Дом Пастернака. «КАКАЯ ДРЕВНЯЯ ЗЕМЛЯ…»: история Прикамья в источниках 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

«КАКАЯ ДРЕВНЯЯ ЗЕМЛЯ…»: история Прикамья в источниках 18-19 вв.


Смышляев Д. Из прошлого. О старых временах и людях.

Из издания: Сборник статей о Пермской губернии Д. Смышляева. Издание автора. Пермь. Типолитография губернского правления. 1891 г.


109

I.

«Лета от сотворения миpa 7231, от воплощения же Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа 1723, по открытии в здешних местах медных руд начат строить медеплавильный завод, по именному повелению Великого Государя Императора Петра I, бывшим в Екатеринбурге главным Сибирских заводов правителем генерал-лейтенантом и кавалером Вильгельмом Ивановичем Дегениным. Прежде того, на сем месте был лес почти никем не обитаем, в котором тогда нередко укрывались разбойники, которые


110

производили различные грабежи как плывущим то вниз, то вверх по р. Каме, так и подле оной путешествующим, а хотя и была деревня-однодворка, господ Строгановых, называемая Брюшинкиной, то оная отстояла от речки Ягошихи более версты, где ныне строится прочное строение казенное»*).

Так начинает свою «Летопись Пермского Петропавловского собора» иepeй Сапожников. «Самым старинным, селением, на сем месте (города Перми) — говорит анонимный автор «Историко-географического описания Пермской губернии» была баронов Строгановых деревня Брюханова, при которой, по открытии в здешних местах медных руд, построен на Ягошихе медеплавильный завод в 1723 году». Из этих двух известий видно, что деревня Брюханова или Брюшинкина существовала еще до 1723 года и что она находилась в расстоянии «от устья речки Ягошихи более версты, где в 1788 году строилось прочное строениe казенное», то есть на той плоской возвышенности, где стоит теперь Петропавловский собор, но далее его, к юго-востоку, в части города, исстари и доныне известной под названием Разгуляя. В 1724 году заложена для завода деревянная церковь во имя апостолов Петра и Павла, а в 1757 начата постройкою, взамен ее, каменная. Это нынешний Петропавловский собор — свидетель основания Перми, у подножия которого, почти через сто лет по открытии города, приютилась и начальная станция Уральской горнозаводской железной дороги.

Ягошихинский завод пожалован был в 1757 году Императрицею Елизаветою графу Михаилу Илларионовичу Воронцову, уступившему его брату Роману Илларионовичу, который и владел им до 1780 г., когда завод снова был взят в казну.

Вознамерившись учредить Пермское наместничество, Императрица Екатерина II повелела в 1778 году казанскому губернатору, князю Платону Михайловичу Мещерскому отправиться в Соликамск для исследования местности и выбора пункта для устройства губернского города. Мещерский прибыл в Соликамск 28-го августа того же года, осмотрел его и затем посетил Чер-

*) Памятная книжка Пермской губернии на 1863 год, стр. 16.


111

дынь, Обвинск, Кунгур и некоторые другие поселения по сю сторону Урала. Его сопровождала большая свита из чиновных лиц и соликамских старожилов, избранных, по его распоряжению, соликамским воеводою Николаем Григорьевичем Арбузовым депутатами. Последние, для верности показаний, при осмотре каждой местности, были приводимы к присяге. Князь и воевода держали с, ними совет, и вместе подписывали изложенные на бумаге соображения. По возвращении князя Мещерского в Соликамск, в том же году, были собраны тягловые люди и богатые собственники, с которыми велись продолжительные рассуждения о предполагаемом наместничестве. Окончательное мнение Мещерского осталось тогда неизвестным.

В мае 1780 года прибыл в Соликамск, для устроения наместничества, генерал-поручик Евгений Петрович Кашкин, определенный на должность пермского генерал-губернатора следующим Высочайшим указом: «Предполагая в будущем 1781 г. устроить Пермское наместничество, по образу, в учреждениях Наших 7 ноября 1775 года предназначенному, повелеваем Нашему генерал-поручику Евгению Кашкину, определенному в должность генерал-губернатора пермского, объехать места, назначенный к составлению сего наместничества и по данному от Нас примерному расписанию удобность разделения его на две области — Пермскую и Екатеринбургскую и оных на уезды — на месте освидетельствовать; как о сем, так равно и какие вновь города, для приписания к ним уездов, назначить нужно будет — Нам самолично представить».

Кашкин тотчас же отправился из Соликамска, с выборными из старожилов этого города, в Ягошихинский завод. Он остановился там в заводском доме, на горе, у Петропавловской церкви, где летом управитель Ягошихинского завода и помещалась заводская контора. К существовавшим деревянным зданиям сделали наскоро пристройки. Несколько домов начали строить вновь. Селение заводских мастеровых находилось тогда в вышеупомянутом Разгуляе и простиралось до ручья Стикса, отделяющего ныне город от Нового кладбища. Остальная местность, занимаемая ныне городом, была покрыта вековым лесом. В нем сделали просеки


112

для дорог: в Сибирь — на Кунгур, в Poccию — на Оханск. Лес начал редеть, на месте его вырастали городские дома. В общей деятельности по устройству нового города пришлось принять непосредственное участие и соликамским депутатам: их заставили таскать камни, возить бревна. Все лето 1780 года прошло в постройках. Выстроены были, между прочим, большой дом для губернатора, с флигелями, службами, птичником и даже зверинцем, выходивший фасом на площадь пред церковью*). Недалеко от церкви построена гауптвахта. Под горою, на низменном берегу Камы, существовал рынок (именовавшийся впоследствии Нижним, в отличие от возникшего позже Верхнего), с деревянными лавками, похожими на будки, окружавшими неизвестно кем и когда выстроенную часовню. В логу, к речке Ягошихе, расположены были заводские здания. Устроив наскоро, что было можно на первый раз, Кашкин отправился осенью в Петербург, по вновь проложенному тракту на Оханск. 16 ноября 1780 года последовал на его имя новый Высочайший указ, следующего содержания:

«Господин генерал-поручик Кашкин. Уважая выгодность положения Ягошихинского завода и способность места сего для учрежденья в нем губернского города, Мы повелели Нашему действительному тайному советнику и генералу-прокурору князю Вяземскому согласиться с владельцами того завода об уступке оного в казну, коя весьма не малый на нем долг имеет, и как от некоторых в том заводе участников объявлено уже полное на то согласие, то Мы чрез cиe предписываем вам город губернский для Пермского наместничества назначить в сем месте, наименовав оный город: Пермь, и вследствие того, в нем основать уже все строенья, кои, на первое время и особливо при случае открытия управления по учреждениям Нашим, нужны будут для помещения присутственных мест. Пребываем впрочем к вам благосклонны».

«Екатерина».

В конце 1780 года Кашкин возвратился из Петербурга в Пермь, состоявшую тогда из нескольких де

*) Дом этот сгорел 14 сентября 1842 г.


113

сятков новых домов и старых строений Ягошихинского завода. С ним прибыли губернатор, генерал-майор Иван Варфоломеевич Ламб и много чиновников, для занятия мест в разных управлениях. Все новые дома были заняты приезжими.

27 января 1781 года последовал Высочайший указ Правительствующему Сенату об учреждение Пермского наместничества, такого содержания:

«Всемилостивейние повелеваем Наниему генералу-поручику правящему должность генерал-губернатора пермского и тобольского Кашкину, по изданным от Нас, в 7-й день ноября 1775 года, учреждениям для управления губерний империи Нашей, в будущем октябре сего года, равномерно исполнить и в Пермской губернии, составя cиe новое наместничество, в рассуждении пространства его, из двух областей или провинций, то есть Пермской и Екатеринбургской, в числе шестнадцати уездов, из коих к пepвой принадлежать будут: Пермский, Кунгурский, Соликамский, Чердынский, Обвинский, Оханский, Осинский и Красноуфимский, а к Екатеринбургской уезды: Екатеринбургский, Челябинский, Шадринский, Далматовский, Камышловский, Ирбитский, Верхотурский и Алапаевский. Вследствие чего в тех местах, по коим названы уезды, учредить города, а в прочем, назначение границ сего наместничества с прикосновенными ему, представляем на соглашение генералов-губернаторов, правящих ту должность, и губернаторов, о котором, так как, по числу душ сколько куда приписано или к другим отчислено будет, имеют они донести Нашему сенату».

«Екатерина».

Февраля 7-го того же года, Правительствующий Сенат, указом на имя Кашкина, предписал следующее:

«По именному Ее Императорского Величества указу, данному сенату прошедшего января 27-го дня сего 1781 года, за собственноручным Ее Величества подписом, касательно до исполнения в Пермской губернии, по изданным в 7-й день ноября 1775 года учреждениям для управления губерний, и о составлении оной из шестнадцати прописанных в том указе уездов, правитель­ствующей сенат приказали: 1-е, с помянутого данного


114

сенату именного Ее Императорского Величества указа, послать точную копию, и посылается к вам господину генералу-поручику и кавалеру, предписав, дабы вы к открытию Пермского наместничества произвели во всем сходственное с Высочайшим Ее Величества повелением распоряжение и, по исполнении, уведомили сенат, а как Пермское наместничество Ее Императорское Величество повелеть соизволила составить из разных уездов, предоставляя назначение границ сего наместничества с прикосновенными ему, на соглашение генерал-губернаторов и правящих ту должность и губернаторов, то о сем для исполнения дать, и дано, знать володомирскому, тамбовскому и пензенскому генералу-губернатору, генералу-аншефу, сенатору и кавалеру графу Роману Илларионовичу Воронцову, действительному тайному советнику, ярославскому и вологодскому генералу-губернатору, сенатору и кавалеру Алексею Петровичу Мельгунову, правящим должность генерал-губернаторов: генералу-поручику сенатору и кавалеру Алексею Алексеевичу Ступишину и господину генералу-поручику и кавалеру князю Мещерскому, также господину генералу-поручику, оренбургскому губернатору и кавалеру Рейнсдорпу и правящему должность тобольского губернатора господину обер-штер кригс-комисару Осипову, с тем чтобы как о назначении границ, так и о числе душ, сколько куда приписано и отчислено будет, донесли сенату. 2-е. Для снабжения Пермского наместничества достаточным числом экземпляров изданного для управления губерний учреждения и законами, также списанными с законов и указов копиями, послать к вам господину генералу-поручику и кавалеру — учреждении тысячу двести экземпляров и по одному экземпляру списанных копий с законов и указов, присовокупя при том хранящихся при сенате напечатанных законов, сколько по числу правительств принадлежат; а при показанном учреждении наместничества, имеете вы, господин генерал-поручик и кавалер, распорядить еще следующее, а именно: 3-е, имеющаяся, при губернских провинциальных и городовых канцеляриях, в архивах дела разделить погодно и по родам дел, то есть, интересные, следственные, криминальные или уголовные, гражданские или судные, и сде-


115

лать, по таковому разделу, верные описи и отдать оные по тем описям, по свойству каждого нового присутственного места, для будущего верного сохранения, и для того иметь при каждом присутственном месте покои для архивов, безопасные от огня и другого повреждения, а как учреждаются вновь города и к оным причисляются уезды, то из старых дел, по вышеописанному порядку разделения, сделать еще таковое ж разделение по селениям, и отдать в новые города дела, принадлежащие по новому разделению уездов. 4-е. Имеющимся в канцеляриях нерешенным и текущим делам сочинить тако ж верные описи погодно и по родам дел, со изъяснением, зачем оные не решены, и отдать по свойству каждого нового присутственного места, для немедленного производства и законного решения, а именно: 5-е, из воеводских канцелярий, по разделу оных между уездным судом и нижнею расправою, где оная имеется, и уездным казначеем, — в первые места, все следственные не до интересу Императорского Величества касающиеся, все уголовные и гражданские, по свойству каждого места; уездному казначею — все до ревизии, до рекрутских наборов, до откупов, до сборов Императорского Величества, до недоимок, до казенных взысканий и до чего казенного касательные. Общие законы и указы отдать в уездный суд; касающиеся до сборов законы и указы отдать в казначейство, а чего по сему не достанет, тако же и нижнюю расправу, снабдить особыми экземплярами из посылаемых от сената, от которого и всем нижним земским судам доставляются принадлежащие до их сведения законы и указы, а особливо о беглецах. 6-е. Наличную денежную казну всякого сбора, с приходными и расходными книгами того года, отдать уездному казначею по счету и с надлежащим при сменах порядком. 7-е. От провинциальных канцелярий, где оные обращаются в уездное или областное или наместническое правление, отдать по описи нерешенные и текущие дела, собственно для своего уезда принадлежащие, как следственные так и уголовные и гражданские, в новый уездный суд, или в нижнюю расправу того уезда; дела, вступившие по апелляции из городовых канцелярий прежней провинции или касающиеся до прежних ее уез-


