защитницы: «Струистая, бегучая Каменка, охрани мне Поэта, как умеешь, как можешь. Помоги мне, Каменка, я устал, утомился от борьбы и одиночества, от мечтаний и почти напрасности» (Его-моя биография Великого Футуриста. 1918, 207). Прикосновение к родной земле возвращало Каменскому жизненные силы и дарило вдохновение.

Кама, безусловно, центральный образ осоргинской робинзонады. Река для него стала воплощением первородной стихии, вечным источником и хранителем жизни: «я был сыном великой Камы» (Времена: Романы и автобиографическое повествование. 1992, 501), «и я […] все еще пребываю в материнском лоне, упрямый язычник, и плыву, и буду так плыть до самой моей, может быть и несуществующей, смерти» (там же, 502), [в Каме] «стальная вода чистоты изумительной кажется бездонной и мир навсегда уходит в первобытность» (Воспоминания. Повесть о сестре. 1992, 34). Для осоргинской мифологии Камы характерен мотив глубины, потаенности внутренних сил природы, которые хранит речная вода: «Мы свою реку видим […] непременно вглубь, с илистым дном, с песком отмелей, с водорослями, раками, рыбами, тайной подводной жизни» (там же, 502), «там каждый шаг вглубь - тайна, и ее не хочется разгадывать» (Воспоминания. Повесть о сестре. 1992, 34).

Для Василия Каменского Кама стала прежде всего источником творческого вдохновения, именно река открыла ему истину о его творческом предназначении:

Кама – вот кто была моей крыловейной сказкой, впервые рассказавшей моему сердцу изумительную правду: будто во мне живет нечто иное - второе существо, которое будет называться после Поэтом. [...] Бывали мгновенья – чаще вечером у окна – когда один долго смотрел на Каму, я действительно ясно ощущал в себе совсем иную жизнь, похожую на песню, на птицу, на ветер, на облака (Его-моя биография Великого Футуриста. 1918, 49).

Кама – у ночного костра за чайником – рассказывала мне, начинающему смешному рыбаку, удивительную повесть о том, что Пушкин и Колумб, Гоголь и Эддисон, Некрасов и Гарибальди в свое время были такими же, как я, мальчиками (Каменский В. 1968, 28).

Если Кама Каменского – это вещая река, которая открывает человеку Истину, для Осоргина воды Камы – всегда непостижимая тайна. И ощущение этой тайны усиливается вниманием автора к звукам ночной реки и голосам рыб, которые с древности были олицетворением очень глубоких слоев человеческой души, каких-то бессознательных праформ человеческого существования:

Река никогда не спит – только замирает, только притворяется спящей. […] Ночью, задолго до рассвета, вкусно причмокивая, целуют воду лещ и подлещи. ‘Нем как рыба’ – ничего не означает. Кто это сравнение придумал, тот не слыхал рыбьего голоса. Не слыхал, как чмокает лещ, как стонет окунь, как пикает плотичка. […] В этом чудесном слиянии со стихией я слышу все, что происходит в воде: веселый визг стрелками мелькающих уклеек, тяжелый храп столетней щуки, щелканье клешней темно-зеленого рака, хохот резвящихся пескарей, пересыпанье песчинок (Времена: Романы и автобиографическое повествование. 1992, 458-459, 502).

Поэзия и проза Каменского тоже проникнуты звуками природы. Он, ощущая себя частью природы, пытается читать ее как раскрытую книгу, понимать каждое ее движение, каждый звук

Только лишь
 Тишь –
Слышь:
Мышка лазит в норе
 У самых ног,
 Где мох.
Жук ползет по коре
 У самых глаз.
 Будто для ласк. […]
Ястреб летит 
По-над лесом,
  Планирует бесом,
Птички в тревоге:
 Враг на дороге.
Эй, берегись!

(Каменский В. 1966, 141)

Критиками много раз была отмечена способность Каменского передавать звуки природы, а особенно птиц. Поэт часто сам сравнивал себя с птицей, на вопрос о природе своего творчества он отвечал: «Я уж так птицей и сделан» (Каменский В. 1961, 95). Вопреки невольной ангажированности произведений Каменского советского периода, поэту всегда было свойственно чувство внутренней свободы, умение оградить свое мироощущение от внешнего влияния (чего стоит публикация «заумного» стихотворения Жонглер в 1923 году, когда весь футуризм уже изводили под корень?). Не случайно он часто сравнивал свою жизнь с полетом птицы: «Что судьба моя – призрак на миг, / Как звено пролетающей птицы» (Его-моя биография Великого Футуриста. 1918, 195),

На крыльях рубиновых,
Оправленных золотом,
Я разлетелся уральским орлом

(Каменский В. 1966, 87).

В горах рожденный на Урале,
Рожден я яростным орлом,
Не знаю я иной морали,
Как только – Вольно на Пролом.

(там же, 83)

Осоргинская робинзонада, несмотря на тесную связь с конкретным местом, – внутреннего, духовного свойства. Это созерцательная погруженность в себя, в тайны природы и мироздания и полная отрешенность от человеческого мира: «И было [на островах посреди Камы – З.А.] жутко до сладости, без города, без людей, без моста в прежнее» (Времена: Романы и автобиографическое повествование. 1992, 503). Природа – это храм, и общение с ней – это почти молитва: «Преклонение перед единой и великой властью Природы. Изумление перед чудесами ее» (Осоргин М. 1938, 27),

Вот сейчас, каков я есмь, я готов и могу преклонить колени перед коробочкой с русской земле и сказать вслух, не боясь чужих ушей: - я тебя люблю, земля, меня родившая, и признаю тебя моей величайшей святыней. (Воспоминания. Повесть о сестре. 1992, 399).

