Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Сидякина А.А. Город людей: Пермь в художественной и мемуарной прозе нового века

Сидякина А.А. Город людей: Пермь в художественной и мемуарной прозе нового века // Страницы прошлого: Избр. Материалы краеведческих Смышляевских чтений в Перми. Вып. 5. Пермь, 2005. С. 65-75.


Ставшее «культовым» для Перми исследование В.В. Абашева очертило символические и культурно-исторические направляющие «пермских смыслов»[1]. Одним из наиболее явных и продуктивных в семиотическом плане назван разрыв, противоречие между древним, родовым, хтоническим именем предуральской земли (Пермь Великая, в геологической проекции - «пермский период»), и собственно городом – пустой и выморочной административной единице, по исторической случайности прилепившейся к сильному месту и самовольно воспринявшей его имя. «Выморочная пустотность» развернулась в символических проекциях пространством обитания не человека, но нежити, враждебной инфернальной силы – «кишащая упырями провинция» (В. Набоков), «косоносая сатрапка» (В. Кальпиди), от которой до «вочеловечивания», до того, чтобы, по меньшей мере, стать «человечьей норой» (В. Раков) следовало пройти путь, который один из российских критиков определил как «жить и умереть в Перми»[2]. Не только лишь быть заброшенным судьбой и сгинуть в пермском «каторжном» крае. Не только лишь («лишь»!) героически вступить в поединок и покорить, уничтожить, преодолеть «ночную мифологию страшилки» (В. Кальпиди). Но прожить жизнь – в по-прежнему заторможенном, беспамятном и бестолковом, по-прежнему отчужденном от живых решений и воли пермском настоящем. Но только так, до крайности банально, живя совместной с этим городом жизнью, и можно войти в перспективу преодоления того самого «круга родового проклятья безысходности»[3], который стал сюжетообразующим как в судьбах, так и в творчестве многих пермских литераторов 70-90-х годов прошлого века. Темой «преодоления» и завершает свой разговор о героическом лироэпосе пермского текста В. Абашев: «Возможно, Пермь небесная, «Пермь Третья» как-то высветится в поэзии неизвестных нам пока авторов»[4]. И она действительно высвечивается – здесь и сейчас, буквально у нас на глазах, но не столько даже в поэзии – главным образом в прозе. Время героев кончилось – началось время людей. Началось возвращение в Пермь и обживание ее некогда враждебного и отчужденного пространства: в романах, повестях, в эссеистике, в мемуарных повествованиях.


Роман. Роман-легенда А. Иванова, исторический детектив Л. Юзефовича, биографический роман-монолог Н. Горлановой.

Собственно говоря, диапазон представленной на сегодняшний день пермской романистики: миф – история – биография – в многообразии переплетений вымысла и исторической («нон-фикшн») правды и проявляют то культурно-смысловое поле, в котором работает вся актуальная отечественная проза. Не случайно вышеназванные имена – Л. Юзефович, Н. Горланова, А. Иванов – на сегодняшний день находятся в мейнстриме современной русской литературы. Леонид Юзефович, автор популярных ретро-детективов о сыщике Путилине – первый лауреат премии «Национальный бестселлер» (2001 г.), с «пермским» романом «Казароза» финалист букеровской премии (2003 г.). Алексей Иванов с выходом «Сердца Пармы», а затем романа «Географ глобус пропил» в российской критике почти единогласно признан «открытием года». Нина Горланова стабильно популярна на протяжении последних как минимум десяти лет, лауреат и финалист многочисленных литературных премий, постоянный автор российских «толстых» журналов.

О романе А. Иванова «Чердынь – княгиня гор» (Пермь, 2003), повествующем о колонизации в 15 веке русскими княжествами уральских земель, и вошедшем в российскую литературу под названием «Сердце Пармы» (М.: Пальмира, 2003) уже написаны десятки рецензий, в которых так или иначе отмечены аспекты его художественно-идеологической актуальности. О. Дарк настойчиво акцентирует внимание на эпической составляющей: в романе А. Иванова рождается, обретает человеческий и языковой облик мифология места - «могучая, страшная и прекрасная парма подавляет и растворяет героев, авторское название книги, читателя, самого автора: /.../ подобие средневекового эпоса»[5]. С эпической функцией критик связывает и перипетии судьбы самого романа: в определенном смысле «стертость» имени автора («Иванов» - это кто угодно», «под «драмой автора» я понимал почти безличность повествования, выталкивающего автора наружу, превращающего его в необязательного постороннего»[6]), факт вариативности текста «Чердыни» и «Сердца Пармы» - как бы наличие «списков» с неизвестного древнего прототекста («Для эпоса естественно существовать в двух и более вариантах, сводах: «большая», «малая» («младшая», «старшая») Парма»)[7]. Многие отклики в той или иной степени обращены к языковой специфике романа – причем оценки колеблются от высокомерно-ироничного отторжения (Л. Данилкин: «Сотни страниц лингвистического бурелома, тысячи и тысячи фонетических катастроф, хлебниковская славянщина, дубовая этническая вязь; хумляльт, шибасы, Мядпухоца, Егибоба, Сорни-Най, Балбанкар...») до адекватного признания необходимости найденного автором языкового колорита (С. Кузнецов: «Ханты, манси, вогулы, пермяки, коми - именно слова их древних языков обретают вторую жизнь в «Сердце Пармы»). Как точно сформулировала Г. Ребель, комментируя слова из другого - современного «школьного» романа А. Иванова «Географ глобус пропил» («То, что раньше нам казалось здесь страшной глухоманью, дремучей дикостью, угрюмой угрозой, на самом деле было печалью, невысказанной болью, неразделенной любовью») – «вот эта печаль, эта боль и любовь, а вместе с тем страхи, угрозы и надежды, таящиеся в исторических и природных глубинах пермского мира, ожили и обрели дар речи в книге Алексея Иванова»[8].