116

дов, как следственные и уголовные, так и гражданские, — отослать в верхний земский суд, или в верхнюю расправу, где оная имеется, по свойству департаментов; дела до ревизии прежней провинции, до рекрутских наборов, до государственных сборов и до интересу Императорского Величества, до казенных доимок, до какого-либо казенного взыскания или до казенной экономии, — отослать в казенную палату нового наместничества; дела, касающиеся общего порядка и до исполнения — отослать в наместническое правление; казну уездного сбора отдать уездному казначею, а казну провиниального сбора отослать в казенную палату; законы общиe и особенные отдать в наместническое правление, а палаты, верхние земские суды, губернские магистраты и верхние расправы снабдить оными из посланных от сената. 8-е. От губернской канцелярии отдать, по вышеописанному, дела своего уезда в новый уездный суд, или в нижнюю расправу; дела своей провинции—в верхний земский суд, или в верхнюю расправу, где оная имеется, разделяя оные по департаментам; казну уездную — уездному казначею; собранную с приписных ее уездов порознь, как и привезенную из прежних ее провинций — в казенную палату, а дела вступившие из прежних, ей подчиненных, провинциальных канцелярий — в наместническое правление и в палаты, куда какое следовать будет; а дела, касающиеся до общего порядка и до исполнения — отдать в наместническое правление. 9-е. В делах смешанного рода докладывать наместническому правлению, куда оным определено будет, кaкoe отослать, а ему сделать о том надлежащее распределение. 10-е. О перечневом числе каждого рода нерешенных дел, по каждой прежней канцелярии, от наместнического правления прислать в сенат уведомление. 11-е. Для покупки столов, стульев, сукон, зерцал, часов и прочего, для каждого присутственного места, потребное число денег отпущено будет из казны. 12. Как государственного казначея теперь еще нет, то, по силе учреждений для управления губерний, приказал бы, по 68-й статье об уездных казначеях, представить сенату, как о потребных, в добавочные к прежним, так и о прежде определенных, — могут ли остаться, или по каким обстоятельствам переменить


117

их другими, так же по 121 и 154 статьям сведения о доходах и расходах и уведомления о всех на сверхштатные выдачи полученных указах и ассигнациях — до того времени, пока определен будет государственный казначей — доставлять в экспедицию о государственных доходах и расходах. 13-е. При сем случае Сенат находит нужным упомянуть, что все новые присутственные места, принятием старых дел в свое производство, с самого начала сей новой службы, иметь будут верный способ оказывать свою ревность и усердие Императорскому Величеству и отечеству, не меньше же выбранные члены тому обществу, которым они удостоены к вверенным им судейским местам, а потому и имеете вы, господин генерал-поручик и кавалер, при открытии присутственных мест, изъяснить, сколь нужно, как для службы Императорскому Величеству и отечеству, так и собственно для самых определенных к должностям, рачительное исправление каждым звания своего. 14-е. Как вы, г. генерал-поручик и кавалер, прошедшего января 16 числа представили сенату при рапорте копию с именного Ее Императорского Величества указа, данного вам прошедшего 1780 года ноября 16 дня, за подписанием собственные Ее Величества руки, о назначении вам, во уважение выгодности положения Ягошихинского завода и способности места сего для учреждения в нем губернского города для Пермского наместничества, наименовав оный город Пермь, то ныне, как о сем, так и о том, из каких городов и уездов Пермское наместничество составлено, послать указы во все присутственные места и в губернские правления, а из оных и в подчиненные им места; в московские Сената департаменты и в Святейший Синод сообщить ведения, также и межевую экспедицию уведомить. 15-е. Камере коллегии и главной соляной кон­торе особо предписать, что до того времени, пока управление наместничества по новым учреждениям не установится, должны они все, касающееся доставления, в принадлежащие места и в потребном случае, вина и соли, распоряжение производить так, чтоб в соли и в вине ни малейшего недостатка там не было».

Вследствие этого указа Кашкиным были сделаны надлежащие распоряжения; сначала была открыта Екате-


118

ринбургская область, а затем, Кашкин, ордером губернатору Ламбу, от 18-го сентября 1781 года, предложил произвести выборы в должности губернского и уездных городов Пермской области. Этот ордер и описание выборов уже приведены в другой статье сей книги (стр. 19—22).

Накануне открытия города, в освещенной внутри и снаружи Петропавловской церкви, отправлено вечернее богослужение, во время которого пел хор певчих, выписанный к открытию города из Соликамска: и пробывший в Перми целый год. 18 числа, утром, были торжественно внесены в церковь, во время благовеста к обедне, особо назначенными чиновниками зерцала для присутственных мест и окроплены св. водою. После провозглашения многолетия царствующему дому началась литургия, которую совершал местный иерей Гавриил Сапожников, в сослужении с сельским духовенством, собранным из соседних сел. По окончании литургии на площади пред церковью был отслужен молебен и затем духовенство и чиновники обошли с крестным ходом вокруг новых зданий и направились в дом наместника. Здесь, по совершении молитвы, генерал-губернатор, пред портретом Императрицы, произнес длинную речь, в которой, обращаясь к губернатору и чиновникам, выяснил всю важность строгого исполнения обязанностей, возложенных на них законом. Зерцала, принесенные из церкви и стоявшие пред портретом Государыни, по окончании речи, были вынесены для отправления их в наместническое правление, в сопровождении наместника, губернатора и всех чинов. Раздались пушечная пальба и колокольный звон. Стечение народа было огромное. Когда зерцала были принесены в наместническое правление, совершено было снова молебствие, после которого губернатор Ламб говорил речь. Отсюда, с теми же чиновниками, в сопровождении воинской команды, при колокольном звоне и пальбе из пушек, зерцала были разнесены в надлежащие присутственные места. Крестный ход возвратился в церковь. Наместник, приняв поздравление с открытием города Перми, пригласил всех чиновников, именитых граждан и призванных к торжеству депутатов от уездных городов к столу. На


119

площади было приготовлено угощение для простого народа. Вечером Петропавловская церковь, дома наместника и губернатора, присутственные места и дома жителей, набережная, часовня, были иллюминованы. Среди площади красовался транспарант с вензловым именем Императрицы. В 10 часов вечера в доме наместника был открыт бал, на который приглашены все чиновные и именитые лица. Мужчины были в мундирах и, по тогдашнему обычаю, в напудренных париках, в гусарских сапогах, а дамы в платьях с длинными шлейфами, в башмаках на высоких каблуках. Около церкви было сожжено более тысячи ракет, на берегу Камы горели смоляные бочки, пальба из пушек не прекращалась. На открытии города, на обеде и бале присутствовали местные землевладельцы действ. тайный советник граф Александр Сергеевич и генерал-майор барон Александр Николаевич Строгановы. На другой день был обед и бал у губернатора, на третий — у Строгановых. Во все три дня были выставлены для народа бочки вина*).

Так совершилось торжественное открытие губернского города Перми и Пермского наместничества.

Федор Афанасьевич Прядильщиков в своей «Летописи города Перми», говорит, что «было постановлено 18-е число октября сделать навсегда днем выборов пермского городского головы и других членов думы и магистрата». Если это постановление и существовало, то впоследствии оно не всегда точно исполнялось, ибо из дел видно, что выборы производились и вдругие числа октября и даже в сентябре.

Казенный Ягошихинский медеплавильный завод окончательно прекратил свою деятельность в 1788 г. и закрыт по указу пермского губернского правления городской думе 5 августа 1801 года, на основании Высочайшего повеления, последовавшего на имя графа А. А. Васильева, от 8 июня того же года такого содержания:

*) Дела о торжестве открытия города не сохранилось в архиве, местного губернского правления, хотя оно в описях и значится, и потому привожу сведения об этом событии из заметки г. А. Кашина (Пермск. Губ. Вед. 1864, № 16), который сообщает их со слышанного им от своих деда, бывшего в числе соликамских депутатов, и отца — певчего, выписанного из Соликамска хора.


120

«Граф Алексей Андреевич! Министр внутренних дел представил мне донесение пермского гражданского губернатора тайного советника Модераха и мнение берг-коллегии, от вас представленное, о состоянии казенного Ягошихинского медного завода. Видя из сведений сих, что завод сей, по неимению руд, остается с 1788 года без всякого действия и не может быть более годен для горного производства, повелеваем, согласно представления пермского гражданского губернатора, предоставить оный, со всем принадлежащим к нему строением и землею, в пользу города Перми, в черте коего он находится, для устроения на нем заведений, какие выгоднейшими для городских доходов признаны будут. Пребываем к вам благосклонны.

Александр

Контрассигнировал граф Кочубей».

Сдать Ягошихинский завод с одной стороны и принять с другой было поручено управителю Мотовилихинского завода шихтмейстеру 13 класса Циммерману и городскому старосте Сыропятову, что и было исполнено 18-го октября 1804 года. Поступили в ведение города «плотина, длиною 30 саж.*) от откосу, толщиною 10, вышиною 4 1/2 сажени, а откос каменный от бывшей фабрики, и по всей плотине вешняшный прорез, шириною 3 сажени, с принадлежностями. Амбаров 2 каменных и 3 деревянных и 1 лаборатория на каменном фундаменте. Все ветхое».

11 ноября 1804 года городское общество постановило приговор: «На плотине означенного завода завести строениe пильной мельницы о двух рамах и при ней толчею, а ежели удобность позволит и воды на действие будет достаточно, то сверх того и мукомольную мельницу об одном или дву поставах» вызвать к выстройке оных желающих и буде найдутся, то сдать постройку на подряд; старое негодное строение продать или употребить на дрова для магистрата.

Так как предположенные постройки не состоялись, то 16-го января 1806 года плотина сдана в аренду на

*) Герман показывает длину ее в 40 саж. См. «Сочинения о Сибирских рудниках и заводах», Ивана Германа. Спб. 1797—98.


121

12 лет надворному советнику Федору Христофоровичу Гралю и титулярному советнику Семену Ивановичу Баранову, без платежа оброку, а буде пожелают продолжать срок аренды, то и еще на 8 лет, с платежем 150 рублей оброку, с тем, чтобы арендаторы устроили на свой счет предположенные в 1804 году обществом заведения, или что другое. В 1811 году, 26 мая, пензенский 2-й гильдии купец Федор Иванович Котельников взял от Граля и Баранова в содержание выстроенные ими «пильную о дву рамах, крупчатку (т. е. круподерку) и мукомольную мельницу».

Что было дальние с помянутыми заведениями, мне неизвестно; я помню их перед пожаром 1842 года уже стоявшими без действия; затем в пожар этот они сгорели и в начале пятидесятых годов остатками плотины воспользовался, для устройства душей, бывший председатель казенной палаты Василий Евграфович Вердеревской, введший тогда в моду лечение холодною водою: пермские старцы, несколько лет сряду, искали под ягошихнскими душами возврата утраченной бодрости; особенно усердным последователем Вердеревского был губернатор Илья Иванович Огарев. Когда мода на гидропатию прошла, пермский мещанин Рябинин устроил на том месте торговые бани, существующие и поныне.

Дома заводских жителей были расположены в узком овраге, чрез который протекает Ягошиха, по склонам его, по обе стороны пруда и частью на левом берегу реки, на горе, где и по настоящее время сохранила прежнее название «Заводская площадь», а часть города, к ней прилежащая, зовется в народе, по-старому, «Разгуляем», и за р. Ягошихою, по берегу Камы, по обе стороны бывшего Соликамского тракта. Последние, по Высочайше утвержденному 21 марта 1823 года плану города, назначены были к сносу, и потому исправлять их не дозволялось; но они продолжали доживать свой век до самого пожара 1842 года, в который сгорели. Жили в них, в последнее время их существования, преимущественно рыбаки, калачницы, пельменницы, торговавшие продуктами своего ремесла на бывшем заводском рынке, на площади у берега Камы, под Петропавловским собором. Я помню еще эти


122

почерневшие, покосившиеся во все стороны домики, уныло смотревшие на пролегавшую среди их дорогу, и конечно никому из мирных обитателей их и во сне не снилось, что чрез сорок—пятьдесят лет тут будет пролегать иная дорога, по которой будут ездить не на конях с звенящим под дугою колокольцем, а на сказочном чудище, оглашающем окрестность резким свистом Змея-Горыныча, у которого изо рта дым валит, из ушей искры сыплются.

Площадь на берегу Камы, на низине под Петропавловским собором, служила, во время существования Ягошихинского завода, рынком. Это назначение она исполняла и в первое время по открытии Перми. По первому, Высочайше конфирмованному 16 января 1784 года, плану города назначено было строить на ней «лавки гостиного двора»; но затем последовало новое распоряжение, изложенное в указе Правительствующего Сената 27-го ноября 1797 года, коим «повелено отныне нигде гостиных дворов вовсе не строить и чтобы лавки, нужные для торговли, были в домах». Тогда купец Попов просил разрешить ему построить на означенной площади «каменные амбары». Его примеру последовали и другие торговые люди и 30 августа 1798 г. состоялся приговор общества, вследствие коего разрешена постройка амбаров Попову, Пономареву, Калашникову, Любимову, Копылову, Белых и Ипанову, «с выдачею им на владение планов и фасадов, при данной» (указ губернского правления городской думе 29 марта 1799 г., № 5163). Из «Историко-географического описания Пермской губернии» видно, что в 1798 и 1799 гг. на означенной площади были выстроены деревянные лавки, а в 1799 на берегу Камы, вблизи гостиного двора *), «каменные амбары», существующие и поныне и принадлежащие гг. Каменским, Киселевым и Любимовым. В 1802 году все деревянные лавки на Нижнем рынке были сломаны, ибо в то время построен был уже доныне существующей против театра каменный гостиный двор; оставлена только каменная часовня, как памятник Ягошихинского завода.

По открытии города был устроен, кроме старого заводского, другой рынок, на нынешней Театральной

*) Т. е. тех же деревянных лавок


123

площади, и для отличия, первый получил название Нижнего, а второй Верхнего. Последний в 1798 году был переведен на площадь, где теперь находится Черный рынок, но вследствие ходатайства общества был возвращен, но распоряжение губернатора Модераха от 26 сентября 1805 года, на прежнее место. С 3-го июня 1823 года велено было перевести его снова на Черный рынок, «где были мясные лавки» 1), а освобожденная от строений площадь обсажена липами в два ряда и обнесена кругом перилами и тротуарами, с площадками по четырем углам, на которых устроены скамейки для отдыха гуляющих. Все это, еще прежде пожара 1842 года, неизвестно по каким соображениям, было уничтожено губернатором И. И. Огаревым 2). В 1854 году губернатор П. Н. Клушин распорядился вымостить нынешнюю Театральную площадь шлаком с Мотовилихинского завода, что и исполнено было под наблюдением архитектора Р. О. Карвовского.

