Дом Пастернака. Уральский альбом Бориса Пастернака
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

Уральский альбом Бориса Пастернака


Стихи

 Урал впервые

 

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,

На ночь натыкаясь руками, Урала

Твердыня орала и, падая замертво,

В мученьях ослепшая, утро рожала.

 

Гремя опрокидывались нечаянно задетые

Громады и бронзы массивов каких-то.

Пыхтел пассажирский. И где-то от этого

Шарахаясь, падали признаки пихты.

 

Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:

Он им был подсыпан – заводам и горам –

Фабричным, печным, злоязычным Горынычем,

Как опий попутчику опытным вором.

 

Очнулись в огне. С горизонта пунцового

К лесам подползал океан коронаций,

Лизал им подошвы и соснам подсовывал

Короны и звал их на царство венчаться!

 

И сосны, повстав и, храня иерархию

Мохнатых монархов, вступали

На устланный гневным оранжевым бархатом

Покров из снегов и сусали...

 

 

***

Улыбаясь, убывала

Ясность масленой недели,

Были снегом до отвала

Сыты сани, очи, ели.

 

Часто днем комком из снега,

Из оттаявшей пороши

Месяц в синеву с разбега

Нами был, как мяч, подброшен.

 

Леденцом лежала стужа

За щекой и липла к небу,

Оба были мы в верблюжьем,

И на лыжах были оба.

 

Лыжи были рыжим конским

Волосом подбиты снизу,

И подбиты были солнцем

Кровли снежной, синей мызы.

 

В беге нам мешали прясла,

Нам мешали в беге жерди,

Капли благовеста маслом

Проникали до предсердья.

 

Гасла даль, и из препятствий

В место для отдохновенья

Превращались жерди. B братстве

На снег падали две тени.

 

От укутанных в облежку

B пух, в обтяжку в пух одетых

Сумрак крался быстрой кошкой,

Кошкой в дымчатых отметах.

 

Мы смеялись, оттого что

Снег смешил глаза и брови,

Что лазурь, как голубь с почтой,

В клюве нам несла здоровье.

 

Февраль 1916

Заря на севере 

Сквозь снег чернеется кадык

Земли. Заря вздымалась грудью.

Глаза зари в глаза воды

Глядят, зимуя в изумруде.

 

Залив клещом впился в луга,

И с мясом только вырвешь вечер

Из десен топи. Берега,

Как уголь точны и зловещи.

 

Свежо, как семга, солнце в лед

Салясь. Как лосось в ломти

Изрезан льдом и лоском вод

Закат на плоском горизонте.

 

Теченье ест зарю. Прудят

Поток объеденные ветки

С кистями красных ягод. Яд

Смочат намокшие объедки.

 

Река отравлена. Волны

Движенья мертвы и нетрезвы,

Но льдин ножи обнажены,

И стук стоит зеленых лезвий.

 

И ни души. Один лишь хрип

Слепой, случайный хрип ножевый

В глуши, на плахе глыб погиб

Дар песни, сердца, смеха, слова.

 

Поэзия весны

 

Что почек, что клейких заплывших огарков

Налеплено к веткам! Затеплен

Апрель. Bозмужалостью тянет из парка,

И реплики леса окрепли.

 

Лес стянут по горлу петлею пернатых

Гортаней, как буйвол арканом,

И стонет в сетях, как стенает в сонатах

Стальной гладиатор органа.

 

Поэзия! Греческой губкой в присосках

Будь ты, и меж зелени клейкой

Тебя б положил я на мокрую доску

Зеленой садовой скамейки.

 

Расти себе пышные брыжи и фижмы,

Вбирай облака и овраги,

А ночью, поэзия, я тебя выжму

Ставь кляксы и плачь на бумаге!

 

***

Ночам соловьем обладать,

Что ведром полнодонным колодцам.

Не знаю я, звездная гладь

Из песни ли в песню ли льется:

 

Но чем его песня полней,

Тем полночь над песнью просторней,

Тем глубже отдача корней,

Когда она бьется об корни.

 

И если березовых куп

Безвозгласно великолепье,

Мне кажется, бьется о сруб

Та песня железною цепью.

 

И каплет со стали тоска,

И ночь растекается в слякоть,

И ею следят с цветника

До самых закраинных пахот.

 

***

Нет сил никаких у вечерних стрижей

Сдержать голубую прохладу,

Она прорвалась из горластых грудей

И льется, и нет с нею сладу.

 

И нет у вечерних стрижей ничего,

Что б там, наверху, задержало

Витийственный возглас их: о, торжество,

Глядите, земля убежала!

 

Как белым ключом закипая в котле,

Уходит бранчливая влага,

Смотрите, смотрите – нет места земле

От края небес до оврага.

 

 

Из марбургских воспоминаний – черновой фрагмент

 

                              Фанни Николаевне

                       в память Энеева вечера

        возникновения сих воспоминаний

 

День был резкий и тон был резкий.