В романе есть все то, что присуще историческому эпосу: событийный размах, батальные сцены, социально и психологически детерминированные судьбы героев, сращение документа и вымысла, объединения в несущий жизненный поток прошлого и настоящего (об идеологической актуальности на сегодняшний день «особого пермского», регионального взгляда в романе на историю России также сказано немало[9]). Есть и все то, что присуще героическому эпосу: образы культурных героев, элементы фэнтези, мистики, фольклорная образность, поэтизация. На наш взгляд, художественно-технологическая новизна (на уровне «как сделано»), а отсюда и широкая популярность романа определяется также его особой речевой оптикой - своего рода «сценарности», благодаря которой в современном читательском сознании, сформатированном зрелищными блокбастерами, сами собой срабатывают механизмы «экранизации». Описания в романе – чего бы они ни касались: битвы, пейзажи, психологические портреты и пр. - необычайно зрелищны, сочны, наглядно метафоричны. Любопытно, что сбои в стилистическую усредненность («С каждого листка смотрели на Иону немые колдовские глаза, ветви извивались ужами, перелетали зеленые птицы, древесные грибы приобрели выразительные черты диких рыл чащобной нечисти...», «Они не обратят на нас внимания и растопчут нас, как лось муравейник...» и пр.) – не разрушают образ, а так же, в общем драйве[10], работают на создание живой, целостной картины, «экранизированной» в читательском воображении. Как бы то ни было, сочетание идейных и эстетических составляющих в «Сердце Пармы», при всей их разнородности, оказалось настолько продуктивным, что герои и события романа захватывают воображение и остаются в читательской памяти независимо от того хотим мы этого или нет – и независимо от нашего желания, т.е. объективно, «чудские древности» с музейно-архивных полок возвращаются в живую историю.

Тема «экранизации» (известно, что по романам А. Иванова «Чердынь – княгиня гор» и «Географ глобус пропил» будут отсняты сериалы - соответственно студиями «Централ Партнершип» и «Феникс-Фильм») вводит в пространство массовой культуры (факт в данном случае безусловно позитивный) и другой «пермский» роман – «Казарозу» Л. Юзефовича (М.: ЗебраЕ, 2002), четырехсерийный фильм по которому снимает студия «Даго-фильм». Действие романа происходит в гораздо более приближенной к современности эпохе – во времена постколчаковской Перми, перемежаясь эпизодами 1970 года. В основе сюжета – расследование убийства петербургской певицы Зинаиды Казарозы, произошедшее, как следует из романа, в 1920-м году в пермском клубе эсперантистов (Стефановское училище). Повествование пронизано ощущением мистической тайны, мерцающей в утопическом лингвоучении эсперанто, и одновременно – атмосферой уходящего времени, в сумеречном воздухе которого «зеленые звезды», «Рука Судьбы» и прочие мистические атрибуты выглядят не более чем простодушной декорацией. Как заметил Л. Юзефович на встрече с пермскими читателями, «самые хитрые заговорщики – случайность и судьба». В «Казарозе», как и в других его ретродетективах, разгадка приносит разочарование. Впрочем, она не так и важна, потому что сюжетную тайну в конечном итоге замещает тайна другого порядка, тайна бытия. Как было замечено, в частности московским критиком Л. Данилкиным, это роман не об убийстве: «Главное чувство, нота, смысл «Казарозы» - разочарование... Разочарование - тонкая, трудноуправляемая эмоция; с ней трудно сыграть, увести читателя от плебейского «не понравилось» к щемящему сложносочиненному чувству, состоящему из жалости, обиды, обманутого ожидания, надежды, печали, ощущения одиночества, покинутости, запаха ушедшего мгновения»[11]. «Казароза» написана великолепной, захватывающей, втягивающей в ритм повествования прозой: «Песок был усеян мертвыми поденками. Тысячи бабочек рваной белой каймой обрамляли берег, плотной ряской покрывали воду. Лодка шла сквозь постепенно редеющие, пляшущие у бортов невесомые тушки вчерашних именинниц, на волне от парохода мама придерживала бидон с керосином, и во сне он понимал, что это 1919 год, лето, последнее лето, когда родители были живы»... И, что бесконечно ценно для нас – эта проза с документальной точностью фиксирует пермские реалии: Кама, Оперный театр, Покровская улица, Кунгурский проспект, Стефановское училище, Козий загон, дачи в Курье, архиерейское кладбище - наивные и чудовищные подробности пермской жизни. «Место было хорошее, обжитое, с видом на Каму и заречные дали, и при этом почти в центре города. Свечников тогда решил, что Казароза должна лежать именно здесь, но, к счастью, в губисполкоме с ним не согласились. Получить разрешение не удалось, а не то все эти львы, медведи, обезьяны, кролики, обступившие нарисованную Яковлевым крошечную женщину, десятилетиями совокуплялись бы и гадили у нее над головой»...