При Ягошхинском заводе была заложена в 1724 году деревянная церковь, во имя св. апостол Петра и Павла, в день тезоимениства Петра Великого, и освящена 12 ноября 1726 года. В 1756 году, вместо нее, заложена каменная, с приделом во имя Екатерины Великомученицы, который и освящен 22 ноября 1762, а 23 ноября 1764 года освящен и весь храм. Пред открытием города церковь эта переименована, 12-го августа 1781 года, в соборную. Это нынешний Петропавловский собор. 12 августа 1782 года Императрица Екатерина II прислала в этот собор праздничные облачения на престол и жертвенник и ризы для трех священников и диакона, праздничные, воскресные и траурные. В конце прошлого и начале нынешнего столетия соборным протоиереем служил Гавриил Сапожников, отец известного впоследствии деятеля Михаила Гавриловича Сведомского3). Гавриил составил

1) Поверенный общества Яким Терентьев Шалаевский 30 апреля 1824 г. просил и. д. губернатора оставить рынок на прежнем месте, но ходатайство это не уважено.

2) В 1840-х годах общество снова ходатайствовало, чрез моего отца, о переводе Черного рынка, где была страшная топь, на прежнее место, против нынешнего гостиного двора, но опять безуспешно.

3) У Гавриила было три сына: Михаил, Павел и Александра. Из Сапожниковых они переименованы в Сведомских, по старому обычаю,


124

«Летопись Петропавловского собора», в которой заключаются, между прочим, любопытные сведения о старейшей фамилии обывателей города Перми, Любимовых, которые здесь и привожу:

«В 1730 году, по умножению жителей, произведен второй священник, Кондрад, Афиногенов сын, Любимов, из верхнемуллинских крестьян... В 1760 г. скончался священник Кондрад Афиногенов скоропостижно; погребен противу алтаря каменной церкви. Его же имя да будет благословенно во веки! В 1763 году произведен в священники бывший при оной церкви диаконом, Николай Любимов, сын священника Кондрата Афиногенова... В 1780 году, священник Николай Любимов, в вятской духовной консистории, за венчание неправильных лет брака, лишен священства и велено ему при той же церкви исправлять дьяческую должность... В 1782 году, января 19, бывший священник Николай Любимов, исправлявший дьяческую должность, скончался и погребен между улиц Верхней и Нагорной, на огородах, где было заводское кладбище»*)...

Кстати привожу дальнейшие сведения о Любимовых из других документов. Сын священника Николая Любимова, Алексей, приписанный к кунгурскому мещанскому обществу «из праздно живущих церковников», в 1781 году был прислан в Пермь в числе других кандидатов на выборные должности вновь открытого, но не имевшего обывателей города, баллотировался в бургомистры городового магистрата и получил 2 избирательных и 32 неизбирательных шара. В 1782 году Алексий Николаевич, будучи 29 лет, женился на дочери верхнемуллинского крестьянина Верхоланцева, Матрене, имевшей 31 год; из документов губернского архива видно, что сначала он торговал

во время их учения в духовной семинарии Михаил Гаврилович имел дом на Покровской улице, выходящей на площадь, прилегавшую к Чердынской улице, и принадлежащей ныне Грибелю, и Михайловский винокуренный завод, в Осинском уезде. Последний, по смерти Михаила Гавриловича, перешел во владение к племяннику его, лесничему Александру Павловичу Сведомскому, которого сыновья Павел и Александр — ныне знаменитые художники-живописцы, проживают в Риме.

*) Кажется, это на склоне оврага к Ягошихе, где находится старый дом, в котором много лет жил управлявший удельною конторою князь Петр Иванович Максутов, а теперь помещаются военные склады.


125

пряниками и «извозчичал», то есть занимался сухопутною перевозкою товаров, а позже имел мыловаренный завод. У него были три сына: Александр, Иван и Филипп. В 1807 году Александр с братьями значится, по городским спискам, в числе купцов третьей гильдии, причем отец их, Алексей, упомянут как умерший. За тем, сведений об Александре и Иване не имеется; а Филипп в 1809 году служил городовым старостою, в 1814—17 годах ратманом городового магистрата, а с 1819 года значится, с сыновьями Иваном, Леонтием и Кузьмою, в числе купцов второй гильдии; занимался судоходством и торговал шелковыми, бумажными и «немецкими» товарами. Сын его, Иван, в 1824 году отделился от него и записался в мещане, а с 1825 года значится уже в числе купцов третьей гильдии. Впоследствии он сделал себе обширную известность своею торговою деятельностью, служил не один раз городским головою и был пожалован званием коммерции советника. Известные ныне коммерческие деятели Иван и Михаил Ивановичи Любимовы — его сыновья.

На площади, против Петропавловского собора, были казенные дома, выстроенные в 1780 году, пред открытием города. В 1787 году, как видно из документов, в первом из них помещался генерал-губернатор пермского и тобольского наместничеств, генерал-поручик, лейб-гвардии премьер-майор Евгений Петрович Кашкин, во втором — губернатор пермского наместничества, генерал-майор Илья Васильевич Колтовской, в третьем — комендант города Перми Иван Иванович фон-Будендик. Все эти дома были деревянные, одноэтажные и сгорели в пожар 1841 года. Я помню их хорошо, особенно генерал-губернаторский дом, имевший представительный вид, с двумя павильонами по краям и с возвышенною срединою, где помещался обширный тронный зал в два света*). Дом был окрашен темно-желтою краскою, а пилястры и резные украшения на фасаде — белою. На площади,

*) Генерал-губернаторы представляли собою лицо Государыни, и при торжественных приемах обращались к собравшимся — от ступеней трона. См. любопытные подробности в «Летописи города Перми», Ф. А. Прядильщикова.


126

между этими домами и собором, существовал круглый сквер, засаженный деревьями и называвшийся Александровским; на стороне, противоположной Ягошихе, были первые здания присутственных мест, а ниже городовой магистрат (о постройки его см. выше, стр. 46—48), где в 1870-х годах помещался приют для бедных детей.

Улица, шедшая от генерал-губернаторского дома до нынешней Театральной площади, называлась различно: Петропавловскою, Среднею (вероятно потому, что в первое время были только три параллельные улицы: Торговая, Покровская и между ними Петропавловская) и Дворянскою (конечно потому, что на ней были дома главных чиновников и богатых купцов). В ней было 15 домов, которые в 1787 году принадлежали: вдове полковнице Жолобовой, 1 гильдии софийскому купцу Григорию Ламакину, заводчикам Григорию и Николаю Походяшиным, советнику казенной палаты Федору Грен, советнику наместнического правления Ивану Михайловичу Лихареву, протоиерею Петропавловского собора Антонию Попову, надворной советнице Бредихиной, советнику гражданской палаты Степану Ивановичу Пилюгину, вице-губернатору, директору экономии, генерал-мaйopy Ивану Михайловичу Борноволокову, советникам казенной палаты подполковнику Дмитрию Петровичу Масленикову и коллежскому асессору Андрею Егоровичу Грубер, советнику уголовной палаты Елисею Леонтьевичу Чадину, советнику казенной палаты Гаврилу Прохоровичу Кузьмину, Соликамскому купцу Елисею Саратовскому и коллежскому советнику Михаилу Ильичу Пинюгину. Все эти дома, перешедшие, конечно, впоследствии через много рук, были, исключая дома Чадина, деревянные и сгорели в 1842 году. В начале сороковых годов, в доме, бывшем на месте, где теперь дом, принадлежавший П. Ф. Грамолину, жил Павел Михайлович Иванов, отец нынешнего главного начальника Уральского хребта. На месте, где ныне дом Свешниковой, был большой, одноэтажный деревянный дом, выкрашенный серою краскою, принадлежавший чиновнику Макке. В нем жил сосланный в Пермь князь Долгорукий, до перевода его в Верхотурье, а потом ссыльные же «польские маршалы». Любопытно было бы


127

знать поводы к ссылке князя Долгорукова, сведения о которых могли сохраниться в губернском архиве. Нет сомнения, впрочем, что его привели в Пермь проказы, перешедшие всякие границы терпимости, судя по тому, что он проделывал, уже живши в Перми. Было время, когда Россия была богата «чудодеями». Знатное происхождение или баснословное богатство, иногда то и другое вместе, при известной широте русской натуры, нередко в связи с блестящим образованием, но всегда при недостатке нравственного воспитания, и следовательно руководящих начал для приложения к делу избытка сил и талантов, если таковые имелись — порождали таких «бесноватых», каким был, например, хорошо памятный Москве своими подвигами «Американец» Толстой, отлично обрисованный Репетиловым в «Горе от ума». Таков же был, по рассказам, и князь Долгорукий. Может быть, в ранней молодости моей я его и видал; но наружность его совершенно исчезла из моей памяти; помню только великолепного хохлатого какаду, декламировавшего французские стихи и американскую ворону, которых, для забавы нашей, Долгорукий присылал иногда летом к нам в дом; помню многочисленные рассказы о его комических, или безобразных выходках; повторение этих рассказов слышал я уже в более зрелом возрасте от умершей лет пятнадцать тому назад пермской старожилки, городовой бабки Дарьи Яковлевны Булановой. Любимой забавой его была травля собаками нищих и мужиков, требовавших уплаты за проданный фураж или хозяйственные припасы. Однажды, в летний воскресный день, когда народ шел к обедне в Петропавловский собор, он высадил в окно на улицу свою фаворитку, в райском костюме нашей общей прабабушки. Утонченный гастроном, Долгорукий обладал весьма оригинальными вкусами; особенно излюбленною дичиною для него были жирные обитатели провиантских магазинов — хомяки; и теперь еще жив старичок, который в юности, живя в семинарской бурсе*), промышлял ловлею и

*) Небольшое бревенчатое здание бурсы находилось на том месте, где теперь духовная консистория, но ближе к оврагу Медведке. Оно не сгорело в 1842 году и было сломано, за ветхостью, уже в пятидесятых годах.


128

поставкою на кухню Долгорукого прожорливых зверьков, из которых повар-француз, артист кулинарного искусства, изготовлял различные рагу и фрикасе для опального барина. Когда деяния последнего стали невыносимы и для не особенно взыскательных в то время пермяков, он был переведен на житье в Верхотурье. Долгорукий, впрочем, ограничивал свои безобразия людьми маленькими, или своими крепостными; в обществе же держал себя относительно сносно, был, в хорошую минуту, приятным собеседником, любил картежную игру и водил хлеб-соль с тогдашнею чиновного знатью Перми; на прощанье он однако не выдержал и скормил сановным гостям, за завтраком в паштет своего пуделя.

В 1840 году был сослан в Пермь другой, такойже чудодей, хотя и несколько в сокращенном издании, Александр Дмитриевич Жеребцов, родственник бывшего в то время губернатора И. И. Огарева и пермских помещиков Всеволожских; но о нем мне придется, может быть, сказать несколько слов впоследствии.

Против дома Макке, на другом углу Петропавловской улицы и нынешней Театральной площади, был большой каменный двухэтажный дом советника уголовной палаты Елисея Леонтьевича Падина. Участь этого дома весьма любопытна. Он был отстроен вчерне и покрыт железом, но никогда не был отделан, никогда в нем никто не жил; он остался цел каким-то чудом во время пожара 1842 года, когда кругом его все погорело, был куплен в конце сороковых годов М. Г. Сведомским, затем уступлен им городскому обществу в обмен на дом, принадлежащий теперь почтовой конторе, и наконец, простояв полсотни лет необитаемым, без всякого видимого повода, сломан до основания. Позднее, на арендованном у общества месте его, был выстроен небольшой деревянный домик антрепренером театра Херувимовым, служивши сначала квартирою для актеров, а в последнее время его существования помещавший в себе портерную. Теперь, на месте его, красуется грандиозное здание женской гимназии. Странная участь дома Чадина естественно вызывала толки в народе, суеверие которого соз-


129

дало о нем различные легенды; в доме творились чудеса: слышались как бы выходящие из-под земли стоны, раздавались голоса, необыкновенные звуки, подобные стуку падающих и разбивающихся предметов. В особенности «чудилось» в глухую полночь; в такую пору ^ запоздалый прохожий ускорял шаги, осеняя себя крестным знамением от дьявольского наваждения. Все это объяснялось тем, что дом Чадина избрала своею резиденциею «кикимора», которая, как известно, ничьего сожительства не терпит. Ее даже видели. Это случилось во время пожара 14 сентября 1842 года. Одна набожная старушка рассказывала, что в этот роковой для Перми день, проходя мимо дома, когда уже кругом его все горело, а он продолжал стоять цел и невредим, она собственными глазами видела, как какая-то женщина в белом чепце, высунувшись из слухового окна в крыше, платочком отмахивала от дома огонь соседних зданий. Эта женщина и была кикимора; благодаря ей дом, остававшийся без хозяев и следовательно без всякого призора, не подвергся участи окружавших его зданий. Во время общего переполоха, воображение толпы всегда настроено объяснять естественные явления необыкновенными причинами, действием нечистой силы, и потому ничего нет мудреного, что россказни старухи подействовали на простой народ возбуждающим образом; слова ее передавались с прибавлениями и прикрасами и в конце концов разрослись в легенду с ужасающими и нелепейшими подробностями; разговорам и толкам не было конца; народ собирался толпами, хулил начальство и его действия во время пожара, обвиняя его чуть не в сообщничестве с чертями; к ним же в компанию приплетал и поляков,—словом, трудно было и добраться, что именно представлялось разгоряченной фантазии толпы... Бывший в то время губернатор И. И. Огарев приказал разыскать распространителей нелепых слухов; оказалось, что всему злу корень была вышепомянутая старушка; призвали ее в полицию, допросили,— она и на допросе показала то, что выше рассказано, — вздумали пристращать присягой, она и от присяги не отказалась, говоря, что врать ей незачем, что она уже доживает свой век и греха на душу брать ей не приходится, и что она


