Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Поссе В. В даль и глубь России (отрывки). На «Неве» по Волге и Каме


...Самый древний и до сих пор самый приятный способ путешествия, это - путешествие по воде... Теперь, с развитием железнодорожной линии, реки уже не играют той решающей роли, которую они играли прежде, но все же еще много русской жизни движется по русским рекам, в особенности по Волге и ее притокам.

Взгляните на карту, и вы увидите, что волжские воды захватывают Москву и Пермь, Нижний и Уфу, Тверь и Астрахань, Рязань и Казань, Кинешму и Чердынь, Кострому и Елабугу.

Проезжая по Волге и ее притокам, вы настоящим образом можете изучить географию большей части России.

Я очень жалею, что мне на этот раз пришлось пройти только часть этого волжского курса и притом пройти очень бегло. Из Нижнего я проехал по Волге и Каме до Перми; из Перми по железной дороге через Нижний Тагил в Екатеринбург; оттуда через Челябинск и Уфу в Самару, из которой еду теперь снова в Нижний на ярмарку, чтобы затем через Кострому, Ярославль и Рыбинск вернуться в Петербург.

В Пермь я ехал на любимовском пароходе «Нева», американского типа.

Известны удобства этих волжских пароходов, где вы можете жить, как дома, и непрерывно любоваться панорамой живописных берегов. Ложась спать, видите, например, лесистые холмы в при­чудливом свете луны, а просыпаясь, любуетесь, как в веселых лучах солнца дома и церкви какого-нибудь городка карабкаются на высокий розовый берег, местами устланный зелеными коврами.

Вы записываете сбои впечатления и подымаете голову, чтобы лучше овладеть той или другой мыслью, но уже не можете оторвать глаз от медленно плывущих мимо желтых полей зреющего хлеба, вставленных в раму зеленых лугов с туманной синевой отдаленных холмов.

Иногда впадаешь в «нирвану»: нет отдельных мыслей, нет «отдельных» чувств, но в душу вливается жизнь окружающей природы, и все существо охватывает спокойная и цельная радость бытия.

Путешествие по Волге и Каме, в противоположность путешествию по железной дороге, успокаивает нервы...

Пароход миновал живописные Васильсурск и Козьмодемьянск, где жизнь жителей так же тускла, как ярки виды, раскрывающиеся из окон их жилищ, миновал Казань, храмы и мечети которой восточным узором обрисовались на облачном небе, спускающемся к горизонту, миновал Богородск и вошел в Каму, светлой полосой вливающую свои воды в мутную Волгу.

На одной из первых камских пристаней «Нева» сошлась с «Анной Степановной Любимовой», на которой под Нытвой (недалеко от Перми) совершена была смелая экспроприация. Пассажиры «Невы» осматривали следы экспроприаторских выстрелов и с жадным интересом вслушивались в рассказы о новом»подвиге» знаменитого Лбова.

Лбов - бывший мастеровой Мотовилихинского пушечного завода и унтер-офицер, участвовавший в последней войне; о нем слагаются целые легенды. Ему приписывают поразительную сообразительность, смелость, физическую силу и т. д. «Сочувствующих» его экспроприациям среди пассажиров вряд ли можно было найти, но у всех замечается нечто вроде преклонения перед его силой; в рассказах подчеркивается не убийство трех или четырех человек, не грабеж денег, а галантное отношение к пассажирам и уплата буфетчику за взятые съестные припасы.

Находятся пассажиры, которые не столько негодуют на Лбова, «задержавшего» пароход всего на 3/4 часа, сколько на полицию, которая, производя обыск экспроприированного парохода, задержала его на целых 13 часов.

Заходит речь о необходимости вооружаться для отпора экспроприаторам и тотчас сводится к нападкам на полицию, от которой так трудно добиться разрешения на приобретение и ношение оружия.

Смотрите, и на вас под Нытвой нападут, - весело кричит какой-то пассажир с «Анны Степановны».