Этот роман содержит в своей основе и историко-биографическую канву – прототипом героини, Зинаиды Шеншевой-Казарозы, стала реальная личность - Бэлла Георгиевна Шеншева, двоюродная бабушка Л. Юзефовича, родная сестра его деда. Певица, танцовщица, она родилась в 1893 году в Кронштадте – и была популярна под сценическим именем Казароза в 1910-е годы, в расцвет «серебряного века». Любимица В. Мейерхольда, она выступала в его «Доме интермедий», играла в Литейном театре миниатюр (пьеса М. Кузмина называлась так же, как в книге песенка Казарозы - «Алиса, которая боялась мышей»), пела на стихи М. Кузмина, А. Блока – в знаменитой «Бродячей собаке», в «Привале комедиантов». Кстати именно Михаил Кузмин придумал для нее это имя – Казароза. Многим современникам на долгие годы запомнился ее «испанский танец» - среди них был и Александр Бенуа, писавший про это «непринужденное молодое веселье» как «воистину чудо искусства». В ее жизни, как и в книге, был художник А.Е. Яковлев, как и в книге, родился и умер ребенок. В 1920 году она вышла замуж за Николая Дмитриевича Волкова, известного театроведа, автора либретто «Бахчисарайского фонтана», «Спартака» и др. В советские годы, несмотря на приглашения В. Мейерхольда, создавшего свой театр в Москве, Казароза так и не нашла себе места в новой жизни. В 1929 году в Берлине, находясь на лечении, Казароза ушла из жизни, по своей воле, узнав об измене мужа. Она похоронена на Новодевичьем кладбище, неподалеку от Н. Волкова[12].

После ее смерти Волков собрал и издал тоненькую книжечку, которая так и называлась – «Казароза». Женщина-ребенок, изящная, совсем небольшого роста, с небольшим и нежным голосом – у нее было свое амплуа, свое необычное лицо. Михаил Кузмин писал о ней: «Почти не женщина, а существо», «всегда пятнадцать лет», «печаль в огромных глазах». «Казалось, ее смугловатая кожа была изнутри освещена каким-то розовым огнем. Casa rosa. Когда я давал ей это название, я думал, что по-испански это значит «розовый дом». Может быть, это именно то и значит, - я не знаю...» Казарозе в реальности посвящали стихи А. Блок («Не лукавь же, себе признаваясь, / Что на миг ты был полон одной, / Той, что встала тогда, задыхаясь, / Перед редкой и сытой толпой...»), О. Мандельштам («Неизъяснимо-лицемерно / Не так ли кончиком ноги / Над теплым трупом Олоферна / Юдифь...»), С. Маковский («гитана и дитя и женщина и сказка...»). Но кем бы ни была Казароза в действительности – ее образ, созданный в романе Л. Юзефовича, стал еще одной связующей, соединившей Пермь с мифами великого русского и мирового искусства.

Ставшие мифом великой культуры имена называются, проговариваются, живут и в биографической, насквозь срощенной с бытом прозе Нины Горлановой, оказываются втянуты в нее вместе с прочими персонажами и их прототипами. Однокурсники Юзефович, Королев, учителя Р.В. Комина, Л.В.Сахарный, друзья Игорь Ивакин, Таня Тихоновец, Лина Кертман, Катя Соколовская и т.д. и т.д. – «вся Пермь», без счета, и между них – Гумилев, Анри Руссо, Бунин... - с которыми советуются, по которым выстраивают жизнь. «Теплым сентябрьским днем после уроков мы зашли на стекольную гору, и вот уже от падения платье - белое с квадратами (сейчас бы я сказала: под Лисицкого) — запачкано землей», «Однажды я плохо себя почувствовала и поднялась наверх, в свою комнату. Что же вижу: дюжие молодцы выбрасывают наши книги! Репродукция “Розовых любовников” Шагала, вырезанная из “Огонька”, кружится в воздухе»[13]. Вслед за М. Абашевой хочется повторить, что «о прозе Нины Горлановой и Вячеслава Букура сказано, кажется, все»[14]: и об открытом, втягивающем в себя в режиме реального времени мире, и об оплаченной трудным опытом творческой свободе – главной теме романа-монолога «Нельзя. Можно. Нельзя» («Знамя», 2002, № 6). Упомянутое выше «жить и умереть в Перми» - это сказано буквально о горлановской прозе, по поводу ее вышедшей ранее книги «Пермь как текст». Автобиографический роман-монолог, по мнению А. Немзера и С. Костырко - лучшее из того, что написано Горлановой. Во всяком случае, «фирменные» для пермской писательницы взаимодействия быта и литературы в нем предельно напряжены и проблематизированы: собственно художественный текст присутствует в романе главным образом в виде комментирующих отсылок к ранним публикациям. При этом биографический событийный поток, разумеется, «дискурсивно» выстроен. По замечанию С. Костырко, «никакого вымысла - пишется про то, что было, как было и когда. /.../ Но роман этот не так простодушен, как может показаться. Основной его сюжет - вызревание «писательского» и выстраивание этим неизвестным психологам внутренним органом всей остальной жизни - прописан вполне жестко и отрефлектированно. Умело и точно выстраивая свой сюжет, Горланова уже самим этим актом как бы отделяется от самой себя и собственную жизнь рассматривает как некую модель жизни»[15], и, добавим - обживания Перми, заселения ее, осмысления ее реалий, превращения их в текст.


Художественно-мемуарная повесть и эссе. «Провинция» Б. Зиф, «Чемодан Якубовой» А. Бердичевской, «Дракон» А. Королева.