130

показала то, что действительно видела. Кончилось дело тем, что продержали ее несколько дней в заключении и выпустили со строгим запретом смущать народ болтовней... Основанием разных нелепых рассказов о доме Чадина служил личный характер покойного владельца, его необыкновенная скупость, жестокое обращение с дворовыми людьми, руками которых не только строился дом, но даже изготовлялся для него кирпич. Скупость побуждала его прибегать даже к весьма зазорным проделкам для приобретения нужных вещей: так, например, он посылал своих дворовых по ночам увозить чугунные могильные плиты с кладбища, которые закладывались потом надписями к низу в печи и в полы в сенях. Отец мой рассказывал, что именно это обстоятельство и ускорило смерть Чадина. Дворовые, не терпевшие барина за дурное с ними обращение, в день его именин, придумали испечь пирог на обломке краденой плиты, обратив его надписью кверху. Проделка эта открылась за званым обедом; гости, не окончив обеда, взялись за шапки, а на хозяина так подействовал неожиданный скандал, что он сильно заболел и вскоре умер. Так отомстили вышедшие из терпения дворовые своему жестокосердому барину. Покойный городовой архитектор Константин Алексеевич Золотавин рассказывал, что, получив по какому-то случаю поручение начальства осмотреть подробно необитаемый дом, он открыл в подвальном этаже его необыкновенной глубины колодезь, назначение которого он объяснить затруднялся. Был ли колодезь этот выкопан Чадиным для каких-либо целей, или это просто была слабо засыпанная и потом от времени провалившаяся горная шахта, каких много было на месте нынешнего города, во время действия Ягошихинского завода? Мне самому привелось открыть такую засыпанную и потом провалившуюся шахту при доме губернской управы. По передаче этого дома от бывшего приказа общественного призрения в ведение земства, в существующем при нем саду был небольшой насыпной холмик, на котором красовалась полусгнившая скамейка. Когда впоследствии, на этом месте, я вздумал устроить беседку и холмик пришлось на половину срезать, то земля посредине провалилась и в образовав-


131

шуюся яму едва не упал один из рабочих. По исследовании яма оказалась значительной глубины; обвал легко объясняется тем, что, вероятно из экономии, при разведении сада, старая шахта была не сплошь заполнена землею, а забита деревом, сверх которого и был насыпан холм; дерево, разумеется, от времени сгнило и когда часть холма была срыта, то остальная земля провалилась. Старые горные работы... вообще подавали повод в прежнее время к таинственным рассказам. Так, например, говорили, что из оврага Медведки проведен под всею Пермью подземный ход, что его устроили, в незапамятные времена, разбойники (действительно имевшие свои притоны в окрестностях нынешнего города еще в прошлом столетии), которые укрывались в нем от поисков и хоронили там награбленное добро*). Этот пресловутый подземный ход, может быть, действительно существует, и даже немудрено, что в нем действительно могли укрываться разбойники, но представляет он собою, конечно, ничто иное как заброшенную заводскую штольню, которая могла быть пробита никак не раньше первой половины прошлого столетия.

Сам Чадин жил в небольшом каменном пристрое к необитаемому дому, на площади. На моей памяти, в этом обветшавшем пристрое проживали разные ремесленники, а в подвале помещалась какая-то «турчанка» с детьми, существовавшая подаяниями.

По утвержденному в 1784 году плану города, назначено было, как сказано выше, строить гостиный двор на Нижнем рынке, т. е. там, где теперь находятся здания Уральской горнозаводской железной дороги; но 2-го декабря 1796 года, городское общество постановило приговор: «просить о построении того гостиного двора на другом месте, а именно, между улицами Вознесен-

*) В делах губернского архива сохранилось много переписок о разбоях в прошлом столетии в окрестностях Ягошихинского завода. Разбои продолжались и по открытии города. Ф. А. Прядилыциков говорит в своей «Летописи»: «Осенью 1788 года Пермь встревожена происшествием: большая компания городских чиновников (в числе их были значительные лица), ночуя на охоте, близь устья р. Курьи, захвачена во время сна разбойниками, ограблена до нага и лишилась одного члена, убитого злодеями в отмщение за сделанный им при обороне безвредный выстрел».


132

скою и Екатерининскою и переулками Кунгурским (Широким переулком) и Красноуфимским (т. е. на нынешней Ямской, а попросту — Сенной площади, где находится здание окружного суда), на порожнем месте, где нынче поставлены на краю города временно обывательские кузницы». 8 декабря того же года, в рапорте губернатору Модераху, было изложено означенное ходатайство с таким дополнением: «касательно же о построения на Черном хлебном рынке, как-то: мясных, рыбных лавок и амбаров, то и оные обязались таковым же приговором постройкою окончить, по изданному плану о том губернского землемера, в том же 1797 году, которое место (нынешний Черный рынок) и начать чисткою производить».

Ходатайство о постройке гостиного двора на теперешней Сенной площади уважено не было и вследствие этого, 22-го мая 1797 года, общество снова постановило приговор, в котором, между прочим, сказано «а как из плана (города) видно, что между улицами Торговой и Петропавловской и промеж переулками Обвинским и Сибирским, место, на котором назначено быть разное каменное строение, яко то генерал губернаторские и губернаторские дома и соборная церковь (т. е. там, где теперь гостиный двор и театр), из которого строения ныне некоторая часть по Высочайшему повелению уничтожена (т. е. постройка его отменена).., то желаем тут устроить каменный гостиный двор, коему быть на том месте весьма прилично, поелику Торговая улица наполнена немалым каменным строением да и впредь уповательно в оной в прибавок быть может; а также в недальном расстоянии присутственные места и Черный хлебный рынок, равно ж и пристань на Каме реке поблизости и каменный городовой магистрат в той же улице состоит» Модерах представил генерал-прокурору князю Куракину: «1) о занятии деревянного генерал-губернаторского дома, для большей в том удобности, под присутственные места и об обращении двух деревянных корпусов, сими местами занимаемых (на стороне Петропавловской площади), в казармы, и 2) о построении гостиного двора на месте, где назначались прежде здания для генерал-губернаторского и гу-


133

бернаторского домов». На представление это последовало Высочайшее соизволение, сообщая о котором городскому голове, Модерах предлагает согласить городское общество, «в минование отягощения жителей, получаемого от постоя, полагаемые под казармы два корпуса присутственных мест, для удобности к житию военнослужителей, на свой счет исправить».

Хотя, затем, в том же 1797году, как было сказано выше, последовало Высочайшее повеление «отныне нигде гостиных дворов не строить и чтоб лавки, нужные для торговли, были в домах», тем не менее ввиду, вероятно, отмены означенного повеления, 2-го сентября 1799 года, Модерах пишет думе: «предлагаю—как по опробованному плану положено там гостиный двор построить весьма обширно, квадратом на четыре стороны, и лавки расположены в два ряда, снаружи и внутри; здешнее ж гражданство такого огромного строения произвесть не в состоянии, то и почитаю я на первый случай достаточным выстроить только один фас и лавки расположить только с одного лица, а позади оных, во внутренности гостиного двора, ежели пожелают, устроить кладовые».

19 августа 1800 года Модерах разрешил строить 60 лавок, а 30 того ж августа купеческое общество постановило приговором: «строить стены вышиною от фундамента 6, а в лавке вышины 31/2 арш., двери в 3, а шириною 4 аршина». В действительности, вследствиe, вероятно, предварительного дозволения, гостиный двор начал строиться несколько ранее официального разрешения и приведенного приговора общества. Это видно из надписи на чугунной доске, вделанной в стену ныне существующего здания, обращенную к театру. Надпись эта гласит следующее:

«По Высочайше опробованному плану, старанием его превосходительства пермского гражданского господина губернатора и разных орденов кавалера Карла Федоровича Модераха, в первых начался сей гостиной двор строить пермским купцом и бургомистром Иваном Романовым сыном, Жмаевым, мая в 15 день 1800 года».

Купцы строили лавки каждый своим коштом и на владение ими, надобно полагать, получали данные, как


134

о том свидетельствуют сохранившиеся в городском архиве залоговые свидетельства на 11 лавок, принадлежавших Жмаеву.

Строитель их, Иван Романович Жмаев, происходивши из тамбовских граждан, родился (как видно из ревизских сказок 1795 года) в 1743 году. С 1794 г. он переселился из Тамбова в Пермскую губернию, поступив на службу управляющим Невьянскими заводами Петра Саввича Яковлева. Имя его в первый раз упоминается в числе купцов 2 гильдии города Перми в 1796 году, при чем присовокуплено, что у него две дочери: Авдотья, 25 лет, замужем с 1786 года за драгунским капитаном Доремидонтом Ивановичем Суховым, и Марья, 16 лет. Марья Ивановна впоследствии вышла замуж за пермского казначея Дмитрия Васильевича Дягилева, родоначальника пермских помещиков Дягилевых.

На трехлетие с 1799 года Иван Романович был избран в должность первого бургомистра, а в 1802—1805 годах служил городским головою. В 1803 г., по представлению Модераха, получил Высочайшее благоволение, а вслед за тем был пожалован чином коллежского асессора. Сохранились два живописных портрета Жмаева: один в семействе Дягилевых, а другой в духовной семинарии, получившей его в дар в 1821 году от архиепископа Иустина, на память о значительных пожертвованиях Жмаева в пользу семинарии.

Любопытна черта простоты нравов и юридических порядков старого времени. За три дня до смерти, 17 марта 1807 г., Жмаев написал зятю и дочери с их детьми, «Ванюшей и Танюшей», письмо, которым предоставляет право наследства после себя Марье Ивановне. Это простое, за его единоличною подписью, письмо было утверждено пермскою палатою гражданского суда, в качестве духовного завещания и Марье Ивановне Дягилевой предоставлены права на владение всем имуществом отца ее*).

Кроме 11 лавок гостиного двора, Жмаеву принадлежали каменные здания, занимавшие всю западную сто-

*) Это письмо я имел на время от покойного Павла Дмитриевича Дягилева, в числе других его фамильных документов.


135

рону нынешней Театральной площади и часть Петропавловской и Торговой улиц. На углу Петропавловской улицы и площади был большой одноэтажный дом, в котором жил сам владелец; к нему примыкали, спускаясь по площади в направлении к Каме, 15 соляных лавок и амбаров, а на противоположном углу, по Торговой улице, завершал линию зданий небольшой каменный двухэтажный дом (теперь пустое место) с мезонином. Так как место, занимаемое этим домом, было сырое, то стены дали трещины и он был сломан незадолго до пожара 1842 года. По Петропавловской улице был небольшой флигель, в котором до пожара жил чиновник особых поручений казенной палаты Николай Иванович Ильин, впоследствии известный пароходчик, а в начале пятидесятых годов жил там же невольный гость Перми, студент московского университета Александр Иванович Деспот-Зинович, впоследствии троицко-савский пограничный комиссар, градоначальник, тобольский губернатор, а ныне тайный советник и член совета министра внутренних дел.

При доме Жмаева был прекрасный сад и большая оранжерея, расположенная во всю длину существующего по настоящее время брандмауера. В оранжерее были прекрасные абрикосовые и персиковые деревья и виноградные кусты, дававшие обильные плоды. Оранжерею разделяла на две половины круглая, в виде башни с куполом, каменная двухэтажная беседка, на стенах которой были изображены ландшафты, а на потолках резвящиеся Нимфы и Амуры. Все это сгорело в 1842 году. В последние годы перед пожаром, в большом доме, квартировал вдовый вице-губернатор Андрей Федорович Кабрит, у которого было три дочери: Ольга, Марья и Наталья и сын Николай, известный игрок, а в заключение картежной карьеры — опекун Сергинско-Уфалейских заводов.

В 1842 году дом тот был куплен у наследников Жмаева моим отцом за 25 000 руб. ассигнациями и сгорел 14-го сентября в общий пожар2). После

*) Теперь в нем помещается городской общественный Мариинский банк.

2) Подробности см. в статье: «Пожар 14 сентября 1842 года».


136

пожара отец надстроили на главном здании второй этаж, сломал соляные лавки и вместо них сделал к дому пристрой, в котором теперь помещаются городская библиотека и 1-я часть города, а далее выстроил, на прежнем фундаменте, двухэтажный дом, где теперь находится городовое полицейское управление. В 1864 г. я продал этот дом городскому обществу.

Против этого дома, на углу, существовало до пожара 1842 г. прекрасное здание, бывшее украшением города; оно было выстроено Модерахом для главного народного училища, в 1806 году преобразованного в гимназию. В симметрию с домом Жмаева, угол гимназического здания был закруглен и представлял самую высокую часть постройки, возвышаясь над крышею боковых крыльев в виде круглой башни с куполом, завершавшимся фонарем с окнами. В верхнем этаже этой части здания помещался грандиозный актовый зал, в два света, с куполом и с хорами кругом.

