Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Сидякина А.А. «В Москву! В Москву?» (заметки об эволюции стратегии творческого поведения)

Сидякина А.А. «В Москву! В Москву?» (заметки об эволюции стратегии творческого поведения) // Уральская новь. 2000. №8. С.163-165


Проблема взаимоотношения центра и провинции не только отчетливо обозначила себя в современной литературе, став предметом творческой рефлексии, но и, начиная с 70-х гг., заметно эволюционировала, следуя общему сдвигу социокультурных приоритетов. Сегодня можно говорить о двух, во многом противоположных, тенденциях, определивших спектр моделей творческого поведения провинциальных авторов.

Преобладавшая до недавней поры поведенческая стратегия уроженца провинции, стремящегося в полной мере реализовать свой художественный потенциал, традиционно воплощается в сценарии «покорения», «завоевания» столицы, самоутверждения в центре. Среди знаменитых пермяков – и Михаил Осоргин, и Василий Каменский, и Анатолий Королев приобрели известность, добившись признания в литературных кругах Москвы.

Эмиграционные процессы в пермской художественной среде становятся заметным явлением с середины 70-х. В эти годы в творческом сознании начинающих пермских авторов, выпускников университета, начинает формироваться эстетическая оппозиция нормативному художественному методу, который в провинциальной среде приобретал мало чем сдерживаемую склонность к дальнейшему вырождению. Обреченная к замшелой безвестности судьба писателя «областного масштаба» не сулила радужных перспектив, поэтому отъезд, а точнее, бегство в Москву двух молодых пермских прозаиков – А.Королева и Л.Юзефовича (оба, кстати, в этом году уже вошли в «Long-list» претендентов на Букеровскую премию) – представлялось им почти вынужденным и непременным условием полнокровного литературного существования. В Москву уезжали пока еще одиночки – не столько за славой и признанием, сколько, по меткому высказыванию Анатолия Королева, в поисках «эстетического убежища».

Сходные мотивы спасительного бегства в Москву, окрашенные оттенком идеологического, политического преследования, присутствуют и в размышлениях пермских художников следующего поколения – «восьмидесятников». Кое-кто из них имел реальные основания для вынужденного отъезда: притеснения со стороны КГБ и местных отделений творческих Союзов. Скульптор-керамист Мацумаро Хан, ставший с конца 70-х постоянным участником и лауреатом зарубежных арт-форумов, в 82 г. как «идеологический диверсант» был вычеркнут из официальных списков пермских художников, лишен жилья и мастерской – за демонстрацию в студенческой аудитории слайдов работ Сальвадора Дали. «И тогда я понял: надо бежать, бежать в Москву», – повторяет Мацумаро в своих воспоминаниях.1 Для многих невыносимым казалось само ощущение тюремной замкнутости закрытого города. Это послужило одной из причин, по которым уехал из Перми фотохудожник Андрей Безукладников. «Я читал много Фолкнера, – говорит он, – и прочитал, что город, население которого превышает три миллиона – не управляем. /…/ В Москве – 8 миллионов. Если там оказаться, там раствориться, то никакие КГБ, ОВД – ничего. Растворишься, и все». Но в целом попытки вписаться в столичный контекст и зафиксировать себя в московской среде для пермской художественной молодежи в 80-е годы были вопросом профессионализации и уже не носили фатально-обреченного характера. В этот непродолжительный период в Перми существовала активная и творчески состоятельная среда, способная к самостоятельному порождению актуальных художественных форм.

Для пермских поэтов-авангардистов, заявивших о себе в середине 70-х, первые ознакомительные поездки в Москву были инспирированы романтическими побуждениями – все то же «покорение» столицы, желание потрясти небывалой новизной литературное сообщество и вызвать ответный резонанс в московских кругах. Персонифицированным центром, ритуально притягательным для сотен литературных неофитов, стал Андрей Вознесенский. Подъезд, квартира, места появления кумира оказались в непрерывной осаде – литературная молодежь двинулась в Москву со всей страны. Паломнического визита к Вознесенскому не избежали и пермские поэты: В.Дрожащих, В.Кальпиди и Ю.Беликов. 2 Несколько позже столичные ориентиры изменили очертания и сконцентрировались для Кальпиди и Дрожащих – кругом поэтов-метареалистов, для Ю.Беликова – редакционными связями журнала «Юность». Но если для первых двух московские встречи скоро вошли в режим личного, дружеского, творческого общения, взаимного узнавания друг друга в общей модернистской традиции, то вхождение в московскую среду Ю.Беликова осложнилось для него условностями продвижения по служебной лестнице.

Именно в жизни и творчестве Ю.Беликова, поэта, рисковавшего своей творческой репутацией ради официального признания, тема взаимоотношения столицы и провинции выразилась особенно личностно и противоречиво. Казалось бы, продемонстрированное им стремление во что бы то ни стало достичь московских рубежей противоречит подлинному и цельному ощущению глубокой укорененности в родном уральском ландшафте. Но это противоречие, действительно обернувшееся глубоким личностным и творческим конфликтом, неожиданно мотивируется в поэзии Беликова отчаянно романтическим представлением о почти миссионерской роли: поход, нападение на Москву воспринимается его лирическим героем как попытка спасения России, обходным маневром самозванца утвердить и возвеличить утерянные духовные ценности, возродить природное, нравственное здоровье страны и народа. «Я Ермак, но глядящий на Запад!» – декларация поэтического самоопределения Юрия Беликова. Потеря романтических мотиваций сформировала в мироощущении поэта сложный комплекс внутреннего разлада – «свой среди чужих, чужой среди своих», ставший специфической особенностью творческой индивидуальности Ю.Беликова.