Ничего, мы не хуже вас сумеем поднять»руки вверх» или «уткнуть нос в подушку».

Но «нам» не пришлось подымать «руки вверх», хотя некоторые из пассажиров в «опасном месте», вероятно, старательно прятали «нос в подушку».

«Нева» прошла под мостом, изящно и легко перекинутом через реку, и перед нашими глазами открылась панорама Перми. Среди домов и церквей, раскинувшихся на высоком берегу, особенно выделяется красивое здание, похожее на греческий храм.

Что это такое?

Это дом пермского миллионера Мешкова, где помещаются различные правительственные учреждения.

И сам Мешков здесь живет?

- Нет, ему запрещен въезд в Пермь...
- А Лбов теперь, вероятно, в Перми...

«Нева», подходя к любимовской пристани, оглушительно загудела и заглушила конец разговора.


ПЕРМЬ

Со словом «Пермь» в нашем представлении связывается что-то очень древнее: пермской называется одна из геологических «систем» или эпох; о «Перми Великой» в связи с «чудью белоглазой» упоминают древнейшие русские летописи; о ней же, как о Биармландии, говорят и скандинавские саги. Пермь своею волостью «Господин Великий Новгород» называет еще в 13 веке и т. д. Но нынешний губернский город Пермь еще совсем молодой: от него не веет стариной, зато в нем чувствуется залог великого культурного будущего. Он основан в 1781 году по указанию казанского губернатора кн. Мещерского, проезжавшего в 1778 году в Соликамск. Первые уездные города значительно старше своей «губернии».

Так, например, захолустный Соликамск, насчитывающий ныне каких-нибудь 5-6 тысяч жителей, основан купцами Калашниковыми в первой половине XV века; не менее захолустная Чердынъ основана новгородскими выходцами в ХVI веке.

И чем старше пермский городок, тем он захолустнее и меньше. Поспорить с Пермью может один только Екатеринбург, но он всего на 60 лет старше своего губернского города.

Между Пермью и Екатеринбургом происходит форменное состязание в росте и развитии, и пермяки уверяют, что Екатеринбург уже остался за флагом.

В 1793 году, через 12 лет после основания, в Перми было 1330 жителей; затем в течение 100 лет к переписи 1897 года она выросла до 46 тысяч, а теперь в ней считается уже более 70 тысяч.

- Скоро будет 300 тысяч, - уверенно сказал один из пермских культурных работников. - Северная дорога (через Вятку - Вологду) сильно сближает нас с Петербургом, и мы движемся на запад не одни, а вместе с Уралом и Сибирью; наша пермская дорога расширилась на пять губерний, ее ветви тянутся во все стороны и притягивают к Перми Вятку, Котлас, Екатеринбург, Тюмень и бесконечное число всевозможных заводов. Теперь заканчивается новая: прямая линия на Екатеринбург; ею он продвинется к Перми, а не наоборот, так как мы ближе к центру, ближе к Петрограду, так как мы кроме того живем на Каме, а летом нас от Нижнего отделяет одна только приятная речная прогулка.

На Урал теперь двинулся иностранец, а он шутить не любит, и Перми спать не придется.

На иностранца надеетесь? а на сбои силы, небось, не рассчитываете?

Нет, иностранец расшевелит уральскую промышленность, обновит заводскую работу, а всю культурную деятельность мы берем исключительно на себя. Посмотрите, сколько культурной работы уже сделано.

История нашего земства - не последняя страница в истории русской культуры. Да одно ли земство... В нашем городском управлении сидят люди, которые никак не могут быть названы «прогрессистами» и, несмотря на это, у нас уже есть электрическое освещение, водопровод, телефоны и скоро будет канализация, трамвай и пр. Этого мало. У нас есть научно-промышленный музей, из которого разовьется народный университет; у нас есть кустарно-промышленный банк, из которого разовьется могучий двигатель для всевозможных артелей, потребительских обществ и пр.; у нас уже теперь несколько кооперативов, и мы накануне создания уральского союза потребительских обществ.