К сожалению, после пожара это прекрасное здание было сломано до основания, и далее с большим трудом, вследствие необыкновенной прочности старой постройки; самый кирпич, после разломки, был продан советнику казенной палаты Василию Васильевичу Парначеву, который и выстроил из него для себя прекрасный, щегольски отделанный, дом, принадлежащей теперь духовному училищу. На месте прежнего дома гимназии теперь существует казарменного вида здание, в котором помещается это учебное заведение. Строил его, по подряду от казны, чиновник Осип Ларионович Цветков. Это был весьма несимпатичный и с виду и по нравственным качествам человек. После постройки гимназии он соорудил собственный дом, принадлежащей теперь А. С. Печонкину. Потом он уехал из Пермской губернии, купил в Казанской или Нижегородской губернии имение, где, за жестокое обращение, был убит своими крепостными людьми.

В соседстве с гимназиею, против гостиного двора, был берх-инспекторский дом, в котором теперь помещается казенная палата. В этом доме, в 1824 году, останавливался Император Александр Павлович. Затем, по Сибирской улице я помню деревянный двухэтажный дом, с мезонином, на месте нынеш-


137

него дома Толянина. В этом доме, сгоревшем в 1842 г., жил городничий Василий Федорович Вайгель, возбудивший против себя негодование жителей своими действиями во время пожара, о чем сказано в своем месте. Каменный дом на противоположном углу, принадлежащий ныне г.г. Каменским, построен после пожара Иваном Алексеевичем Мерзляковым, родственником знаменитого поэта и профессора Алексея Федоровича Мерзлякова, уроженца города Далматова. По смерти Мерзлякова вдова его вышла замуж за председателя палаты уголовного и гражданского суда Владимиpa Ивановича фон-Галлер, а дочь от ее первого мужа — за батальонного офицера Каетана Андреевича Волковицкого. В нижнем этаже дома долго квартировал вице-губернатор Михаил Вдадимирович Владимиров. Нынешний губернаторский дом был выстроен в первых годах текущего столетия председателем гражданской палаты Иваном Даниловичем Прянишниковым. Дом Ивана Даниловича ходил в залогах у известного откупщика того времени вольского купца Злобина и, вследствие несостоятельности последнего был продан, в 1817 году, с аукциона губернскому казенных дел стряпчему Осипу Федоровичу Арент, купившему его для своего зятя Семена Ивановича Баранова, бывшего впоследствии долгое время губернским прокурором. После пожара 1842 года дом этот куплен казною для губернаторской квартиры, а сын Баранова, Николай, выстроил для себя, в следующем квартале, ближайшем к Сибирской заставе, одноэтажный каменный дом, принадлежавший после того г.г. Дягилевым, а ныне проданный городскому обществу.

Дом, где помещается теперь губернское правление, принадлежали вице-губернатору Ивану Петровичу Розингу, также был в залогах по откупам Злобина и поступил, одновременно с продажею дома Прянишникова, в казну. В соседстве с ним, по Екатерининской улице, деревянный дом, где ныне помещается пожарное депо, был строен в 1784 году для воспитательного дома, который и помещался тут до времени своего закрытия в 1828 году. Деревянный дом благородного собрания был строен по поручение общества, на сборные деньги, незадолго до пожара 1842 года,


138

советником казенной палаты В. В. Парначевым. В пожарь он уцелел и в нем помещалась в течение нескольких лет гимназия, пока не выстроено было новое, ныне принадлежащее ей, здание. Мне привелось окончить гимназический курс в этом наемном доме в 1843 году. Когда гимназия была переведена в собственное помещение, то в доме благородного собрания несколько лет квартировал председатель палаты государственных имуществ Сергей Александрович Костливцев.

Последний дом перед Сибирскою заставою, по левой стороне, на месте коего ныне находится дальний флигель дома губернского земства, принадлежал архитектору горного ведомства Свиязеву, умершему несколько лет тому назад в Петербурга, в чине тайного советника. Его «Руководство к архитектуре» и поныне не потеряло значения, равно как и носящая его имя система печей. В его доме Император Александр Павлович, по прибытии в Пермь в 1824 году, останавливался, чтобы переодеться, и подарил хозяину бриллиантовый перстень, а хозяйке дома такой же фермуар. Свиязев был, по-видимому, близок с местным поэтом, учителем гимназии Феоновым. Память о их дружеских отношениях сохранилась в стихотворение последнего, напечатанном в «Заволжском Муравье» (или «Казанском Вестнике» — наверно сказать не могу), 1833, 20. Стихотворение, посвященное Свиязеву, для своего времени настолько хорошо, что я нахожу уместным привести его здесь:

И. И. Свиязеву.

Ты счастлив, друг! Твои лета страданий,

Лета страстей прошли как смутный сон...

Не так со мной: под парусом желаний

Еще все вдаль летит мой утлый челн. *

Я не погиб… но скоро втер бурный

Опять дохнет, но мрак грозящих туч

Готов покрыть отвсюду свод лазурный.

И помрачить надежды светлый луч.

О, добрый друг! быть может, злость и мщенье

Мой утлый челн мгновенно сокрушат —

Тогда прости! — ни вопль, ни сожаленье

Погибшего к тебе не возвратят…


139

Но может быть, чудесно сохранится

Мечтатель твой, и жив и невредим,

И мимо гром враждующий промчится

И сердца грусть умчится вслед за ним —

Тогда, мой друг, веселый луч денницы

Я буду вновь с веселием встречать

И вновь игрой задумчивой цевницы

Моих друзей улыбку возбуждать.

Под кровом Муз, в тиши уединенья,

Былое вдруг в душе моей блеснет —

И в лучший мир, на крыльях вдохновенья,

Опять мечты счастливца унесет...

Прелестный мир! Страна очарованья!

Там все цветет, все радостью горит!

Забыты там утраты и желанья

И далеко печаль оттоль бежит...

И все, мой друг, что изгнано из света,

В стране мечты нашло себе приют:

Чувствительность—прекрасных душ примета,

Любовь и честь — они лишь там живут!

Там в первый раз душа моя познала

Возвышенность своих нетленных благ

И — мнилось ей — в восторге угадала

Сокрытое от смертных в небесах...

С тех пор она с надеждой возрожденья

Летит вперед беспечней и бодрей;

Печален путь заботы и терпенья,

За то в конце прекрасный отдых ей!

Пусть грянет гром, пусть черной злобы стрелы

Во цвете лет невинного сразят:

Они лишь путь в небесные пределы,

В родимый край душе укоротят!

А ты — в бедах бездонный утешитель,

Союз души с родимою душой! —

Храпи меня, как ангел мой хранитель,

От грубых благ, даруемых судьбой!

Да возмогу, при всех ударах рока,

Прекрасному в душе не изменить

И не прельстясь приманками порока —

Для прочных благ, для лучшей жизни жить!

Да возмогу, утратив упованье

На сбыточность минутных миpa благ,


140

За край земли стремить мое желанье —

Быть прахом здесь, а духом — в небесах!

С берегов Камы. 1833.

На месте домика Свиязева в 1828 г. были сооружены губернатором Кириллом Яковлевичем Тюфяевым обширные деревянные здания для помещения училища детей канцелярских служителей, изображавшие в совокупности, на плане, фигуру заглавной печатной буквы Т, в намять о строителе. Впоследствии эта фигура нарушилась поперечною пристройкою, произведенною в пятидесятых годах сзади главного корпуса. Училище закрыто в 1852 году и в зданиях его помещались сначала разные присутственные места, а потом солдаты местного батальона. В сентябре 1870 года здания эти переданы от пермского приказа общественного призрения губернской земской управе, в самом запущенном состоянии; но земством были исправлены и с 1872 года в них помещаются губернские земские учреждения. В 1873 году, в доме губернского земства, останавливался, во время проезда чрез Пермь, Великий Князь Алексей Александрович.

Первая церковь построена в городе Перми на Старом кладбище, во имя Всех Святых. 19-го декабря 1783 г., Кашкин дал из Екатеринбурга предложение приказу общественного призрения «о построении близ города Перми церкви для погребения умерших», причем сообщил, что им собрано в Екатеринбурге 530 рублей «да в обратный проезд шарташские жители пожертвовали 600 рублей». 31 мая 1784 г. поверенный Кыштымского Никиты Демидова завода представил на постройку медною монетою 60 руб., в июле поступило от заводчиков Турчанинова, Демидова и Ширяева 95 руб. и в Красноуфимском уезде собрано 67 руб. 11 марта 1784 года архитектор Федор Паульсен представил смету на постройку церкви в 1452 р. 12 коп. Церковь освящена 10-го декабря 1784 года. Дорога же, «идущая к кладбищу для погребения умерших—по выражению генерал-губернатора Кашкина — яко необходимейшая по течению жизни человеческой, должна быть сочтена равно якоб лежащая среди города улица», почему и велено было от него в 1787 году заседающему в приказе общественного призрения премьер-мaйopy


141

Захарьину оную дорогу исправить, на что издержано было последним 64 р. 66 коп., которые и возвращены из средств города, а в 1798 году построен на этой дороге мост чрез речку Стикс, ставший в 144 руб. 14 коп. В том же году выдано из приказа 30 руб. шести домохозяевам «за перевозку их домов из логу выше Ягошихинского пруда, для устроения дороги к могильнику от госпиталя».

Старая кладбищенская церковь перестроена была заново в сороковых годах Михаилом Гавриловичем Сведомским. Возле северной стены церкви любопытные могут видеть могилу бургомистра прошлого века Кручинина, с мраморного на ней плитою, на которой начертана следующая курьезная эпитафия:

Правитель, гражданин — что вкупе заключает

Кручинин Константин — зде телом пребывает;

Чрез сорок ровно лет на свет как он жил,

То обществу Перми довольно послужил.

В первых был чрез три он года бургомистром,

За что и награжден от всех похвальным листом.

Как звание сиe вторично отправлял,

В день Пасхи самый тот течение скончал.

И кратку жизнь свою правдивостью прославил:

Пример неалчности к богатству он оставил,

Всю Сидорович жизнь на то и посвятил —

Гостеприимством всем и каждому платил.

Теперь с духами тех его дух пребывает, —

Которых уже смерть за то не устрашает —

Сокровища что он земного не скрывал,

Всегда небесное умом воображал.

Скончался 1 апреля 1795 года в 1 часу пополудни.

Затем, в 1789 году, построена городским головою Василием Герасимовичем Лапиным (23 декабря того же года освящен нижний ее этаж) церковь Владимирской Божией Матери, 8 сентября 1810 года переименованная преосвященным Иоанном в Рождество-Богородицкую. В 1820 году молния ударила в церковь, разбила окно в куполе и опалила иконостас в верхнем этаже.

История пермского кафедрального собора такова. В Соликамском уезде существовал один из богатейших в России монастырей — Преображенский ставропигиальный, основанный около 1560 года близ р. Пыскора Иоанникеем Федоровичем Строгановым, в иночестве Иоасафом; затем детьми последнего переведенный в


142

1570 г. к самой реке, в городок Камкор, потом, чрез 186 лет, на р. Лысьву, а в 1776 году в Соликамск. Монастырь владел множеством угодий в Кунгурской провинции, 3500 душ оброчных крестьян в Сылвенской волости, Дедюхинскими промыслами, на которых вываривалось до 1 200 000 п. соли и огромными вещевыми богатствами. В 1764 году все угодья, крестьяне и промыслы от монастыря были отобраны в казну и ему оставлено лишь 8 десятин для сенокоса и выгона, 17 штатных служителей и назначено по 1300 руб. милостинного жалованья из государственной казны. Ввиду предстоявшего открытия города Перми, Святейший Синод представил на Высочайшее воззрение предположение о переводе Преображенского монастыря из Соликамска в Пермь и на означенном докладе положена была Императрицею следующая резолюция:

«Ставропигиальный Преображенский Пыскорский монастырь, сходно мнению Нашего Синода и правящего должность генерал-губернатора пермского и тобольского, генерал-поручика Кашкина, перевесть в новоучрежденный губернский город Пермь, возлагая попечение о постройке его на епархиального apxиepeя и на упомянутого генерал-поручика; а впрочем тому монастырю быть во втором классе, именуясь Преображенским Пермским. Соликамскому ж Воскресенскому монастырю остаться по-прежнему заштатным. Екатерина».

17 октября 1789 года генерал-губернатор Волков пишет в Москву унтер-шихтмейстеру Васильеву следующее:

«Известно mhе, что ты учишься архитектуре гражданской, под руководством такого человека, которого сведение в сей науке доказано многими опытами. Судя по сему, нельзя сомневаться, чтоб ты, пользуясь наставлениями его, не приобрел столько знания, сколько потребно для делания фасадов».

«Имея таковые мысли, посылаю к тебе план новозаводимого в Перми монастыря, с тем дабы, хотя с помощью твоего руководителя, сделаны были фасады и профили означенным на нем строениям и исчисление, сколько каких материалов понадобится для церкви, для колокольни и для каждого корпуса порознь, с показанием величины кирпича, наблюдая при том и то,


143

чтоб постройка монастыря не требовала великого иждивения. При сем прилагается рисунок сделанного уже *) в церкви следующей к разломке стоящего иконостаса; по мере его должен быть план и фасад монастырской церкви о двух этажах, а не об одном как на плане положено. В верхнем чтоб была холодная церковь, для коей назначен изображенный рисунком иконостас, а в нижнем теплая. Старайся исполнить предписанное здесь и доставить обратно посланное к тебе, дабы можно было заготовлять материалы к будущему лету».

21октября 1780 года Волков требует от тобольского губернатора Алябьева, для наблюдения за постройкою, присылки в Пермь архитектора Гучева.