Для пермяков поколения 90-х Москва по-прежнему остается притягательна небывалым за ее пределами многообразием возможностей и форм культурной жизни. В их восприятии противостояние центра и провинции лишено былого напряжения и складывается в ироническую гримасу: «жизнь в провинции – смерть в Освенциме» (Г.Данской). Попытки реализоваться в Москве уже лишены иллюзорных мотиваций и носят по преимуществу коммерческий характер – по-прежнему именно Москва маркирует зону актуальности отечественного искусства, московские механизмы формируют имя и авторитет, создают конвертируемое творческое реноме.

Наряду с этим, в последние годы становится все более значимой противоположная тенденция построения творческого поведения. Она выражается в желании идентифицироваться в окружении родного ландшафта. В сознании многих провинциальных авторов Москва уже перестала быть единственным генератором перспективных художественных смыслов. Ощутимым становится процесс возвращения на родину, осмысления своей принадлежности родному месту. В уральской литературе этот вектор поведенческой стратегии, ориентированный на формирование локального контекста, наиболее последовательно развивают Виталий Кальпиди и Нина Горланова. Горланова и Кальпиди, принципиально несхожие в эстетических установках, в одном безусловно солидарны: их осознанная провинциальность не стала комплексом идеологической и художественной неполноценности. Более того, творчество Кальпиди и его чрезвычайно активная культуртрегерская деятельность вообще дали основания говорить о формировании в современной поэзии уральской школы. Поэтический язык Кальпиди дал систему образного мышления целому поколению молодых уральских поэтов – на нем начинают говорить. «Центр там, где я» – это радикальное высказывание Кальпиди становится не только ориентиром принадлежности к уральскому контексту, но и общим мировоззренческим принципом самоидентификации для многих авторов.



Примечания:

1. Здесь и далее в тексте приводятся фрагменты устных воспоминаний из архива лаборатории литературного краеведения Пермского государственного университета..

2. Из устных воспоминаний поэта Ю.Беликова: «…...я курсе на первом впервые поехал в Москву со своим другом – поэтом Анатолием Култышевым, чусовским тоже парнем, сейчас он живет в Москве. У нас тогда идея была: я хотел показать свои стихи Вознесенскому, а Толя показать – он написал нечто вроде рок-оперы – Градскому. Мне тогда было 18 лет. … //В общем, мы пришли к Вознесенскому, тут тоже хохма получилась. Идем с моим другом, а этот высотный дом на Котельнической набережной, где жил Вознесенский, – там лифт был, но я первый раз лифт увидел, он мне показался неким страшилищем, я привык ходить пешком у себя в Чусовом, и я Толе говорю: пошли пешком. И вот мы долго-долго шли по этим этажам, пока, наконец, не дошли до нужной двери. Позвонили. Нам не открыли. Голос: /…/ «Кто там?» – Я говорю: «Ну вот, мы – ребята, с Урала приехали, стихи хотим показать Андрею Андреичу» – «А он здесь не живет!». Ну, странно. /…/ Спускаемся обратно – и вдруг на одной из площадок встречаемся с Дрожащих и Кальпиди. Мы же не договаривались, что вот в одну и ту же высотку в одно и то же время прибудем! А они тоже к Вознесенскому приходили, и тоже «не застали». Это было в апреле 1976 г., я даже могу точно сказать – 14 апреля, потому что это была дата смерти Маяковского. /…/ Мы спускаемся вместе, так, о чем-то поговорили и т.д. Они уходят, мы с Толиком остаемся у дверей этой высотки. А перед этим-то мы у вахтера спросили: «Андрей Андреич здесь?» – «Да, здесь, я видел его». Ну, стоим, разговариваем. И вдруг – Андрей Андреич собственной персоной выходит из подъезда. Тут мы его подкараулили так случайно. Я понимаю, что он тогда изнывал от собственной славы, к нему многие приходили, звонили и прочее. /…/ Я его окликнул, сказал, что мы из города Чусового, приехали к Вам, стихи хочу показать. Он говорит: «Мне сейчас некогда, я еду на Калининский, в кассы Аэрофлота, но садитесь». Сели в такси. Он взял мои странички, от руки написанные, в общем, почитал. Там ему понравились строки.… Ну, например, у меня была такая строка, про собаку. Собака, которая кормит щенят. И вот: «И тут загорятся у мамы сосцы, // Как лампочки на новогодней елке», ну и т.д. Такая гирляндная строчка получилась. Это ему понравилось. /…/ В общем, наша поездка сводилась к одному рецепту Вознесенского: он сказал так: «Сейчас в литературе нужна атомная бомба». Видимо, он вкладывал смысл: чтобы всех поразить, чтобы прорваться к читателю и т.д. – атомная бомба. Я помню, когда вернулся из касс Аэрофлота (а мы сидели в такси), он сказал: «ну что, атомщики?!» Это у него тогда было в лексиконе: атом, атомная бомба, НТР.… Но я поразился еще одному. Дрожащих и Кальпиди, по-моему, тоже с ним встретились. Я не помню, в этот раз или в другой – не суть важно. Но Слава мне рассказывал, что Вознесенский говорил ему то же самое: что нужна «атомная бомба». Т.е. он не был оригинален, это была формула для всех».

вернуться в каталог