Об этом же «вызревании писательского» - художественно-мемуарные повести А. Бердичевской и Б. Зиф. Эти книги вышли в свет почти одновременно, обе они то, что называется «проза поэта», обе – мифологии детства, и, по сути, являют собой две пробы одного и того же культурного грунта – общей юности. Анна Бердичевская и Бэла Зиф принадлежали к той же блистательно талантливой компании молодых пермских авторов, откуда вышли в большую литературу Л. Юзефович, А. Королев и Н. Горланова – поколение, сформировавшееся на открытом свету оттепельных «шестидесятых». После того, как диссидентский процесс 1970 года остался позади, позади для многих осталось и отчужденное, не сумевшее стать обжитым пространство безнадежно провинциальной Перми – по выражению А. Королева, «города зеро», напрочь выпавшего из истории и культуры. В отличие от Н. Горлановой, неразрывно на протяжении всей своей жизни связанной с Пермью литературным бытием, сюжетами, фактурой, творческие судьбы Л. Юзефовича, А. Королева и А. Бердичевской сложились в Москве. И теперь происходит из возвращение - в художественной и мемуарной прозе, воскрешающей и заселяющей пермское пространство. Романом «Казароза» возвращается Юзефович. Королев – циклом «пермских» эссе. Назовем лишь несколько из них: «Пермский дневник»[16], «Утонувшее время»[17], «Будда, кинобудка»[18]. Последнее посвящено неприметному человеку, герою неофициальной истории Перми - киномеханику Клуба госторговли В. Самойловичу[19], сыгравшему незаурядную роль в становлении пермской творческой интеллигенции 1960-1970-х. «Утонувшее время» - опубликованный в книге-перформансе А. Королева «Дракон» (М.: Футурум БМ, 2003) фотоархив с комментариями автора – текст удивительный, как в целом удивительна эта книга - тем, что, листая ее, мы не только сопровождаем автора в путешествии по скрижалям взрослеющей души, но совершаем предложенную им рискованную экскурсию – по абсолютно реальным местам и событиям, в которых это взросление происходило. Точнее, по реальности памяти, в которой на углу ул. Окулова и Плеханова по прежнему стоит давно снесенный дом: «Окно нашей комнаты – третье справа, на втором этаже». Пространство памяти, окружающее художественный текст «Дракона», отформатировано фотографиями и авторскими комментариями к ним настолько живо и убедительно, что кажется, чего проще: подняться на второй этаж, выглянуть в отсчитанное третье справа окно. И отшатнуться – не по причине убогости увиденного пейзажа, а потому что от созерцания сего нас внезапно оттолкнет мальчишка, запускающий из этого самого окна хвостатые кометы подожженных диафильмов, чьи искрящиеся всполохи способны пока всего лишь надерзить блеклой повседневности убийственно провинциального города. «Рондо! Для того, чтобы увидеть красоту окрестностей, надо развитое чувствилище, а для того, чтобы развить его, нужна красота... словом, замкнутый круг. Тут никогда и никто не спасет – выручает только судьба. /.../ Я простился со своим домом 11 марта 1979 года»[20]. «Дракон» - книга бегства и возвращения. Чтобы вернуться, нужно вспомнить все. Еще раз, след в след самому себе пройти траекторию побега. Перебрать фотографии, вглядеться в лица, назвать имена, перелистать папку с юношескими рисунками, ощупать взглядом вещи, прикоснуться к материнской руке, с любовью, нежностью и страшной болью проговорить еще раз: «Пермь моей юности – уродливый город... В этом городе нет ни одной конной статуи», - бросаясь в новое бегство – кого/чего? – человека, времени?

Анна Бердичевская возвращается, опубликовав в созданном ею издательстве «Футурум БМ» сначала книги Бориса Гашева и Анатолия Королева, затем свой «Чемодан Якубовой» (М., 2004). Бэла Зиф, жившая после партийного разгрома коллективного женского сборника «Княженика» (1967 г.) все эти годы в Перми, но вне литературного круга – возвращается, великолепно дебютировав как прозаик книгой «Провинция» (Пермь, 2004).

В «Чемодане Якубовой» повествование завершается поэтическим «приложением», финальный текст которого - «Только свет»: «Только свет, ничего кроме света...». В поэзии того времени, откуда родом Бердичевская – и у Н. Рубцова, и у Алексея Решетова – потоки «косвенного света» повсюду – в ночи, в подземной мгле. И Бердичевская с ними заодно: пока живы в памяти отсветы снежного утра, есть надежда, и светопреставление отменяется. Ее книга как раз об этом: о рассвете жизни, о свете, пробивающемся сквозь и образующем очертания людей, предметов, как на черно-белой фотографии. О послевоенном детстве, скудный, опять-таки «черно-белый» быт которого, уместившийся в фанерном ящике с кирзовой ручкой и надписью «Усоллаг – 1952 г.», на удивление оказался расцвечен, т.е. преображен красками радости, творчества. Якубова – героиня повести и мать автора записок – в книге, как и в жизни, была художницей, ее дочка – и в той, и в другой реальности оказалась поэтом. Кстати, для Бердичевской свет – категория еще и профессиональная – она помимо прочего практикующий фоторепортер. Отсюда портрет на обложке книги – с прицелившимся в зеркало объективом.