Так говорил мне один из пермяков, умеющий не только говорить, но и действовать. Прожив с неделю в Перми, познакомившись с несколькими культурными работниками, я увидел, что он в сущности прав, что в Перми пустили корни здоровые ростки многих истинно культурных начинаний, что там, несмотря на самые неблагоприятные «административные» условия, идет плодотворная творческая работа. Но сразу этого не увидишь!

Я приехал в Пермь в жаркий летний день, и она показалась мне мертвой. На прямых и широких улицах, перекрещивающихся друг с другом через одинаковые по величине кварталы, нет почти никакого движения. Правда, я встретил конный конвой, тесным кольцом окружавший двух арестованных рабочих, шедших со скрученными назад руками, но эта тихая процессия так же мало оживляла улицы, как и почтовая карета, с грохотом проехавшая в сопровождении стражников, некрасиво согнувшихся на сеоих маленьких лошадях.

Магазинов много, но магазины без покупателем, - а такими показались мне пермские лавки, - ослабляют, а не усиливают жизнь городской улицы.

На одном из магазинов я заметил вывеску «Пермское общество потребителей», но из окон его на меня «весело» смотрели целые батареи красиво расставленных бутылок с винами, водками и наливками; но меня они не развеселили.

Зашел я в тенистый городской парк. Пустынно, - только на одной скамейке сидит какая-то женщина с двумя маленькими детьми. Заметив меня, она подымается, шатающейся походкой подходит ко мне и просит милостыни, рассказывая правдивую, как я чувствую, историю о сумасшедшем муже, об умирающей старухе-матери, о голодающих детях... жутко становится, когда она вдруг нервно всхлипывает и опускается на колени... Не успел я подать ей милостыню, как передо мной уже вырос какой-то человеческий обрубок и впился в меня своими воспаленными глазами...

Я был потом в этом парке вечером. Играла веселая музыка. Тесными рядами двигались пермские обыватели, обмениваясь шутками и любезностями.

- Здесь публика все демократическая, - пояснил мне один из пермяков, - парк находится в распоряжении пермского общественного собрания, которое мы хотим превратить в культурное учреждение.

Нам уже удалось вывести кутежи и азартные игры, очистить состав членов, заменив купеческих саврасов представителями «третьего элемента», сделать общедоступной хорошую музыку, устроить порядочную библиотеку; теперь на очереди - популярные чтения, рациональные игры и т. д.

Не надо ничем пренебрегать; каждым «собранием», клубом, обществом можно воспользоваться для культурной работы, без которой не закрепить ни одного из завоеваний, сделанных великими порывами.

Еще с большим увлечением другой культурный работник доказывал мне значение пермского научно-промышленного музея. История этого музея очень характерна для «русских условий».

В конце 1890 года несколько интеллигентных пермяков захотели отдать часть своего времени и сил на совместное изучение Пермского края, но просить начальство о разрешении устроить для этого соответствующее научное общество они не пытались, зная, как это трудно; они удовольствовались образованием «пермской комиссий» Уральского общества любителей естествознания, находящегося в Екатеринбурге.

Им пришлось называться «комиссией», так как уральское общество не имело права устраивать «отделов». Но и в качестве «комиссии» пермские любители естествознания чувствовали себя очень шатко.

«Под таким названием, без строго легальных оснований, - говорит один из их отчетов, - Пермская комиссия просуществовала однако благополучно около 11 лет - с ноября 1890 г. по 23 октября 1901 г., когда ею было передано все имущество возникшему уже вполне легальному и самостоятельному обществу Пермского научно-промышленного музея».

Комиссия строго держалась научных занятий, в «политику» не вмешивалась, но ей иногда приходилось дрожать за свое существование.