Резки были день и тон –

Ну, так извиняюсь. Были занавески

Желты. Пеньюар был тонок, как хитон.

 

Ласка июля плескалась в тюле,

Тюль, подымаясь, бил в потолок,

Над головой были руки и стулья,

Под головой подушка для ног.

 

Вы поздно вставали. Носили лишь модное, 

И к вам постучавшись, входил я в танцкласс,

Где страсть, словно балку, кидала мне под ноги

Линолеум в клетку, пустившийся в пляс.

 

Что сделали вы? Или это по-дружески,

Вы в кружеве вьюжитесь, мой друг в матинэ?

 К чему же дивитесь вы, если по-мужески –   

       – мне больно, довольно, есть мера длине,   

          тяни, но не слишком, не рваться ж струне          

          мне больно, довольно –

                                                    стенает во мне

Назревшее сердце, мой друг в матинэ?

_______________

 

Вчера я родился. Себя я не чту

Никем, и еще непривычна мне поступь

Сейчас, вспоминаю, стоял на мосту

И видел, что видят немногие с мосту.

 

Инстинкт сохраненья, старик подхалим

Шел рядом, шел следом, бок о бок, особо,

И думал: “Он стоит того, чтоб за ним

Во дни эти злые присматривать в оба”.

 

Шагни, и еще раз, – твердил мне инстинкт

И вел меня мудро, как старый схоластик,

Чрез путаный, древний, сырой лабиринт

Нагретых деревьев, сирени и страсти.

 

Плитняк раскалялся. И улицы лоб

Был смугл. И на небо глядел исподлобья

Булыжник. И ветер, как лодочник, греб

По липам. И сыпало пылью и дробью:

 

Лиловою медью блистала плита,

А в зарослях парковых очи хоть выколи,

И лишь насекомые к солнцу с куста

Слетают, как часики спящего тикая.

 

О, в день тот, как демон, глядела земля,

Грозу пожирая, из трав и кустарника,

И небо, как кровь, затворялось, спалясь

О взгляд тот, тяжелый и желтый, как арника.

 

В тот день всю тебя от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Носил я с собою и знал назубок,

Шатался по городу и репетировал.

 

Достаточно тягостно солнце мне днем,

Что стынет, как сало в тарелке из олова,

Но ночь занимает весь дом соловьем,

И ночь превращается в арфу Эолову.

 

По стенам испуганно мечется бой

Часов и несется оседланный маятник,

В саду – ты глядишь с побелевшей губой –

С земли отделяется каменный памятник.

 

Тот памятник – тополь. И каменный гость

Тот тополь: луна повсеместна и целостна,

И в комнате будут, и белая кость

Березы, и прочие окаменелости.

 

Повсюду портпледы разложит туман,

И в каждую комнату всунут по месяцу.

 Приезжие мне предоставят чулан,

Версту коридора да черную лестницу.

 

По лестнице черной легко босиком

Свершить замечательнейшую экскурсию.

Лишь ужасом белым оплавится дом,

Да ужасом черным – трава и настурции.

 

В экскурсию эту с свечою идут,

Чтоб видели очи фиалок и крокусов,

Как сомкнуты веки бредущего. Тут

Вся соль – в освещенье безокого фокуса.

________

 

Чего мне бояться? Я тверже грамматики

Бессонницу знаю. И мне не брести

По голой плите босоногим лунатиком

Среди лип и берез из слоновой кости.

 

Ведь ночи играть садятся в шахматы

Со мной на лунном паркетном полу.

Акацией пахнет и окна распахнуты

И страсть, как свидетель, седеет в углу.

 

И тополь – король. Королева – бессонница.

И ферзь – соловей. Я тянусь к соловью.

И ночь побеждает, фигуры сторонятся,

Я белое утро в лицо узнаю.

 

                                                                     10 мая 1916

 

На пароходе

 

                                                         Г-же Ф. Збарской

 

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был, как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

 

Гремели блюда у буфетчика.

Лакей зевал, сочтя судки.

В реке, на высоте подсвечника,

Кишмя кишели светляки.

 

Они свисали ниткой искристой

С прибрежных улиц. Било три.

Лакей салфеткой тщился выскрести

На бронзу всплывший стеарин.

 

Седой молвой, ползущей исстари,

Ночной былиной камыша

Под Пермь, на бризе, в быстром бисере

Фонарной ряби Кама шла.

 

Bолной захлебываясь, на волос

От затопленья, за суда

Ныряла и светильней плавала

B лампаде Камских вод – звезда.

 

На пароходе пахло кушаньем

И лаком цинковых белил.

По Каме сумрак плыл с подслушанным,

Не пророня ни всплеска, плыл.

 

Что ж он подслушивал? – подслушивал,

Дыша на запотелый люк?

Тонула речь в обивке плюшевой.

Он понимал движенье рук?

 

И этих рук движеньем проняло

Его? И по движенью рук

Он понял: так на фисгармонии

Берут в басах забытый звук?