28 мая 1790 года Волков пишет епископу вятскому Лаврентию, что застал на строение монастыря, по прибытии в Пермь, 8000 р. денег, вырученных за проданные колокола Пыскорского монастыря, железа связного 1520 саж., кровельного 3930 листов, 379 решеток, 1104 пуда разного железа-лома и 770,850 кирпичей, находящихся в Перми, что получил из Москвы исправленный план и фасад, а по составленной в Перми смете потребно 151,313 руб. 2 копейки. Много есть кирпича в зданиях Пыскорского монастыря, но с разломкою и перевозкою в Пермь он обойдется в одну цену с новым, т. е. в 5 руб. тысяча. Вообще полагает, что приступить к постройке пока нельзя, а думал, нельзя ли, на имеющиеся средства, построить хотя одну монастырскую церковь, так как есть в наличии некоторое количество кирпича и железа; но на cиe нужно по смете 35 216 р. 81 коп., не считая иконостаса, который предполагается готовым, а на лицо имеется только 8000 руб. да в материалах 7293 руб. 85 коп., следовательно, не достает 19 822 руб. 96 коп., а потому просит, в разрешение этого обстоятельства, сделать представление Синоду.

18-го сентября 1790 года Лаврентий препровождает Волкову ответный указ Синода и сообщает, согласно замечаниям последнего, следующее свое мнение:

«1. Для сбережения материала и капитала соборную церковь построить в два этажа: нижний — теплый, верх-

*) В Соликамске.


144

ний —холодный, в котором поместить и Пыскорский иконостас *). Для разных литургий, в среднем этаже — колоколенном — устроить небольшую теплую церковь.

На первое заведение монастыря построить настоятельские в два апартамента покои и при них — Крестовую церковь. Кроме того, построить другие покои, в два апартамента, для монастырской братии.

По устроении этих двух корпусов приняться за строение соборной церкви, на паперти которой устроить и колокольню.

Имеющееся в строении Пыскорского монастыря материалы, кроме железа, нельзя ли отдать на казенные Дедюхинские варницы, а полученную за то сумму употребить на покупку в Перми новых материалов?

Нужно, кажется, на первый случай, сделать конюшенный и скотный дворы и потребное число домиков для монастырских служителей. А о прочем строении будущее время и нужда даст наставление».

По получении от Волкова плана города Перми и предполагаемых монастырских строений, Лаврентий переделал план и фасад их, через вятского губернского архитектора Филимона Меркурьева Рослякова, и 7 мая 1791 г. препроводил Волкову, сообщая, что, по вятским ценам, все строение должно стоить не более 30,000 рублей. Волков велел губернскому землемеру Мелещенкову составить на месте смету, по которой тот исчислил: «с деревянною крышею, без сводов, 67,552 руб. 7 коп., а егда железом крыть и со сводами, то 70,549 р. 17 коп.». 31 мая 1791 года Волков отослал эту смету Лаврентию.

5 августа 1791 года Мелещенков доносит Волкову, что за готовыми материалами, еще недостанет 14,933 руб. 52 коп.

19-го декабря 1792 года Волков посылает рапорт Сенату о положении дела по постройке монастыря. Вследствие этого рапорта Правительствующий Сенат приказали: «с имеющимися наличными средствами приступить к строению; об ассигновании же недостающей суммы сделать представление Ея Императорскому Величеству».

*) Предположение это оставлено и храм построен в один этаж.


145

23-го мая 1793 года пермское духовное правление пишет Волкову: «Предложением от 22 мая ваше превосходительство благоволили дать знать, что заложение храма и настоятельских покоев в назначающем строиться пермском Преображенском монастыре, имеет быть 26 мая, а потому духовное правление определило: 26 мая, по окончании литургии, с должным духовенства количеством, в окончании 11 часа, от пермского Петропавловского собора к назначенному под cтроениe монастыря месту (совершить) крестный ход, и (затем) заложение храма и настоятельских покоев быть имеет, о чем, для приглашения, города Перми в Петропавловский собор и приходской оного Владимирской Богородской церкви и сел Верхних и Нижних Муллов священнослужителями послать указы». Подписали петропавловский протоиерей Лука.

24 ноября 1793 года освящена келейная церковь, во имя Стефана Великопермского, при архимандрите Ювенаии; алтарь ее был выведен полукружием на север.

От 21 марта 1794 года Волков пишет Лаврентию:

«Стараясь всевозможным образом о возведении обители святой в губернском городе Перми, успели, как вашему высокопреосвященству известно, выстроить вчерне два корпуса, монашеский и настоятельский, с Kрeстовою церковно, которая уже почти всею внутреннею отделкою окончена и с 24 ноября прошлого 1793 года совершается в ней божественное славословие; а затем, сколь ни сильно было желание, хотя б на первый случай совершенно окончить внутренние помянутые два корпуса отстройкою и сделать ограду монастырскую, в рассуждении что, по освящении означенной церкви, как церковное так и монастырское имущество, вследствие именного Ее Императорского Величества соизволения и указа Святейшего Синода о переводе из Соликамского монастыря настоятеля с братиею в губернский город Пермь, перевезены уже к новозаводимому монастырю, а потому и настоятель с братиею и служителями, по необходимости, ныне пребывание имеют в Перми. Но как на представление мое Правительствующему Сенату об ассигновании недостающей, но сделанной тогда смете, к достройке всего монастыря суммы 45 693 рублей 88 коп., никакой резолюции не последовало, да и полу-


146

чить скоро оной не надеюсь, а сколько было вырученных за колокольную медь денег — не только все оные, но еще задолжившись в партикулярных местах около трех тысяч рублей, употреблены все без остатку, так что внутренняя сказанных двух корпусов отстройка и ограды монастырской совсем теперь остановилась, — то при таковых обстоятельствах не оказалось других средств, как принужденным нашелся я, обще с здешнего монастыря с отцом архимандритом Ювеналием, пересмотреть церковную бывшего ставропигиального Пыскорского монастыря утварь, нет ли в ней каких либо вещей излишних и ненужных; а посему и оказалось: две архимандричьи шапки и одна панагия, стоящая ценою примерно с прибавою 40000 рублей, из которых шапки никогда в церковной церемонии не употреблялись, потому что оные сделаны по старинному манеру, еще при бывшем архимандрите Иусте, токмо по голове его; — как видно, был он малого роста, то после его не только на большой рост, но и на средний, какового отец Ювеналий, совсем наложить их нельзя; переделывать же их, как мне отец Ювеналий представляет, никоим образом не можно; а панагию Святейшим Правительствующим Синодом позволено только некоторым до сего архимандритам носить и во время священнослужения освещать светильниками. Ныне же оная панагия состоит без всякой пользы, следовательно, и не надобна, кроме одних светильников по сану ставропигиального архимандрита, для церковного благолепия, желаемого здешним гражданам, поелику же в Высочайше конфирмованном Ее Императорским Величеством в 31 день марта 1781 года докладе Святейшего Правительствующего Синода значит: оставшую от упраздненного старого Пыскорского монастыря колокола в 1000 пудов меди, по неимению в оном колоколе надобности, также иконостасы и в них святые образы, как излишние, Святейшим Правительствующим Синодом уже было дозволено продать и, по продаже, деньги употребить на строение монастыря, в согласность чего и ныне, по моему мнению, кажется, что вышеописанные знатной цены архимандричьи шапки и панагию можно перевести в соборные церкви, где преосвященные aрxиeреи совершают священнослужение, из


147

числа каковых известился я, что в вятском архиерейском доме, в соборной церкви, состоит знатная сумма без всякого употребления, то оные шапки и панагию, яко драгоценные вещи, не угодно ли будет в оный собор по пристойности места и пребывания в нем архиерейского, отдать за цену, какая по делам в Святейшем Правительствующем Синоде значится, или же те вещи в оную соборную церковь приняв залогом, хотя, по крайней мере, в сорока тысячах рублях, приказать отпустить таковую сумму на достройку здешнего пермского ставропигиального монастыря, до того времени, когда по докладе Правительствующего Сената, Высочайшее Ее Императорского Величества об ассигновании требуемых 45 993 р. 88 к. соизволение последует. Что все на рассмотрение вашему высокопреосвященству, с приложением учиненной из церковной описи вышеименованным архимандричьим шапкам и панагии выписки, представляя, покорнейше испрашиваю на оное вашей архипастырской резолюции, в ожидании которой»— и т. д.

По указу Синода от 15 марта 1795 года последовало распоряжение отпустить, под залог шапок и панагии, из вятского собора 6000 рублей и каждогодно продолжать отпуск, по мере возможности, до полной, требующейся на достройку пермского монастыря, суммы.

Залог, сколько известно, выкуплен не был.

В 1798 г. алтарь келейной церкви, во имя Стефана, перестроен, обращен на восток и освящен 2 марта.

16 декабря 1799 года последовало Высочайшее повеление об открытии пермской enapxии 3-го класса и Преображенский монастырь обращен в apxиерейский дом. В 1819 г. освящен холодный кафедральный собор, во имя Преображения, в котором поставлен иконостас, привезенный из Пыскорского монастыря. В бумагах, оставшихся после бывшего архиепископа пермского Аркадия, сохранилась записка, из которой видно, что иконы для этого иконостаса были писаны в 1762 г. академиком Базилевским. В том же ]819 году заложена колокольня при кафедральном соборе*).

*) Это по записке, сохранившейся в бумагах преосвященного Аркадия; по «Летописи» же В. А. Прядильщикова, колокольня заложена лишь весною 1823 года.


148

В 1820 году освящена и теплая часть соборного храма, во имя Стефана Великопермского, в которой поставлен разноцветного мрамора иконостас, изготовленный на Горнощитском заводе Екатеринбургского уезда, для бывшего пермского вице-губернатора Ивана Михайловича Борноволокова, назначавшего его для своей деревенской церкви. Вследствие возбужденного против Борноволокова обвинения в лихоимстве, иконостас этот, в числе прочего имущества обвиняемого, был засекверствован и в 1808 году Государем Александром Павловичем, по ходатайству графа Александра Сергеевича Строганова, пожалован пермскому кафедральному собору. К сожалению, этот великолепный иконостас превышал размеры церкви и верхняя часть его в ней не уместилась, отчего изящество его фигуры значительно пострадало, представляя собою что-то незаконченное. Иконы для этого иконостаса, пожертвованные президентом академии художеств графом Александром Сергеевичем Строгановым, писаны Угрюмовым, Егоровым, Шебуевым, Витбергом, Боровиковским и Бессоновым. К сожалению, по многим из этих драгоценных произведений столь знаменитых художников прошлась кисть какого-то местного маляра, и потому нельзя не пожелать чтоб, по крайней мере, уцелевшие из них были сохранены на будущее время от подобного варварства.

Церковная утварь и ризница поступили в собор частно из суздальской apxiepefloKoft ризницы, а в боль­шинстве—-из бывшого Пыскорского монастыря. Сосу­ды—потир и дискос—золотые под чернью; на глав-ном Евангелш образ Вседержителя обложен брилл!ан-тами; лампады и некоторые подс:ечники—серебряные.

В 1832 году окончена колокольня кафедрального собора, построенная на пожертвованные суммы и занятия у верхотурского монастыря 7000 рублей.

В 1836 году обновлена домовая церковь при apxиерейском доме, бывшая первоначально во имя Стефана, а в обновленном виде освящена во имя новоявленного тогда чудотворца Митрофана Воронежского.

По Набережной улице, начиная от Нижнего рынка, два квартала заняты были почти сплошь домами заводчиков. Первый дом от рынка принадлежал купцу


149

Антону Пономареву, за ним шли дома владельцев Суксунских заводов Демидовых, Сысертских — Турчаниновых (на месте всех этих домов теперь здания Уральской горнозаводской железной дороги); в следующем квартале — Яковлевых и Лазаревых. Против последнего находится дом, принадлежащий ныне почтовой конторе. Он был строен в конце прошлого столетия бывшим пермским городским головою Петром Абрамовичем Поповым. В нем жил в первое время ссылки граф М. М. Сперанский; в тридцатых годах ее занимал заезжий пермский откупщик Иван Савельевич Данейкович, зять знаменитого в свое время харьковского миллионера и чуть не всероссийского винного откупщика Кузина. Данейкович был страстный охотник и держал стаю борзых собак штук в сотню, которых, ради сохранения легкости тела, держали постоянно впроголодь, за что они угощали соседей, не один раз в день, таким адским концертом, который можно было выносить разве только в силу привычки и безысходности положения. После Данейковича в доме жил тоже откупщик Игнатий Осипович Шемиот, женившийся в Перми на дочери совестного судьи Ивана Матвеевича Солодовникова, Анне Ивановне*). В пожар дом сгорел, и выше было уже сказано, что с ним затем последовало. Рядом с ним, до пожара, был деревянный дом чиновника Анфиногенова, с садом. После пожара место его было куплено председателем казенной палаты Василием Евграфовичем Вердеревским, построившим на нем для себя обширный деревянный, на барскую ногу отделанный, дом, в котором, после перехода Вердеревского на службу в Нижний-Новгород, помещалось благородное собрание, а потом, когда клуб перешел в существующее доныне собственное помещение, в доме открыт трактир «Славянский базар»; потом он был куплен чиновником Протопоповым, наследниками которого продан еврею Хотимскому.

По Торговой улице были до пожара каменные дома: почтовой конторы (теперь Михала Павловича Кропачева)

*) Дочь их, Марья Ивановна, была замужем за бывшим казанским интендантом, Поповым.