Особенно опасен был 1895 год. Комиссия, проявившая в 1894 г. чрезвычайно оживленную научную деятельность, оказывала идейную поддержку образовавшемуся в конце 1893 г. пермскому экономическому обществу, а общество это оказалось «крамольным». По инициативе своего председателя и в то же время управляющего казенной палатой А. Е. Рейнбота оно подало известный всеподданнейший адрес с мольбой последовать примеру «Великой прабабки» и призвать «выборных людей» к законосовещательной работе.

Экономическое общество было закрыто, Рейнбот «сослан» в совет министра финансов, прекратило свою деятельность и отделение Императорского технического общества; «комиссия» осталась в живых, но приложила все усилия, чтобы сделаться незаметной. Вместе с экономическим обществом она разработала проект «Научного музея», но теперь о подобных затеях нечего было и думать.

В следующем 1895 году город попросил комиссию удалиться из уступленного помещения в городском театре.

Председатель и товарищ председателя отказались от исполнения своих обязанностей, причем первый указывал, что «в городской думе публично смеются над комиссией, а Уральское общество давно уже желает закрыть комиссию, чтобы воспользоваться ее музеем».

Смерть встала над комиссией, но в числе ее членов нашлись такие упорные люди, как П. А. Голубев, энергия которых возрастала пропорционально высшим затруднениям и унынию большинства.

Благодаря их усилиям, комиссия не погибла, но нашла себе прекрасное помещение в доме, пожертвованном городу Анной Степановной Любимовой.

Осенью 1897 года комиссия перешла в «свой дом» и с тех пор обратила особенно внимание на собрание археологических, этнографических и естественно-научных коллекций, на которых постепенно образовался настоящий научный музей. В I900 г., когда «крамола» экономического общества была достаточно забыта, комиссия решилась подать через пермского губернатора на утверждение министра земледелия проект устава научного музея.

Как раз в это время против комиссии и проектируемого ею музея открыли кампанию обе пермские газеты: официальная «Пермские губернские ведомости» и неофициальный «Пермский край».

Особенно неистовствовали неофициальные охранители. Открытие научного музея, по их словам, грозило отечеству опасностью.

Указывалось на «безбрежность» программы, «широковещательность» лекций, их «крикливость», даже тенденциозность самого названия («научный»), не слишком большое число посетителей научных собраний и т. д.

Устав был все же утвержден с незначительными изменениями, в том числе и в самом названии («научно-промышленный» вместо «научный»).

Благонадежность музея обеспечивалась предоставлением «по должности» почетного председательства пермскому губернатору и введением в совет музея тоже «по должности» представителей различных министерств. Музей по уставу является ученым обществом, которое не только собирает «предметы и коллекции», но и устраивает «заседания для научных сообщений», научно-образовательные выставки и экскурсии, издает местные материалы и т. д.

Это общество стремится стать центром местных интеллигентных сил и установить тесную связь с просветительными обществами не только Пермского края, но и всей России.

В небольшой «зале заседаний», увешанной портретами выдающихся ученых, за последние годы прочитано немало интересных докладов по разным отраслям знаний. В «дни свободы» здесь собирались митинги и обсуждались животрепещущие темы дня.

В это время члены музея мечтали о создании народного университета, но мечты остаются пока... мечтами, и в этом виноваты не одни только «независящие обстоятельства».

«Озабочиваясь оживлением просветительной деятельности музея, - читаем мы в отчете его за 1905 год, - совет обратился с воззванием к местной интеллигенции, призывая ее оказать содействие музею: а) давая объяснения коллекций посетителям музея; б) приняв участие в работах по организации подвижного музея наглядных пособий; в) чтение платных популярных лекций и г) сообщениями о новейших открытиях в различных областях знаний».

Для обсуждения этого, как организовать это «содействие», совет устроил 7 марта 1905 г. частное заседание музея.

Собравшаяся интеллигенция отказалась от всякого содействия на том основании, что лекции и рефераты по «узко-специальным, научным вопросам не вызывают интереса большого круга интеллигенции», а лекции и рефераты «на более общие экономические и общественные темы не будут разрешены администрацией.»