В книге Бэлы Зиф преобладает стихия не света, но цвета: книга сразу же, с порога, т.е. с обложки ошеломляет совершенно невозможным, ослепительно синим цветом. На его фоне – тепло закутанная фигурка девочки, вглядывающейся мимо уютных домишек в сказочную зимнюю даль. Это фрагмент картины датского художника Карла Ларссона «Брита с санками», которую рассматривает в одном из эпизодов «Провинции» маленькая Бебка. А синий цвет – конечно из Бараташвили, цвет небесный, глубокое и до поры до времени безмятежное счастье на берегах Даугавы и Камы. Бебка, как и сама Бэла, родилась в Прибалтике, но выросла в Перми, в Разгуляе. И те, кто присутствовал пару лет назад на авторском чтении фрагментов «Провинции» (2003 г.), до сих пор вспоминают, как, случайно сместившись в экранное поле слайд-проекции, Бэла Зиф как бы «вошла» в пейзаж Разгуляя – и там осталась, озвучивая его овраги, кусты, заросли сирени, словно бы вечно иллюзорная взаимосвязь времен и пространств вдруг обрела абсолютно реальное лицо.

Место действия «Провинции» и «Чемодана Якубовой» - город Молотов. Хотя, конечно, никакой не Молотов, а именно Пермь, хоть и в шинели казенно-казарменного имени. В «Провинции» его промороженная пустота оказалась быстро заселена и согрета семейной памятью. В смысле обживания исторического прошлого города, воскрешения его культурной памяти, те главы «Провинции», которые основаны на семейном меморате, трудно переоценить. В них множество редкостных, одушевленных, притягательных подробностей старой Перми, судьбы ее жителей. В целом описанная Бэлой Зиф история ее семьи – династии пермских врачей – воспринимается как почти библейской история, укорененная в общекультурном мифе, со своими «грешниками и праведниками, отринутыми и возвышенными», законами долга, служения, верности. Свою стезю – от избиения младенцев до крещения проходит и маленький поэт Бебка, но – что любопытно, в обратном порядке. Самые живые, сочные, смешные и убедительные подробности в повести возникают из ее непосредственных детских впечатлений. «Французская булочка с корочкой посередине», «ослепительная воздушная площадка над Камой», «песчаный берег у Дворцовой Слудки», сверкающий «чайными серебряными бумажками и фантиками от конфет», маленький трамвайчик на крыше депо: «Над кабиной водителя развевался красный флажок, внутри сидели куклы... Как-то в ночь очередного праздника он сгорел от короткого замыкания, а вместе с ним – безвестные пассажиры, безропотно разделившие его судьбу».

Многочисленные родственники, круги пермской профессуры, эвакуированные жители «семиэтажки», друзья-малолетки – ледяной Молотов становится обитаем. Один из самых удачных портретов в этом ряду – образ «пермского Булгакова», профессора Аркадия Лавровича Фенелонова, одна из самых удачных сцен с его участием – чтение латыни: «И вдруг о поверхность реки ударяется слово...». Ну и, разумеется, в ряду женских персонажей – мама, врач Евгения Александровна Зиф – сияние силой доброты и самопожертвования. И маленькая героиня А. Бердичевской, девочка-Якубова, первое, что запоминает при встрече с вернувшейся из лагеря матерью – не лицо, высветленный лик.

В повести Бердичевской действие происходит главным образом на станции Мулянка. Тем не менее, есть целая глава - «Город Молотов и его обитатель»: некто Якубов, который мог бы стать отцом героини, но всего лишь дал ей свое имя – взявшийся невесть откуда человек-фантом, чистая квинтэссенция культуры и интеллекта – именно он стал отправной точкой, духовным центром повести Бердичевской. «Чем занимался он всю жизнь? Бездельничал? Как бы не так, он был очень занят. Он демонтировал себя. Отдельные блоки самого себя этот «гигант» азартно разбивал мощью собственного интеллекта на куски поменьше, чтобы никого не угробить, разбрасывая их к чертовой матери. Как же сверкали эти обломки!».

Кстати, судя по тому, что у Юрия Якубова и Аркадия Фенелонова есть общий собеседник – эвакуированный в Молотов профессор-лингвист Розенталь – персонажи Зиф и Бердичевской вполне могли быть друг с другом знакомы. И в таком случае Якубов (предположим) мог бывать в доме профессора Фенелонова. Этот дом по адресу Ленина, 81а, памятником которому стал пустырь эспланады, по свидетельству автора «Провинции» поразительным образом напоминал дом Булгакова на Андреевском спуске, и определяющей в этом сходстве была, конечно же, не только атмосфера общего творческого азарта, веселья, импровизации, но и сама фигура хозяина – профессора-Мастера. Этот дом стал для маленькой Бебки храмом, целокупной моделью культурного мира, которая трансформировалась несколько позже в раскрепощенное общежитие знаменитого Дома Ученых (глава «Пуп Перми») – но как бы то ни было, в ее «Провинции» традиция и культура хранятся в Доме.

Иначе в повести Бердичевской, где двум бесприютным художницам, матери и дочке, сама культура становится домом. Их очередное место обитания – клуб «Прогресс», и по признанию Бердичевской, никакой «Мулен Руж» не затмит то ощущение праздника и творческого счастья, которое было пережито в деревянном бараке «под ампир» на станции Мулянка. Что же касается культурной преемственности, то для того и нужен чемодан, чтобы в отсутствие Дома вместить в себя все самые простые и нужные вещи. В «Чемодане Якубовой» среди них зачитанный том Пушкина, который «вместе с ковшом, самозатачивающимся ножом, чайником для заварки, да, пожалуй, еще с бабушкиным платком с кистями, да еще с коралловым слоником-брошкой составлял основу быта». Интересно, что в повести Бэлы Зиф тоже есть вместилище потомственных вещей – сундук, хранящий тайну семейной трагедии – святые мощи: бабушкина прядь волос, косточки корсета... У Бердичевской же – чемодан без замка, все нараспашку, готово к расставанию, открыто, и, в общем, довольно безжалостно драгоценный платок с кистями превращается в абажур и тут же, зацепившись, рвется – не жаль и не важно, что с нами станет, все равно останется только свет.