__________

 

Сквозь грани баккара вы суженным

Зрачком могли следить за тем,

Как дефилируют за ужином

Фаланги наболевших тем.

 

И были темы те – эмульсией

Из сохраненных сердцем дней,

А вы – последнею конвульсией

Последней капли были в ней.

 

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

 

И утро шло кровавой банею,

Как нефть разлившейся зари,

Гасить рожки в кают-компании

И городские фонари.

                                 

                                       Всеволодо-Вильва. 17 мая 1916

 

***

Кокошник нахлобучила

Из низок ливня – паросль.

Футляр дымится тучею,

B ветвях горит стеклярус.

 

И на подушке плюшевой

Сверкает в переливах

Роскошный и обрушенный

Каскад раскатов в ивах,

 

О, как игрой лиловою

Он в майских мочках ярок!

Чтоб горы очаровывать

Он вынут из футляра.

 

Станция

 

Будто всем, что видит глаз,

До крапивы подзаборной,

Перед тем за миг пилась

Сладость радуги нагорной.

 

Будто оттого синель

Из буфета выгнать нечем,               

Что в слезах висел туннель

И на поезде ушедшем.

 

B час его прохода столь

На песке перронном людно,

Что глядеть с площадок боль,

Как на блеск глазури блюдной.

 

Ад кромешный! К одному

Гибель солнц, стальных вдобавок,

Смотрит с темячек в дыму

Кружев, гребней и булавок.

 

Плюют семечки, топча

Мух, глотают чай, судача.

B зале, льющем сообща

С зноем неба свой в придачу.

 

А меж тем наперекор

Черным каплям пота в скопе,

Этой станции средь гор

Не к лицу названье “Копи”.

 

Пусть нельзя сильнее сжать

(Горы. Говор. Инородцы),

Но и в жар она – свежа,

Будто только от колодца.

 

Будто всем, что видит глаз,

До крапивы подзаборной,

Перед тем за миг пилась

Сладость радуги нагорной.

 

Что ж вдыхает красоту

B мленье этих скул и личек? –

Мысль, что кажутся Хребту

Горкой крашеных яичек.

 

Это шеломит до слез,

Обдает холодной смутой,

Веет, ударяет в нос,

Снится, чудится кому-то.

 

Кто крестил леса и дал

Им удушливое имя?

Кто весь край предугадал,

Встарь пугавши финна ими?

 

Уголь эху завещал:

Быть Уралом диким соснам.

Уголь дал и уголь взял.

Уголь, уголь был их крестным.

 

Целиком пошли в отца

Реки и клыки ущелий,

Черной бурею лица,

Клиньями столетних елей.

 

Рудник

 

Косую тень зари роднит

С косою тенью спин продольный

Великокняжеский рудник

И лес теней у входа в штольню.

 

Закат особенно свиреп,

Когда, с задов облив китайцев,

Он обдает тенями склеп,

Куда они упасть боятся.

 

Когда, цепляясь за края

Камнями выложенной арки,

Они волнуются, снуя,

Как знаки заклинанья, жарки.

 

На волосок от смерти всяк

Идущий дальше. Эти группы

Последний отделяет шаг

От царства угля царства трупа.

 

Прощаясь, смотрит рудокоп

На солнце, как огнепоклонник.

В ближайший миг на этот скоп

Пахнет руда, дохнет покойник.

 

И ночь обступит. Этот лед

Ее тоски неописуем!

Так страшен, может быть, отлет

Души с последним поцелуем.

 

Как на разведке, чуден звук

Любой. Ночами звуки редки.

И дико вскрикивает крюк

На промелькнувшей вагонетке.

 

Огарки, а светлей костров

Bблизи, а чудится, верст за пять.

Росою черных катастроф

На волоса со сводов капит.

 

Слепая, вещая рука

Bпотьмах выщупывает стенку,

Здорово дышат ли штрека,

И нет ли хриплого оттенка.

 

Ведь так легко пропасть, застряв,

Пар так и валит изо рта.

Прольется, грянувши, затрав

По недрам гулко, похоронно.

 

А знаете ль, каков на цвет,

Как выйдешь, день с порога копи?

Слепит, землистый, слова нет,

Расплавленные капли, хлопья.

 

В глазах бурлят луга, как медь

B отеках белого каленья.

И шутка ль! Надобно уметь

Не разрыдаться в исступленьи.

 

Как будто ты воскрес, как те

Из допотопных зверских капищ,

И руки поднял, и с ногтей

Текучим сердцем наземь капишь.

 

 

***

Уже в архив печали сдан

Последний вечер новожила.

Окно ему на чемодан

Ярлык кровавый наложило.

 

Перед отъездом страшный знак

Был самых сборов неминучей –

Паденье зеркала с бумаг,

Сползавших на пол грязной кучей.

 

Заря ж и на полу стекло,

Как на столе пред этим, лижет.

О счастье: зеркало цело,

Я им напутствуем не выжит.

 

Конец июня 1916

 

вернуться в каталог