В заключение была вынесена резолюция, что «при существующих общих условиях жизни в России, никакая плодотворная просветительная деятельность невозможна».

Вынесли резолюцию и разошлись, а совет музея во главе с такими людьми, как П. Н. Серебренников и И. Г. Остроумов, несмотря на «общие условия», продолжал плодотворную просветительную деятельность.

Музей, в собственном значения слова, с каждым годом расширяется и теперь заключает в себе более 80 коллекции и 13 тысяч предметов по зоологии, ботанике, минералогии, палеонтологии, сельскому хозяйству и пр. 3аботы неутомимого председателя совета П. Н. Серебренникова направлены теперь на устройство отделов кустарного и художественного. Значение музея лучше всего видно из числа посетителей.

В 1904 году всех посетителей было 17837, а в 1905 г. - 28122, из них 17695 взрослых.

0громное большинство взрослых составляют крестьяне.

К сожалению, не все посетители держат себя вполне культурно.

Из отчета за 1905 под мы видим, что «аквариум пришлось перенести подальше», т. к. «в него бросали окурки, ловили рыб руками, а одна барышня положила в него для чего-то муфту». Черепаху замучили до смерти.

«Во время многолюдных осенних митингов сильно пострадали карты и картограммы, висящие в зале, а часть их оборвана и исчезла».

В этих «подвигах» меньше всего можно заподозрить простых крестьян, которые очень любят свой музей и относятся к нему бережно.

Со своей стороны совет прежде всего думает о крестьянах. Им он отдает каталоги музея бесплатно; вход же свободный и бесплатный для всех вообще посетителей.

Хорошее этоучреждение пермский музей; в нем чувствуется большое будущее; он несомненно сделается «собранием идей», ане только достопримечательных предметов; он сделается рабочим и крестьянским университетом, он объединитвсе: культурных работников Перми, он будет частицей той созидающей силы, которая разрушает зло.

Мне было как-то особенно приятно прочитать доклад о кооперативном движении в зале этого музея, и мне особенно дорого было сочувствие, которое я встретил при этом со стороны доктора П. Н. Серебренникова.

П. Н. Серебренникова знает и любит не только вся Пермь, но, мож но сказать, весь Пермский край. По своим политическим убеждениям он - кадет, и притом не «левый», не «правый», а просто кадет, считающий свою партию «святой», так как она хочет, чтобы «все совершилось по законам выработанным всем народом».

Мне в нем дороги не его политические убеждения, а его культурно-просветительная деятельность, пробивающаяся через все внешние препятствия.

Свою жизнь, свою душу он вложил не только во врачебную практику, не только в научно-промышленный музей, но в «Рождество-Богородицкое попечительство», где ему пришлось действовать в обществе правоверных священников.

Его упрекали, над ним издевались за то, что он «связался с попами» и просвещал народ «постным маслом», но он, оставаясь верным себеи своим идеалам, продолжал работать в «Рождество-Богородицком попечительстве», и ему не приходится стыдиться результатов своей работы.



БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ И ВЗАИМОПОМОЩЬ

Творить благо и любить человека! Что казалось бы лучше этого? Амежду тем в словах «благотворительность» и «филантропия», т. е. человеколюбие, звучит что-то отталкивающее, противное.

С «благотворительностью» и «филантропией» для нас связывается представление о тщеславии, лицемерии, ханжестве, притворстве вообще, всех проявлениях лжи. Вспоминаются толстосумы, благотворящие «для получения орденов и концессий, «зловещие старухи», измывающиеся над сиротами, которые имеют несчастье пользоваться их «благодеяниями», вспоминаются «поучительные» картинки, на которых нарядные девочки подают милостыню уличным нищенкам и т.д. Нам понятно, что пролетарии, готовые лучше умереть с голоду, чем принять милостыню из рук иного филантропа..