Мемуары и хроника. «Дом» Н. Васильевой, «Маргиналы. Уральский андеграунд: Живые лица погибшей литературы», «Частная жизнь» В. Киршина.

Если поэтическая тетрадь, опубликованная приложением к художественно-мемуарной повести А. Бердичевской уводит финал повествования в пространство символическое, то очерки «Из воспоминаний», также в качестве приложения завершающие «Провинцию» Зиф, концентрируют план документально-биографический. Они намечают рубеж: становление поэта, условно говоря, завершилось – началась литературная жизнь, печали и радости которой проистекают в явно обозначенных к середине 1960-х в пермском культурном ландшафте местах, среди них редакция газеты «Молодая гвардия», клуб «Лукоморье» в Доме писателей, Дом Ученых на Комсомольском проспекте.

Дом Ученых – совокупный герой и место действия мемуарной повести Н. Васильевой (Филолог, 2003, № 2, 2004, № № 1-2). Блистательно концептуальные формулировки мемуариста вынуждают привести обширный фрагмент: «Его построили в 1954 году. Это был первый университетский жилой дом, сразу же получивший собственное имя - Дом Учёных. /.../ Фасад дома удивлял и радовал глаз: он был роскошен и прост, основателен и изящен, избыточен и лаконичен. Архитектурные детали в виде лепных гирлянд, украшавших дом по верхнему периметру, вписывались в общий ансамбль. Все последующие застройки улицы уступали этому дому, потому что они просто воздвигались, а он царил. У него было целое, подчинившее себе все мелочи, частности, детали. /.../ У Дома было лицо, душа, черты. Ещё бы! В нём поселился костяк профессорско-преподавательского состава университета: бывший ректор А.И. Букирев, действующий ректор Ф.С. Горовой, работники ректората Н.А. Игнатьев, В.В. Кузнецов, В.Ф. Усть-Качкинцев, И.И. Лапкин, П.Я. Мартынов, И.Н. Мерзляков, деканы К.И. Мочалов, А.К. Маловичко, А.В. Рыбин, И.С. Сандлер, заведующие кафедрами и ведущие профессора И.Г. Шапошников, Г.З. Гершуни, Е.Ф. Журавлёв, С.И. Мельник, Г.А. Максимович, П.А. Софроницкий, Б.К. Матвеев, В.А. Танаевский, П.Н. Чирвинский, Л.И. Волковыский, Д.Е. Харитонов, М.Н. Полукаров, Л.Е. Кертман, А.А. Ушаков, Б.А. Чазов, Р.В. Комина, В.В. Орлов, доценты А.А. Волков, П.И. Хитров, И.А. Малеев, Е.А. Голованова, Е.И. Коваленко, Е.О. Преображенская, Н.М. Паршукова, С.Я. Фрадкина, З.В. Станкеева; в Доме Учёных жили ректор медицинского института Е.А. Вагнер, ректор политехнического института М.Н. Дедюкин, работники обкома партии И.И. Быкова, Н.К. Масалкин. Возможно, вспомнила не всех: я жила в этом доме около двадцати лет (в 60 - 70-е годы) и помню именно этот период. Но уже и тогда (именно тогда!) было ясно, что в Доме Учёных живёт пермская элита. /.../ ... элитой называлось то, что ею и является: отборные национальные мозги, создающие честь, основу и гордость города, страны, мира. Пермская университетская профессура была элитой города, и её адресная прописка в Доме Учёных преображала этот дом, делала его средоточием и символом интеллектуальной энергии. /.../ Критическая масса суммарного интеллекта невольно материализовалась в некую самостоятельную монаду, которая существовала как бы независимо от жильцов, квартир, подъездов... /.../ Возможно, я задним числом что-то мистифицирую и идеализирую, но допуск на идеализацию предполагал сам Дом, его колоссальный дух, его интеллектуальное парение, интеллигентность его обитателей, представляющих истинную элиту. Всё это превращало Дом в некое целое, составленное из отдельных частных миров, отдельных частных судеб, конкретных персонажей и историй, длинных и коротких жизней, драм и анекдотов, но при всём том остающееся именно целым во всей его неповторимости и уникальности». Из развернутых очерков-судеб опубликованы два, посвященные В.В. Воловинскому и легендарному Евгению Тамарченко, одному из ярких героев пермского культурного сообщества 1960-х.