150

и удельной конторы (теперь Александра Павловича Кропачева). После пожара 1842 года первый был куплен моим отцом, второй совестным судьею Иваном Матвеевичем Солодовниковым; ими они восстановлены и от них уже перешли к настоящим владельцам. В первом доме жил В. Е. Вердеровский, пока не выстроил собственного дома, о котором сказано выше; а после него — назначенный на его место председатель казенной палаты Николай Федорович Львов — брат известного композитора духовной музыки А. Ф. Львова. На углу, дом принадлежащей ныне П. Ф. Каменскому, был строен каким-то заводчиком, а после пожара куплен и восстановлен учителем гимназии Дмитрием Яковлевичем Телешевым, от наследников которого перешел к Инсарскому (сыну протоиерея Иоанна Инсарского), а затем к настоящему владельцу. В следующем квартале, на Театральной площади, были три дома: первый, соседний с нынешним домом почтовой конторы, был строен купцом Федором Сыромятниковым, а после пожара куплен и восстановлен смотрителем провиантских магазинов Мальтянским; рядом с ним, посредине площади, был двухэтажный каменный дом, выстроенный в 1703 году мещанином Кондратьем Рядновым; в 1815 году он куплен моим отцом на имя первой его жены; в 1842 году сгорел и так как построен был не особенно прочно, то стены дали трещины, вследствие чего он и был сломан; ныне, на его месте, существует двухэтажный полукаменный дом, принадлежащий отставному лесничему Жукову. Далее, на углу, был каменный двухэтажный дом, построенный в 1804 году мещанином Федором Нориным, потом долгое время принадлежавшей кривому и безрукому купцу Денису Сергеевичу Дружинину. Теперь он, в обновленном и увеличенном виде, принадлежит В. М. Нассонову.

II.

В списках купеческих капиталов города Соликамска за 1784—1788 годы значится в 3-й гильдии Меркурий Трофимов Смышляев, с сыном Емельяном *).

*) Емельян Меркурьевич родился в июле 1754 года; с 1766 по 1784 год был дьячком, а в 1784 году «вышел в Соликамское купе-


151

Это мои прадед и дед. В таком же списке 1794 г. и в той же гильдии записаны Емельян Меркурьев Смышляев, с сыном, рожденным после ревизии, Дмитрием. Дмитрий Емельяновиич, — мой отец — родился 2 февраля 1789 года. Вот что он рассказывает о своей молодости, в собственноручной записке, найденной мною после его смерти.

«Отец мой, Емельян Меркурьев Смышляев, был купцом в городе Соликамске, имел кожевенный и мыловаренный заводы и выделку краски лазори, входил в подряды и поставки. Однажды он принял в товарищество верхотурского купца Григорья Мелькова, обязавшись поставить из казенных Банковских (Богословских) заводов изрядное количество железа, водяным путем, в С.-Петербург. От этой поставке, распорядителем которой был Мельков, были понесены большие убытки. Мельков, желая от них избавиться, сделал начет на моего отца, предъявил иск судебным пopядком и тем разорил его. Не могши перенести своего несчастия, отец мой занемог и умер 3 января 1799 года, оставя меня девяти лет».

«На пятом году моего возраста отдали меня на выучку семидесятилетней деве, пономарской дочери Александре Ивановне; обучался я у нее азбуке с полгода, но сделался болен и учение было оставлено. На седьмом году отдали меня в школу, где обучалось нас до 120 человек. Учитель у нас был один — перешедший из духовного звания в светское, Дмитрий Петрович Попов*), кончивший курс учения в вятской семинарии, — человек усердный и строгий. В то время получал он жалованья 150 рублей, но как был обременен большим семейством, то ему и не доставало оного и потому он же исправлял и должность сторожа, за которую получал от думы 30 рублей в год. Учился я порядочно: читать, писать и арифметике. Времена были не те, что нынче, — все было просто и не так нежно, как теперь. У учителя нашего была медная указка,

чество», как записано его рукою в старинном Евангелии, перешедшем по наследству от моего отца, ко мне.

*) Сын его, Всеволод Дмитриевич Попов, был при губернаторе Илье Ивановичи Огареве правителем канцелярии и играл в свое время большую роль.


152

коею он бил ослушников и лентяев по головам; в том числе и мне доставалось: как хватит по roлове, то искры посыплются из глаз и голову в кровь раскроит. Часто нас ставили также на колени, на горох, на несколко часов. Был у нас один ученик, с которым учитель не мог пособиться: и глуп, и туп, и дерзок,—надобно было его выгнать из училища, что учитель и сделал, но предварительно высек его нещадно, потом поставил у ворот, надевши на него изорванную рогожу, и мы должны были трое суток, проходя мимо, плевать и xaркать на него».

«Учитель наш страстно любил итальянское церковное пение и составил из своих учеников хор певчих, в котором и я пел альта первого, а сам он исполнял должность регента и пел октаву-баса, и всякий праздник мы должны были петь в церкви, на клиросе. Иногда учитель утешал нас, отпуская весною прогуляться по реке Усолке, в лодке,—певали канты, а учитель, стоя на берегу, поверял голоса нашего пения. Cиe счастливое время миновалось со смертию моего отца. Так как матери моей Федоре Григорьевне нечем было меня воспитывать, то, после смерти отца, оставя школьную скамью, пошел я в услужение к Соликамскому купцу Ивану Братчикову. Взял он меня на Ирбитскую ярмарку, где производил торговлю пушным товаром, собираемым из первых рук, от звероловов. Продавались у него также в лавке медная посуда, изделия своего города и печерские точила. Лавка помещалась в деревянном полуразвалившемся гостином дворе. Хотя ярмарка начиналась с 15 февраля, но морозы в тот год были чувствительные, за 25 градусов. Из партии точил продано было одно крестьянину, с тем, чтобы для веретена, на котором оно должно вертеться, пробить дыру, что хозяин приказал сделать мне. К несчастью, от мороза точило раскололось, а хозяину пришло в голову, что я с намерением испортил камень, и потому, обозлившись на это, он столь бесчеловечно меня бил, что изо рта и из носу у меня полилась кровь. Увезли меня на квартиру, где я пролежал с неделю и поправился только к концу ярмарки. Когда я возвратился в свой родной город, то мать моя отдала меня писать в уездный


153

суд, где я и занимался месяцев десять. Зять наш Яков Петрович Любимов 1), приехав в Соликамск, убедил мать отдать ему меня на попечение. Возвратившись со мною в село Верхние Муллы, княгини Шаховской, в девяти верстах от Перми, где он проживал, и имея намерение отдать меня для обучения в училище, предварительно, для усовершенствования в чистописании, упросил члена верхнемуллинского правления позволит мне заниматься у них перепискою. Это, впрочем, продолжалось недолго; спустя два месяца зять мой поместил меня в пермское главное училище, для науки, отдавчши на полное содержание бывшему тогда старшему учителю, коллежскому советнику Никите Савичу Попову2), у которого я жил с 1799 года, ходя в учебные часы в класс. Хозяйка учителя моего — женщина слабая, придерживалась чарочки и частовременно посылала меня за покупкою наливочки, во время откупа купца Ласкина, который в сем случае был большой хозяин, делал напитки сии превосходно и откуп шел счастливо. По скупости Попова, я содержим был не как пансионер, а как слуга, жил в избе (т. е. на кухне) и ел с работником и работницею. Жила у Поповых племянница, а как ее звали, не припомню,— служила вместо горничной девушки, имея праздничное платье набивного холста, в тогдашнее время, по семи копеек за аршин. Во время праздника Пасхи, подав на стол кушанье, шла она обратно в кухню с тарелками, а я лежал на голбце, т. е. на западне спуска в подполье, и думая, что идет учительница, поспешно вскочил, задел как-то тарелки, и они, выпав из рук девушки, разбились. За это я подпал жестокому наказанию. Учитель мой, схвативши меня за волосы, повалил и бил пинками на сколько сил его хватило окровавил меня и проломил мне голову. Этим кончилась последняя моя ученость, продолжавшаяся около

') Яков Петрович Любимов был женат на моей тетке, Авдотье Емеляновне. У них были дочери Пулхерья и Анна; первая была замужем за чиновником Евграфом Кикиным, а вторая за мещанином Никифором Гавриловичем Калмыковым, долгое время служившим у моего отца приказчиком.

2) Впоследствии директору училища, а затем гимназии, известному автору «Хозяйственного описания Пермской губернии».


154

семи месяцев. По жалобе моей, зять взял меня из училища, и как он занимался большею частью доставкою китайских товаров от разных кладчиков, то увез меня с собою на Макарьевскую ярмарку, обещая отдать в Москву, для обучения торговым делам».

«Любил я мать свою горячо; писал ей: матушка! отпусти меня в Москву! я слыхал, что там большое богатство: и на церквах-то золотые маковки. На что слезное пишет письмо и благословляет на добрые дела и приказывает служить верно и усердно: «не тебя посылают, а ты беги и скорее исполни»... На дорогу прислала мне семь рублей, да бабушка три рубля. С этими деньгами отправился я с зятем на судах, к Макарью, и был отдельно управителем на судне. Тогда мне было двенадцать лет. Прибывши благополучно с судном на сибирскую пристань, бывшую тогда на Песках, против села Исады, выгрузили на берег товары и сдали их хозяевам оных. Зять мой, имевший хорошую репутацию, скоро приискал мне и хозяина, московского купца Андрея Семеновича Шарапова».

«В то время ярмарка кончалась 25-го июля. Новый мой хозяин, переправивши свой экипаж через Волгу, остановился на лугу села Лыскова, а сам приехал на судно моего зятя, чтоб взять меня с собою. Зять угостил его пельмянами, причем и пито всякой всячины, при гласе песенников и при громе пушек, находившихся на судне, для обороны в путиследовании от разбойников. Разбойники нередко нападали и грабили, а если оплошают судохозяева обороною, то разбойники, взошедши на судно, скомандуют: «сарынь на кичку!»— и ни один из рабочих не смеет пошевелиться, ложась лицом в пол; а тут хозяина в пытку и жгут на венике, приговаривая: «давай деньги!.. где спрятал?» и буде не отдаст все, что имеет, убьют и тем удовольствуясь, уезжают, и суда на них нет… Пробыли на судне гости и мой новый хозяин часов пять. Отправил их мой зять в косной раскрашенной лодке, с песенниками, и меня с ними»

На этом, к сожалению, рукопись кончается и продолжения ее не отыскалось. Таким образом, мне приходится пополнит рассказ о моем отце по собственным воспоминаниям, насколько это возможно.


155

По рассказам отца, он состоял у Шарапова в Москве, в должности «мальчика», т. е. прислуги на все руки. У хозяина было большое семейство и много приказчиков-»молодцов». Отец мой, находясь в распоряжении всех и каждого, едва находил время для того, чтобы выспаться и поесть. Вставая раньше всех поутру, он должен был перечистить платье и сапоги хозяину, его сыновьям и приказчикам, принести воды и дров кухарке, поставить несколько самоваров и, сверх того, бежать куда пошлют, по требованию первого, кому в том встретится надобность, и затем, в известный час, идти с приказчиками «сидеть» в лавке, т. е., собственно говоря, быть целый день на ногах, зазывать покупателей, отвешивать, отмеривать и вообще исполнять все то, что лежит на обязанности «мальчика» в лавке. Отец мой был бережлив, чему и обязан был впоследствии своим благостоянием. Получая какие-то гроши на обед или за услуги, он умел откладывать из них про запас. Скопленные деньги он зарывал в хозяйском саду, в землю. Когда накопилось у него несколько рублей, его взяло раздумье—как бы не подсмотрели, куда он прячет казну, и не похитили ее. Не находя другого исхода, он объявил хозяину свой секрет и просил его взять деньги на хранение. Тому понравилась бережливость мальчика и он предсказал ему, что из него выйдет прок, а деньги взял к себе на хранение и обещал насчитывать на них проценты. В несколько лет казна возросла таким образом до полусотни рублей и хозяин произвел «мальчика» в «молодцы», давая ему возможность делать и свои мелкие оборотишки. Впоследствии Шарапов обанкротился, и отец мой, имея уже надежную репутацию и пользуясь кредитом, уехал на родину; но оставался там недолго и, числясь в мещанстве по городу Соликамску, переехал в Пермь, где занялся торговлею, поселившись в дом вдовой сестры Авдотьи Емельяновны Любимовой (муж ее умер в 1808 г.). В 1811 году он перешел в собственный деревянный дом. Из плана на исправление крыши этого дома, выданного в том же 1811 году, видно, что он куплен готовым, находился на Петропавловской улице, в соседстве, с правой стороны, с домом


156

тетки моей вдовы Любимовой, а с левой, с местом надворного советника Дмитрия Дягилева, где существовали только изба, кухня и баня 1). Так как переулка на плане не означено, а город застраивался в начале по Петропавловской улице, на которой существовал уже и, дом Жмаева (ныне дом городского общества), тестя Дягилева, то можно предполагать, что место, принадлежавшее последнему и вероятно купленное для постройки дома, было в соседстве с домом Жмаева. Если это верно, то дома, по направлению от Петропавловского собора, по правой стороне улицы, шли в таком порядке: Жмаева, Дягилева2), моего отца (где после пожара 1842 года, выстроен дом, принадлежавший Кураеву, а теперь находящейся во владении Золотавина) и Я. П. Любимова (ныне Протопопова, купленный последним от наследников Роттаст). В 1813 году отец мой записался в пермское купечество; в 1814 г. женился на дочери служителя Златоустовского завода Дарье Антипьевне Лазаревой, жившей у сестры Афимьи Антипьевны, бывшей замужем за купцом Василием Яковлевичем Кураевым:i). В 1816 году отец мой купил, на имя жены, каменный дом мещанина Ряднова, на Торговой улице, сгоревший в пожар 1842 года и за ветхостью сломанный. Об этом доме уже было сказано выше. В 1823 году отец мой овдовел и в следующем 1824 г. женился вторично на дочери священника Ивана Осиповича Кузнецова, Аграфене Ивановне (род. в Барнауле 23 июня 1805 г., скончалась в Новочеркасске 25 декабря 1853 г.). Это была моя мать. В 1828 году отец мой записался в первую гильдию. В 1817—1820 годах он служил, по выборам, вторым бургомистром (впоследствии вторые бургомистры назывались кандидатами); в 1823—1826 и в 1841—1844 годах городским головою. В первую службу его городским головою, покойный Государь Александр

') Дмитрий Васильевич Дягилев, как видно из списков обывателей прошлого и начала нынешнего столетия, жил в собственном же доме, на Монастырской улице.