Характерно, что внесение в программу российское соц.-дем. партии требования фонда для культурных и благотворительных нужд сельских обществ» вызвало резкий протест одного из видных пролетариев.

- Очень возможно, - писал он, - что составители проекта (программы соц.-дем. партии) словом «благотворительность» хотели определись что-нибудь невинное или даже хорошее. Но само это слово противно и оскорбляет ухо каждого демократа, и потому его не следовало употреблять. Ни один демократ не может вести политику благотворительности. Благотворительность надо оставить старым барыням, нуждающимся в лестнице, покоторой их грешным душам было бы легче взобраться на небо.

В таком направлении шли мои думы, когда П. Н. Серебренников повел меня показывать женскую церковно-приходскую школу, устроенную пермским рождество-богородицким попечительством. Это приходское попечительство - учреждение благотворительное, и я шел с предубеждением. Но впечатление от школы было таково, что мое предубеждение невольно рассеялось.

Изящное двухэтажное здание с хорошим садом. Обширные высокие классы, залитые светом. В них нет ничего «казенного», но в них много домашнего уюта. Особенно приветливо выглядит ремесленный класс с цветами и растениями на окнах.

Совет попечительства, в котором руководящая роль до последнего времени принадлежала П. Н. Серебренникову, при постройке школы особенно заботился о свете, простоте и красоте, так как знал, что ее будут посещать дети бедняков, живущих в сырых и темных подвалах и углах.

Дети в школе обучаются бесплатно и бесплатно же получают учебники, классные принадлежности, платье, обувь, чай с хлебом. На лето дети уезжают «на дачу» в детскую колонию, устроенную в здоровой и красивой местности близ Перми.

Устройством этой удивительной церковно-приходской школы для девочек попечительство надеется «вывести их из власти тьмы и дать возможность в будущем самим вести борьбу с бедностью» и «способствовать открытию множества, так сказать, домашних школ в тех семьях, где выучившиеся в школе дети будут потом матерями».

«В нашем приходе, - говорит один из отчетов попечительства, —не должно быть ни одного неграмотного прихожанина».

Устраивая школу, попечительство стремится не только «сделать человека лучшим работником, но и работника сделать лучшим человеком».

Своим девизом оно выбирает известное положение, что «все, кто родились людьми, должны быть воспитаны во всем том, что человечно».

Если постановка обучения в школе так же хороша, как обстановка, в которой оно происходит, то попечительство способствует осуществлению своего девиза. Но так ли это? - я судить не могу: я был в школе во время каникул и не видел ни учителей, ни учениц.

Из отчетов несомненно ясно, что ремесленный класс преуспевает и развивается.

Развивается и народная столовая, устроенная богородицким попечительством.

Учреждения попечительства созданы не столько благотворительностью, сколько трудом интеллигентного работника, оттого в них много жизни и мало лжи; но ложь все-таки есть.

В отчете за 1895 год помещены льстивые благодарности некоторым высокопоставленным благотворителям, в том числе «Его Высокопревосходительству г-ну обер-прокурору св. синода статс-секретарю К. П. Победоносцеву», приславшему 100 р. При чтении этих благодарностей невольно коробит.

Я уверен, что П. Н. Серебренников, как председатель совета попечительства, санкционировал эти благодарности, в надежде обеспечить себе известную свободу действия при организации школы, но лесть всегда остается лестью, следовательно,ложью.

В конце концов, Серебренникову все же пришлось уйти из совета.

Почему вы ушли, почему вы оставили дело, которое создано вами и которое вы любите так горячо? - спросил я Павла Николаевича, читая на стене превосходной аудитории богородицкой школы «прощальный адрес», поднесенный ему членами попечительства.

Длинная история, не стоит рассказывать, - ответил он.

Я заметил, как дрогнул его голос, и я понял, что ему пришлось уйти и пришлось уйти потому, что он был деятелем, а не «благотворителем».