Другому культурному кругу, сообществу пермских неофициальных поэтов и художников 1970-80-х посвящена книга «Маргиналы. Уральский андеграунд: Живые лица погибшей литературы» (Челябинск: ИД «Фонд «Галерея», 2004) - книга-музей. Основная ее часть – блок устных (публикуемых в режиме «oral history») и литературных мемуаров. Большинство из них – оригинальные интервью с участниками андеграундного движения, проживающими как внутри «уральского треугольника» (Пермь – Свердловск/Екатеринбург - Челябинск), так и за его пределами. Среди авторов воспоминаний и эссе поэты В. Дрожащих, В. Кальпиди, А. Парщиков, К. Ковальджи, В. Лаврентьев, А. Санников, Ю. Беликов, Ю. Асланьян, А. Субботин, А. Колобянин, прозаики Н. Горланова, А. Королев, В. Пирожников, художники В. Смирнов, В. Остапенко, Мацумаро, В. Жехов, фотографы А. Безукладников, В. Бороздин, Ю. Чернышев, режиссер П. Печенкин, культурологи А. Бурштейн, В. Абашев, В. Раков, В. Курицын, журналисты В. Запольских, Т. Черепанова, С. Финочко, Е. Касимов и др. Кроме мемуарной части книга содержит теоретический очерк, посвященный художественным и социолитературным тенденциям пермского андеграунда, хронику событий (1974-1990), более двухсот фотоиллюстраций, а также биографически комментированный указатель имен действующих лиц (более четырехсот персоналий). Будучи автором-составителем этой книги, замечу, что «Маргиналы» - это попытка представить объективно, т.е. по возможности разносторонне, полно и непредвзято, уральский фрагмент истории современной русской поэзии - история пермского поэтического андеграунда восьмидесятых с пристроченным к нему по месту стыка андеграундом свердловским. Из откликов на издание книги отмечу реплику челябинского журналиста А. Валеева: «Пермяки хотят быть центром культуры Урала. /.../ В Перми очень сильно стремление ее жителей к строительству собственного городского мифа и есть разработанная учеными-энтузиастами технология его создания. Собственно, фиксация, проговаривание событий и героев тамошней жизни - уже культурный жест. Воспоминания могут быть субъективными, но труд, подобный «Маргиналам», - факт культурной истории региона»[21]. «Маргиналы» фиксируют событийный ряд и процессы формирования в современной русской поэзии феномена «уральской поэтической школы» - в ту самую героическую эпоху «оппозиции бытовому, и как проявлению его идеологическому сознанию»[22], когда «пермский текст» благодаря молодым пермским поэтам впервые зазвучал в пространстве культуры особой «нотой»[23].

Жанр хроники представлен также в «нон-фикшн» В. Киршина «Очерки частной жизни пермяков 1955 – 2001» (Пермь, 2003). В отличие от мозаики «Маргиналов», центростремительно организованной вокруг главных героев пермского андеграунда, хроника В. Киршина – при всем разнообразии предъявленных в ней фактов, свидетельств времени – пропущена сквозь призму сознания рефлексирующего субъекта. И кем бы ни был этот субъект – воплощением авторского сознания, или же смоделированный автором персонаж – в любом случае сюжет «Частной жизни» - это также история движения Перми к собственной «открытости», история идентификации города и его жителей в пространстве современности, один из путей заселения и «вочеловечивания» пермского пространства.


Жанр «прогулка», лирический путеводитель[24]. «Путеводитель по Юрятину» С. Ваксмана, «В поисках Юрятина».

Обретению городом живого литературного лица на протяжении 1990-х - 2000-х способствовали не только персональные творческие проекты, но также ряд общественных инициатив, стимулировавших интерес к городской культурной памяти. Существенную роль в процессе пробуждения пермского культурного самосознания сыграл фонд «Юрятин», действующий в Перми с 1994 г. Программа фонда «Юрятин», нацеленная на оживление литературного пространства, преодоление провинциального комплекса, создание культурных коммуникаций - на практике реализовалась множеством издательских и культуртрегерских акций, способствовавших наращиванию «пермского текста» (В. Абашев). В частности, развернутая фондом программа «Устная история Перми» стимулировала развитие в пермской литературе и публицистике жанра «прогулки».

Первым провозглашенным в этом жанре изданием стали выпущенные фондом «Юрятин» в конце 1990-х «Прогулки по Перми» - сборник хроники и фельетонов, опубликованных на страницах «Пермских губернских ведомостей» конца XIX – начала XX вв. С тех пор в формате книг и журнальных публикаций вышли «Вольный путеводитель» С. Федотовой, путешествие по старинному пермскому некрополю В. Гладышева, «Поездки с детьми» В. Запольских, «Вниз по реке теснин» - путеводитель по реке Чусовой Алексея Иванова и т.д. Жанр «прогулки» нашел реализацию также и на телевидении – отметим цикл увлекательных маршрутов, основанных на «устной истории» Перми и отснятых ГТРК «Т7» в партнерстве с тем же фондом «Юрятин».

Одним из заметных произведений в ряду пермской эссеистики стал «Путеводитель по Юрятину» С. Ваксмана (Пермь, 2005). Своеобразие взгляда поэта и эссеиста Семена Ваксмана таково, что в нем отменяются различия между Пермью исторической и ее литературной мифологией. Пространство Перми в размышлениях Ваксмана соткано из субъективных ощущений, литературных аллюзий, наблюдений, цитат. Обитатели его прозы - Пастернак, Чехов, Рильке, Мандельштам, - каждое пермское эссе этого автора являет собой антологию культурных образов, лепестки которой растрепаны на влажном ветру то ли с Камы, то ли откуда-то с Бренты, то ли с пастернаковской Рыньвы – реки, «распахнутой настежь». В «Путеводителе по Юрятину» Ваксмана реальное и легендарное пространство настолько переплетено, что места литературного города Юрятин документированы фотографическими видами Перми. Подлинные городские объекты «прописаны» Ваксманом в романный город: снимок бывшей Александровской, а ныне Краевой больницы сопровожден подписью «Больница, в которой работала Лара». Знакомое каждому пермяку здание городской библиотеки им. Пушкина в фотоиллюстрациях к «Прогулкам по Юрятину» фигурирует как «публичная библиотека», стена которой, как утверждает автор, заслуживает мемориальной доски «Здесь Юрий Живаго увидел Лару – увидел, не решился подойти, но зато узнал адрес»[25]. Реальность и миф в этой книге, кажется, полностью замещают друг друга.