2) Рядом с Марьинским банком, где был до пожара 1842 года дом графини Бутеро, а после пожара каменный дом Чечурова, принадлежащий ныне Талю.

3) Кураев впоследствиипереселился в Пермь, где имел каменный дом по Покровской улице, принадлежащий теперь братьям Киселевым.


157

Павлович посетил Пермь, и отец мой деятельно помогал губернатору Тюфяеву в приведении города в благопристойный вид и вообще в приготовлениях к встрече Государя. Отец мой построил новую кладбищенскую церковь, каменную, во имя Всех Святых, под алтарем которой и похоронен. Церковь заложена в 1832 и освящена в 1837 году. Имея собственный завод восковых церковных свеч, он обратил внимание на бесконтрольность продажи их в церквах и представил Святейшему Синоду проект учета и употребления выручаемых денег. Проект был принят, введен во всей России и в настоящее время свечной доход составляет одну из главных доходных статей духовного ведомства. Во время вторичного служения его городским головою, страшный пожар 14 сентября 1842 года истребил до 300 домов, т. е. большую часть города Перми. Пред самым пожаром отец мой купил дом наследников Жмаева (теперь принадлежащий городскому обществу), сгоревший в числе прочих городских зданий. Действия властей во время пожара были далеко не безукоризненны и отец мой, не убоявшись губернатора Ильи Ивановича Огарева, обладавшего огромными связями в Петербурге, убедил общество принести на кого следовало жалобу, вследствие которой был командирован в Пермь, по Высочайшему повелению, флигель-адъютант князь Радзивил, для дознания. Жалоба оказалась имевшею основание и главный виновник, городничий Василий Федорович Вайгель, был переведен в Уфу. Губернатор И. И. Огарев, взглянув односторонне на дело и имея в виду громадную потребность в кирпиче, для восстановления сгоревших домов, распорядился возвысить цену на этот материал, изготовлявшийся в обширнейших тогда кирпичных сараях, принадлежавших приказу общественного призрения. Отец мой, в качестве городского головы, подал Огареву записку, в которой высказал неудобство пользоваться, для увеличения доходов приказа, бедствием погоревших жителей и назвал такую меру монополиею, чем, конечно, тот оскорбился и долго не мог этого забыть. Распоряжения своего он однако же не отменил. Тогда отец мой частным образом убедил управление Мотовилихинского казенного завода


158

устроит свои кирпичные сараи на заводской земле, прилегавшей к городу, что и было осуществлено, и кирпич из новых сараев пущен в продажу по 3 р. за тысячу или, как тогда продолжали еще по старой привычке считать,—по 12 р. ассигнац. Для облегчения же домовладельцев, отбывавших постойную повинность натурою, отец мой выстроил на собственный счет большой деревянный корпус, для помещения в нем батальонных солдат, в настоящее время пришедший уже в ветхость, но, кажется, еще обитаемый.

Не могу пройти молчанием несчастья, постигшего моего отца в 1812 году, при проезде на Макарьевскую ярмарку. В то смутное время мародеры бродили по внутренним губерниям и появлялись даже в Казанской. Дороги были не безопасны и проезжие нередко платились своими боками и карманами за неосторожное путешествие в одиночку. Мой отец ехал в кибитке, т. е. простой телеге, с рогожной накладкой (тогда тарантасов еще не знали), с каким-то попутчиком, имя которого я позабыл. На последней станции к Козьмодемьянску, напал на отца, как он рассказывал, необыкновенно глубокий сон. Выла уже ночь. Вдруг он слышит ужасный крик. Пробудившись и высунувшись из-под верха кибитки, чтоб посмотреть, кто кричит, он был ошеломлен внезапными ударами по голове, которые мгновенно лишили его сознания. Прошло много времени, пока он очнулся. Видя кругом темноту, он удивился, что так долго длится ночь и воображая, что находится, по-прежнему, в кибитке, захотел выглянуть наружу, но при первом движении почувствовал нестерпимую боль в голове и во всем теле. Оставшаяся, на голове его шапка с ушами, подвязанная под подбородком, сдвинулась и разбередила раны на голов. Тут он тотчас вспомнил полученные им первые удары, и мысль, что ограблен разбойниками, привела его в ужас. Ощупывая вокруг себя, он убедился, кроме того, что лежит под хворостом. Впоследствии оказалось, что разбойники до того избили его, что, сочтя за мертвого, стащили в ров и забросали хворостом. Это его спасло, ибо сквозь хворост все-таки ему был доступен воздух. Сообразив свое положение и выждав, пока, по его расчету, разбойники должны были


159

уже удалиться, он попытался выбраться из-под хвороста, что ему и удалось. Очутившись под открытым небом, он увидел себя во рву, вверху которого было поле, засеянное хлебом. Он забрался в хлеб и все-таки не смел идти дальше из панического страха разбойников. Наконец, доносится до его слуха звон колокольцов; ему представились опять его убийцы, но, как оказалось, что колокольцев звучало много, то он сообразил, что это должны быт проезжающие. Действительно, это так было. Весть о том, что кого-то на дороге ограбили или убили, каким-то образом дошла до станции и проезжающие, которых она там застигла, опасаясь ехать ночью, приостановились до утра и решились пуститься далее только тогда, когда собралось до десятка повозок. В прежние времена, даже до пятидесятых годов, отправляясь в путь, запасались саблями, кинжалами, пистолетами, медными мушкетами, ружьями—кто чем мог, и на облучки, рядом с ямщиком, садили приказчика или работника. Мне самому случалось езжать с такими боевыми аксессуарами. Так было и в этот раз. В каждой повозке, на козлах, сидели вооруженные люди. Отец мой выполз из колосившегося поля, прилегающего к дороге, и закричал о помощи. В ответ на этот крик раздался выстрел, который, к счастью, отца не задел, хотя он от страха упал, вообразив себя раненным. Повозки, рванувшиеся было быстро вперед, при раздавшемся крике однако же приостановились; ехавшие, предупредив отца, чтоб он не приближался к ним, иначе будут в него стрелять, спросили, кто он такой и зачем находится на дороге в такую пору? Когда дело разъяснилось, ехавший в передней повозке купец решился взять отца с собою, чтоб довезти до Козмодемьянска. Когда его уложили в повозку и двинулись в путь, то от сильной боли, вследствие тряски, отец начал кричать; хозяин повозки остановил ямщика и, вынув дорожную баклагу, налил из нее в стакан водки и велел отцу пить. Тот стал отказываться, говоря, что никогда в жизни ничего не пил и пить не будет. «Ну, так мы тебя оставим на дороге», сказал купец. Надо было повиноваться. Выпив водку, отец впал в беспамятство и очнулся только тогда,


160

когда его в Козмодемьянске стали вынимать из повозки. Там его и оставили, сдавши в полицию. Из полиции его повезли куда-то чрез город, должно быть, в больницу, если такая существовала в то время, или в дом какого-либо добряка-обывателя—хорошо не помню, но у меня особенно врезалось в памяти то обстоятельство, что когда отца положили в телегу и повезли, накрыв рогожкою, то около него собралось много народу, и к нему то и дело совали под рогожку—кто грошик, кто калачик,—о чем всегда вспоминал отец со слезами на глазах. Оказалось, что у него была изранена в нескольких местах голова и переломлено ребро. Около трех месяцев пролежал он в Козмодемьянск, пока не оправился настолько, что мог возвратиться домой. Кибитка, в которой ехал мой отец, когда на него напали разбойники, с ямщиком и лошадьми, не возвращалась и исчезла бесследно. Неизвестно также, какая участь постигла его попутчика. Такое бесследное исчезновение не представляет ничего удивительного, если принять в соображение смутное время отечественной войны. Имя купца, взявшего моего отца с дороги и довезшего до Козмодемьянска, я не помню, но видал его раза два, лет сорок пять тому назад, когда он проездом чрез Пермь бывал у нас. Кажется, он был из Вятской губернии. Любопытна черта прежнего времени: кредиторы моего отца, узнав о постигшем его несчастии, не только рассрочили ему платежи, но некоторые даже, чрез пермских судовщиков, прислали часть товара, который он обыкновенно покупал у них.

Отец мой, поселившись в Перми и начав торговлю, продолжал, как видно было выше, оставался в соликамском мещанском обществе, и только в 1813 году переписался в пермское купечество. Начал он торговлю галантерейным товаром, а потом завел завод церковных свеч и канатную фабрику, на которой в 1838 г. ввел машинное производство, выписав машины, при содействии департамента мануфактур и торговли, из Англии. За такое нововведение он был пожалован званием мануфактур советника. Независимо от этого, с двадцатых годов, он начал дело с Таганрогом, посылая туда на продажу полосовое железо Суксунских заводов, в настоящее время находя-


161

щихся в казенном управлении и неоплатных долгах; но на моей памяти еще эти заводы были в отличном состоянии и в них наезжали по временам владельцы Петр (флигель-адъютант) и Павел Григорьевичи Демидовы. Железо их заводов турки и анатолийские греки, приезжавшие в Таганрог за его покупкою, знали под названием Власовского, по имени первого караванного приказчика, посылавшегося с этим железом в Таганрог в продолжении многих лет, которого звали Власом. К нему до такой степени привыкли восточные покупатели, что ни за какие деньги не хотели брать произведений других заводов и чтоб их—чего доброго—не надули, смотрели, есть ли на полосе «собака». Собакой они называли соболя, изображением которого штемпелевалось железо, так как Суксунские заводы имели участок в Высокорском руднике Нижнего Тагила, каким правом однако пользовались на том же основании и другие заводы, имевшие участки в означенном руднике. Первым начал торговлю сибирским или, лучше сказать, «Власовским» железом московский купец Сарачев, а по его следам пошел мой отец. Вся отпускная торговля сосредотачивалась тогда в Таганроге, а о Ростове, куда она постепенно перешла в последние тридцать лет, тогда и не слышно было. Шло еще в Таганрог из Пермской губернии топленое молочное масло, известное в торговле под названием коровьего; его отправляли преимущественно екатеринбуржцы, Блохины, Баландины, а покупали местные греческие фирмы, поставлявшие его для турецкого флота. С давних пор имели также торговлю железом в Таганрог Нижнетагильские заводы, преимущественно «листовым» (кровельным), то оно шло не за границу, а для местного употребления в Южной Poccии. Доставка сибирских товаров на юг сопровождалась прежде большими затруднениями. Барки с железом и маслом сплавлялись по Каме и Волге до Дубовского посада; здесь товар выгружался, барки разламывали, и все это перевозили на волах, чрез волок в 60 вер., до Качалинской станицы. Здесь барки снова сколачивались, нагружались товаром и следовали уже безостановочно до места назначения. Сам отец мой в Таганроге не бывал, а ездили от него приказчики Петр


162

и Дмитрий Хлепетины. Первый из них рано умер, а второй, оставив, в конце тридцатых годов службу, открыл собственную торговлю галантерейным товаром, и после пожара 1842 года построил каменный дом, в настоящее время весьма увеличенный пристройками и третьим этажом и принадлежащий П. П. Егореву. После ухода Дмитрия Хлепетина, полномочным лицом от моего отца ездил в Таганрог простой казанский татарин Хайбулла Файзуллин—честнейший и добрейший человек, который подавал отчеты на десятки тысяч на татарском языке, переводившиеся в конторе, с его слов, на pyccкий. Продав в Таганроге железо, поверенные моего отца покупали греческие товары, вина и бакалею. Все закупленное в Таганроге отправлялось сухим путем на Волгу и потом в Пермь, где оставлялась часть товара для местной торговли, а остальное количество шло в Ирбит, где и продавалось во время ярмарки. Из году в год повторялось одно и то же.

Пытался мой отец также заводить и заморскую торговлю; в 1838 или 1839 году он отправлял железо в Трапезонт, где, однако же, оно было продано через русского консула, вубыток; а в I860 году посылал из Перми своего изделия канаты в Константинополь, где они были на комиссии у купца Новикова; но и этот опыт оказался неудачен: большую часть их я застал в 1851 году непроданными.

Отец мой имел также торговлю бакалейными товарами и винами, с тридцатых годов, в Тобольск и Омск; а с 1845 г. и в Томск; но так как выбор доверенных лиц был неудачен, то отец потерял большую часть состояния на сибирской торговле, преимущественно в долгах за золотопромышленниками.

Сколько я начинаю помнить сознательно окружающее, т. е. с тридцатых годов, я не видел случая, чтобы отец занимал деньги и какое бы выгодное дело ему не представлялось, если у него своих денег не было, он отказывался от него. По своим отношениям к графу Сперанскому, он бы мог сделаться откупщиком в золотое для монополии время; но, несмотря на советы Сперанского, даже на предложение достать для него нужные залоги, отец не решился вступить в


163

откупное дело. За то расположением всесильного вельможи вполне воспользовался для этой цели известный Дмитрий Дмитриевич Пономарев*), земляк А. Ф. Мерзлякова, родом из далматовских монастырских крестьян, наживший от откупов миллионы и владевший Холуницкими заводами в Вятской губернии, принадлежащими в настоящее время А. Ф. Поклевскому-Козелл.

Отец мой умер 13 мая 1857 года. (Пермск. Губ. Вед. 1885 г.).

вернуться в каталог