МОТОВИЛИХА

Большинству читателей Мотовилиха хорошо известна из газетных телеграмм, которые поразительно часто сообщают о ней как месте всевозможных убийств и грабежей, то с «бомбами», то с «браунингами»; многие знают Мотовилиху и как место, где производятся на казенный счет и для казенных надобностей огромные орудия массового истребления. Для ковки пушек в Мотовилихе сооружен колоссальный молот, заслуживающий названия «царя-молота». Одно время он был, кажется, самым большим во всем мире, и я впервые прочел о нем, как о технической достопримечательности, в одном из номеров немецкого социал-демократического журнала за 1890 год.

Молот весит 3100 пуд и при действии верхнего пара оказывает давление в 10 000 пудов, которым он размягчает стальные брусья и выковывает из них гигантские пушки.

Наковальня весит 40 000 пуд, и в фундамент, на котором она стоит, заложены каменные глыбы в 1500 пуд каждая.

Редкие, глухие удары этого парового молота потрясают почву и слышны, говорят, далеко за пределами завода. Я этих ударов не слыхал, так как еще за две недели до моего прихода «царь-молот» забастовал, быть может, обидевшись, что его создания - гигантские пушки - оказались-таки мало чувствительными для японских броненосцев.

В кузнечно-молотовом цехе царили тишина и запустение.

Сумрачно висела над наковальней стальная глыба молота, и все сооружение почему-то показалось мне похожим на какое-то орудие казни, на какую-то русскую гильотину, которая не отрезывает, а расплющивает головы преступников.

В голове русского человека, в голове, куда ежедневно, как гвозди, мучительно забиваются краткие сообщения о приведение в исполнение смертных приговоров, так многое теперь ассоциируется с исполнителями и орудиями казни.

С каким бы, вероятно, удовольствием пермский губернатор коллежский советник Болотов положил под этот молот бывшего мотовилихинского мастерового, ныне обер-экспроприатора Лбова!

- Отчего же молот не работает? - спросил я единственного рабочего, что-то вяло прибиравшего в обширном здании кузнечно-молотового цеха.

- Заказов, говорят, нет. Не до пушек теперь.

- А много рабочих занято было при молоте?

- 29 человек.

- Где же они? Рассчитаны?

- Да, рассчитаны.

- Чем же они живут?

- Чем-нибудь да живут,

И я почему-то вспомнил разговор с одним из мотовилихинских служащих, который в самых розовых красках рисовал мне условия труда на мотовилихинском заводе: 8-часовой рабочий день, высокие расценки, выдача заработной платы каждые 10 дней и пр.

- Но ведь производство сильно сокращено и часть рабочих рассчитана, - тем же каково?

- Тем еще лучше. Они живут припеваючи. Из них многие вошли в шайку экспроприаторов и получают хорошие деньги.

Сначала здешние богачи не давали, а теперь как увидели, что дело пошло всерьез, стали давать. Слишком много с них, впрочем, не требуют, а так... в ряде умеренного прогрессивного подоходного налога. Кто дал, тот уже спокоен: знает, что не тронут. Мазурики-экспроприаторы, а слово держат.

Своим «чудом-молотом» в Мотовилихе не интересуются ни служащие, ни рабочие. Другое дело — экспроприация и бомба: это у всех на уме и на языке.

Отправляясь в Мотовилиху, я запасся рекомендациями не к экспроприаторам. , а к мирнообновленцам.

Один из этих мирнообновленцев, познакомившись с моими «кооперативными взглядами» выразил пожелание, чтобы я прочел в Мотовилихе лекцию, но другой мирнообновленец выразил опасение, как бы этой лекцией не воспользовались бомбисты и не устроили какого-нибудь покушения.

- Здесь творится что-то прямо невозможное: дня не проходит без взрыва, грабежа или убийства, - пояснил он, видя мое изумленное лицо.

Даже заводской мальчуган, с которым я встретился при осмотре завода, без всякого с моей стороны повода начал мне рассказывать о взрывах бомб и выстрелах браунингов.