Сходным образом, переплетаясь, слои городской истории и мифологии взаимодействуют в другом, «лирическом» путеводителе - «В поисках Юрятина» (Пермь, 2006). Сборник включает пять авторских маршрутов: «Берегом Камы от дома Люверс», «За доктором Живаго в поисках Юрятина», «Вверх по Сибирской», «На Слудке», «По улице имени времени» (улица Ленина). Последние помимо исторических данных вбирают в себя материал устных историй – городского фольклора, преданий, легенд. Тогда как первые два эссе сосредоточены по преимуществу на литературных проекциях города в судьбах и произведениях Пастернака, Осоргина, Каменского, непримиримого пермского антагониста Мамина-Сибиряка, других писателей, чьи жизненные маршруты пересеклись с Пермью. Знакомясь с литературными образами Перми, читатель юрятинского путеводителя имеет возможность совершить реальное путешествие по местам литературных событий – с книжкой в руках. Например, путеводитель приглашает, вслед за героиней Пастернака Женей Люверс, прогуляться от дома ее семьи на Осинской до здания старого вокзала, завернув по дороге на уютную Оханскую, пройдя через известный общественными гуляниями и козами Загон, мимо домов и домишек, задержаться на высоком берегу Камы, представив, как сто лет назад здесь, бывало, суетились кучки журналистов в ожидании ледохода и прилета грачей. «В поисках Юрятина» являет наглядную интерпретацию пермского семиотического пространства – опыт прочтения города-текста. Идея лирического, субъективного, путеводителя, отчасти выражающая специфику жанра «прогулки» обозначена редактором сборника В. Абашевым в предисловии: «Прогулка промывает взгляд и раскрепощает воображение. Блуждая по улицам, мы встречаемся с городом в его собственной жизни. И открываем его»[26]. Там же подчеркнуто акциональное начало жанра: «Прогулка – занятие творческое. Своего рода перформанс, где автор, исполнитель и зритель – в одном лице»[27].

Таким образом, пермская проза конца 1990-х – 2000-х годов (художественная, мемуарная, городские эссе), отмеченная сочетанием авторского субъективно-биографического начала, культурологического подхода, установки на мифологизацию, содержит также элемент обращенной к реальному читателю интерактивности, побуждающий к живому сотворчеству и содействию.




[1] Абашев В.В. Пермь как текст. Пермь, 2000.

[2] Ермолов Е. Жить и умереть в Перми // Новый мир. 1997. № 12.

[3] Абашев В.В. Указ. соч. С. 388.

[4] Там же. С. 391.

[5] Дарк О. Где живет хумляльт // Русский журнал. 2002. 30 сент.

[6] Дарк О. Поручение Мяндаша // Русский журнал. 2003. 8 мая.

[7] Там же.

[8] Ребель Г. «Пермское колдовство», или роман о Парме Алексея Иванова. // Филолог. 2004. № 1

[9] См., например: Кузнецов С. Кровь империи и печень врага // Русский журнал. 2003. 8 мая; Ребель Г. Указ. соч., «Мне нравится, когда лесу не бывает конца»: интервью с А. Ивановым // Звезда. 2004. 4 июня.

[10] Кузнецов С. Указ. соч.

[11] Данилкин Л. Леонид Юзефович «Казароза». Москва: ЗебраЕ, 2002. // Афиша. 2002. 20 авг.

[12] Биографические сведения о Бэлле Шеншевой, а также полные тексты поэтических посвящений ей приведены в статье А. Лопатина «Три персонажа в поисках любви» // Петербургский театральный журнал. 2001. № 24.

[13] Горланова Н. Нельзя. Можно. Нельзя. // Знамя. 2002. № 6.

[14] Абашева М. Биография свободы. Свобода биографии // Новый Мир. 2003. №11.

[15] Костырко С. О писательстве как способе жить - роман-монолог Нины Горлановой «Нельзя. Можно. Нельзя» в журнале «Знамя» (№ 6) // Русский журнал. 2002. 10 июля.

[16] Рукопись (архив Лаборатории городской культуры и СМИ ПГУ).

[17] Опубл. в: Королев А. Дракон: представление. М.: Футурум БМ, 2003.

[18] Опубл. в: Искусство кино. 2001. № 8.

[19] Воспоминания о В. Самойловиче опубл. в: Уральская Новь. 2000. № 8.

[20] Королев А. Дракон: представление. М.: Футурум БМ, 2003. С. 196.

[21] Валеев А. Вспоминая «маргиналов» // Челябинский рабочий. 2004. 6 авг.

[22] Из предисловия В. Кальпиди к книге стихов В. Дрожащих «Небовоскресенье» (Пермь, 2002).

[23] См. главу «Виталий Кальпиди: Поединок с Пермью» в: Абашев В. Пермь как текст. Пермь, 2000.

[24] Позже статья дополнена фрагментом из: Сидякина А.А. Опыт освоения городского пространства в пермской художественно-мемуарной прозе и эссеистике 2000-х // // Вестник Пермского университета. - 2009. - Вып. 4. - С. 93-98.

[25] Ваксман С. Путеводитель по Юрятину. Пермь: Книжный мир, 2005. С. 70.

[26] Абашев В. О прогулке // В поисках «Юрятина»: Лирический путеводитель. Пермь, 2006. С. 7.

[27] Там же. С. 9.

вернуться в каталог