В книге Происшествия зеленого мира – своеобразном сборнике на садово-огородные темы, Осоргин называет себя и своего соседа по садово-огородному хозяйству «обитателями» – «священнослужителями храма Природы»: «вечен и незыблем только связавший нас культ Земли, к которой мы относимся любовно, требовательно, робко и нежно: все чувства, кроме равнодушия» (Осоргин М. 1938, 170).

Робинзонада Василия Каменского иного, более материального свойства. Каменский в этом смысле ближе знаменитому герою Д. Дефо, чем Осоргин. Если для Осоргина нахождение в природе помогает открывать в себе внутренние, духовные способности, то для Каменского общение с природной стихией всегда связано с творением, созиданием, появлением чего-то качественно нового. Каменский не просто создавал в своих произведениях литературный образ конкретного места. С одной стороны, он осваивал, обустраивал – в самом прямом, материальном смысле – окружающий его ландшафт: строил под Пермью хутор Каменка, переделывал данную советской властью усадьбу в селе Троица. И даже его умение понимать природу становилось еще одним инструментом, помогающим в работе. С другой – воздействие природы, конкретного ландшафтного объекта на судьбу самого Каменского было определяющим: именно в водах Камы произошло творческое рождение Каменского-поэта. Более того, уже после смерти Василия Каменского фигура поэта, окруженная легендами, сама стала частью пермской литературной мифологии.

Осваивая окружающее пространство, Каменский очень активно стремился преобразовать его, создавая в нем свою цивилизацию, свой зримый и осязаемый мир. Это и его попытки совершить в Перми «культурную революцию»: организация полетов на аэроплане, художественных выставок и поэтических выступлений; и строительство своего дома. После покупки под Пермью, возле речки Каменки, земли для постройки хутора Каменка, он действительно ощутил себя Робинзоном Крузо: «пахло Робинзоном, […] сотворением мира» (Каменский В. 1968, 468), «топор не выходил из рук, натерев мне первые гордые мозоли на ладони» (Его-моя биография Великого Футуриста. 1918, 119). При описаниях Каменки он постоянно повторяет: «Свой музей», «Свое гнездо», «Своя красота» (там же, 134).

Василий Каменский еще до революции получил диплом агронома и в перерывах между занятиями авиацией и футуристическими выступлениями успевал заниматься агрономией. Сначала он вел хозяйство на Каменке, потом выстроил оранжерею в троицкой усадьбе, где выращивал цветы и невиданные по тем временам для уральского климата овощи.

Схожим образом любовь к земле, тяга ко всему, что в ней хранится и из нее произрастает, потребность в такого рода труде проявилась у М. Осоргина. Он вспоминал, что еще в далеком детстве, в Перми «при тамошних морозах, у нас был дома устроен ‘зимний сад’ (Воспоминания. Повесть о сестре. 1992, 498), «Наш маленький зимний сад. Есть в нем даже пальмы, есть лимон, есть несколько кактусов, есть фикус эластикус» (Осоргин М. 1999, 400). Во Франции у Осоргина был небольшой не то сад, не то огород, где можно было

зарыться в […] цветочные грядки в молчаливом, но таком достойном обществе […] растений – то, что французы, применяясь к своему изысканному вкусу, называют башней из слоновой кости, la tour d’ivore, а мы, русские, чуждаясь замков, именуем кельей под елью (Осоргин М. 1940, 24).

Маленький французский сад Осоргина не стал ли воплощенным воспоминанием о «потерянном рае» - том маленьком «зимнем саде» из навсегда ушедшего детства, обустроенном, уютном, защищенном от всех невзгод. По сути, такой кельей под елью, о которой в далекой Франции мечтал Осоргин, для Василия Каменского стал дом под Пермью, построенный на высоком берегу реки и окруженный хвойными лесами.

Осоргинской мифологии леса и реки были свойственны древнейшие общекультурные символы, тогда как мировосприятие Каменского изначально было подчинено стихийному природному началу. Осоргин увидел пермский ландшафт извне, через призму мировой культурной символики, сумел вписать его в общекультурный контекст. Тогда как Каменский, физически взаимодействуя с конкретными природными объектами – рекой Камой, окрестными лесами, изнутри создавал, мастерил пермский культурный ландшафт, сделав Каменку и Троицу неотъемлемой его частью.



Литература

Абашев В. 2000. Пермь как текст. Пермь.

Атарова К. 1990. "Секреты простоты", Д. Дефо. Робинзон Крузо, 5-26. М.

Голованов В. 2002. "Геопоэтика Кеннета Уайта", Октябрь, 4, 157-159.

Каменский В. 1918. Его-моя биография Великого Футуриста. М.

Каменский В. 1918. Звучаль веснеянки. М.

Каменский В. 1961. Лето на Каменке. Пермь.

Каменский В. 1968. Путь энтузиаста. Пермь.

Каменский В. 1991. Степан Разин. Пушкин и Дантес. М.

Каменский В. 1966. Стихотворения и поэмы. М.-Л.

Ласунский О. 1992. "Крестник Камы", Осоргин М. Мемуарная проза, 3-18. Пермь.

Осоргин М. 1940. В тихом местечке Франции (июнь-декабрь 1940 г.). Париж.

Осоргин М. 1992. Времена: Романы и автобиографическое повествование. Екатеринбург.

Осоргин М. 1992. Воспоминания. Повесть о сестре. Воронеж.

Осоргин М. 1938. Происшествия зеленого мира. София.

Осоргин М. 1999. Собрание сочинений. М.

Спиридонова Л. 1999. Бессмертие смеха: Комическое в литературе русского зарубежья. М.

вернуться в каталог