- Вона намеднясь недалече от нас, - рассказывал он, - бомба в доме разорвалась. Хозяина-то не было, а хозяйка с грудным младенцем дома оставалась. Когда взорвало бомбу-то, и вокруг них как ножом все обрезало, а они невредимы остались, хотя бы царапина... Господь Бог, видно, спас.

- За что же к ним бомбу бросили?

- Да, може, хозяин-то не захотел в их шайку войти, вот и бросили.

- Ну, а полиция-то старается, ловит?

- Как же не ловить, многих ловят, почитай кажинный день хватают и сажают...

- Что же: многих схватили из тех, что бомбы бросают да убивают?

- Нет, этих где же схватить?! Этих не хватают, невинных больше берут.

Мальчик говорит это совершенно серьезно, не подозревая, какая злая ирония таилась в его словах.

Пермская полиция во главе с губернатором Болотовым несомненно очень «старается». Губернатор сам, как читателям известно из телеграмм официозного агентства, руководит ловлей грабителей, но ловят ли при этом настоящих грабителей - вот вопрос, на который я не решусь ответить слишком решительно.

Но, предположим, что коллежский советник Болотов ловит только виновных и ловит успешно...

Можно ли думать, что ему удастся выловить «экпроприацию», уничтожить всю эту вакханалию убийств и грабежей.

Нет, этого думать нельзя, так как г. Болотов, подобно большинству русских губернаторов, боится мирных союзов, собраний, лекций, боится культурной работы, которая одна только может уничтожить эпидемию грабежей и убийств.

Как начальник губернии, обличенный «усиленной» и «чрезвычайной» властью, г. Болотов считает себя обязанным направлять вою жизнь своей губернии, регулировать не только поступки, но и помышления всех своих подчиненных, которыми он считает не только исправников, но и всех постоянных и временных жителей Пермской губернии.

Губерния эта очень «трудная», с очень разнообразным составом населения, желающего свободно думать и работать, желающего свободно жить.

Справиться с этим населением г. Болотов, разумеется, не может, поэтому он пытается затормозить жизнь, и ему до известной степени удается поставить преграды нормальному, мирному развитию, но тем беспомощнее он против всевозможных эксцессов.

Творческая деятельность и разумная радость страдают от этой «чрезвычайной» власти, но разрушение и полный разгул смеются над ней.

Сумрачны лица пермских культурных работников. Они не опускают руки, но болью сжимаются их сердца, когда они видят, что большая часть их усилий, не достигая цели, гибнет под ударами чрезвычайных запрещений.

Веселы лица гуляк, которым «жизнь в копейку» и «море по колено». Они пируют. Характерно, что гуляки, с которыми мне приходилось сталкиваться в Пермской губернии, вместо «пропивать» обыкновенно говорят «пропировать».

Из Мотовилихи я ехал в Пермь на пароходе с веселой компанией, предвкушавшей пермское «пиршество».

«Героем» был здоровый парень в красной феске и каких-то особенных лакированных сапогах с кисточками по бокам. Около него в качестве шута пресмыкался старичок в грязном нанковом сюртуке. Парень гонялся за старичком, старичок взвизгивал, и вся компания гоготала. По окончании дивертисмента старичок подсел ко мне и почему-то сразу заговорил о «шалостях» мотовилихинских мастеровых.

Что, небось, теперь наша Мотовилиха на весь свет гремит! Прежде только пушки делали, а теперь идею делают. Молодцы - ребята, только шутники. Всем, говорят, надо поровну, если я сегодня напирую на двадцать целковых, а ты наработаешь на три целковых, поровну никак невозможно, а пируй сколько кто может.

- Ну ты, философ, - крикнул ему герой компании, позвякивая деньгами в кармане своих шароваров, - где тебе на двадцать целковых напировать, смотри и после целкового под стол нырнешь... А теперича прича-а-ливай. Золотая рота, стройся!

вернуться в каталог