Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Власова Е.Г.«Достопримечательнейшая в нашем городе личность»: пермский учитель чистописания и поэт Михаил Афанасьев

Власова Е.Г.«Достопримечательнейшая в нашем городе личность»: пермский учитель чистописания и поэт Михаил Афанасьев // Уральская новь. 2000. №8. С.158-162.


Лаврами «достопримечательнейшей» в Перми личности Михаил Осоргин увенчал учителя чистописания женской гимназии Михаила Афанасьевича Афанасьева. Вспоминая о нем, Осоргин-мемуарист, нередко склонный к преувеличениям и свободному отношению к фактам, оказался бережен и достоверен. Его оценки и наблюдения подтверждаются многими другими воспоминаниями и документами. Суховатый и протокольно точный летописец пермской жизни на рубеже веков В.Верхоланцев тоже писал, что Михаил Афанасьев «был самым популярным человеком Перми 80-х и 90-х годов прошлого века».1

Все воспоминания об Афанасьеве отличаются одной показательной особенностью: они содержат крайне мало биографических подробностей, зато изобилуют забавными историями и слухами, связанными с многочисленными чудачествами этого необычного человека. Никто из пермяков не знал в точности, где родился и вырос Афанасьев, какова его настоящая фамилия, был ли он женат и имел ли детей. В результате иногда невольного, иногда намеренного (как у Осоргина ) мифотворчества создается образ не просто человека, но персонажа, с четкой функциональной семантикой – городского чудака, основным пунктиком которого становится «непреодолимая страсть к писанию не совсем удачных стихов»2 .

Тем не менее биография Михаила Афанасьева (1823-1899), которую нам удалось восстановить благодаря чудом сохранившемуся послужному списку, сама по себе чрезвычайно примечательна. Родился он в семье евреев в Могилевской губернии. Тринадцати лет по рекрутскому набору был определен в Пермский батальон военных кантонистов, т.е. солдатских сыновей, которых с детства готовили к военной службе. Кантонистов чаще всего вербовали среди еврейской бедноты, иногда даже попросту похищая детей на улицах. В училище их крестили и давали русское имя, в котором отчество, как правило, совпадало с фамилией. Так и Пинхус Гиршев Райчик стал Михаилом Афанасьевичем Афанасьевым. По окончании курса обучения он был оставлен преподавать чистописание. А после отмены кантонистской повинности Афанасьев перешел на гражданскую службу и преподавал чистописание в разных пермских учебных заведениях. Несмотря на то, что, по воспоминаниям, Афанасьев был исключительно одиноким человекам, судя по записи в послужном списке он был дважды женат (и пережил обеих своих жен), имел дочь.

Преподавал Афанасьев практически во всех учебных заведениях Перми, но более всего – в пермской женской гимназии. В городе бытовало мнение, что «почти все пермские женщины были ученицами Афанасьева, и у всех вследствие этого был однообразный почерк»3 . По свидетельству современников, того же Верхоланцева, например, вообще большинство жителей Перми являлись учениками Михаила Афанасьевича. А если учесть, что его преподавание строилось исключительно на поэтических образцах, можно сказать, что пермяки прошлого столетия были чрезвычайно восприимчивы к поэзии. «Не в чистописании было дело, – писал Осоргин,– всех своих учениц и вообще всех в городе он научил любить поэзию, потому что сам он был прежде всего поэтом»4 . Не удивительно поэтому, что Осоргин и его старший брат Сергей Ильин – два самых известных пермских литератора начала века – ведут свою литературную генеалогию именно с этого поэта-самоучки. Их воспоминания об Афанасьеве – яркое тому подтверждение.

Очерк Сергея Ильина об Афанасьеве был опубликован в ноябре 1906 года в «Пермских губернских ведомостях»5 . Осоргин вспомнит об Афанасьеве уже в эмиграции: в 1927 году в цикле мемуарных очерков появится посвященный Афанасьеву очерк «Поэт». Первый из них более точен в описании реальных фактов, второй более раскован по отношению к их интерпретации. Так, Осоргин пересказывает некоторые эпизоды из взаимоотношений Афанасьева и своего старшего брата от своего имени. Хотя известно, что он не был так близок с Афанасьевым, как Сергей, с детства увлекавшийся именно поэзией. Посвящение на фотографии, о котором идет речь у Осоргина, на самом деле было написано Сергею Ильину в ответ на его поэтическое обращение к учителю. Эта подмена показательна для осоргинской «мемуарной» манеры, которая подчинена собственно художественной задаче – построению яркого образа, персонажа, детали при этом могут быть скорректированы. Однако приведенный пример интересен еще и потому, что с особенной очевидностью подчеркивает единодушие братьев в восприятии личности Афанасьева. Сопоставление очерков позволяет увидеть некий общий для братьев мировоззренческий контекст, который проявляется при воссоздании образа провинциального поэта.

И в том, и в другом очерке Афанасьев превращается в художественный персонаж, который отчетливо напоминает читателю образы маленьких людей, ставших программными для русской литературы 19 века. Афанасьев, как и гоголевский Башмачкин, зарабатывал себе на жизнь одним из самых малых по своему социальному рангу трудом. По словам Ильина, Афанасьев «трепетал перед всеми, кто стоял хоть немного выше его по службе». Он чрезвычайно бедно одет, так же, как и у Акакия Акакиевича, у него никогда не было приличной шинели. Ильин вспоминает о «странной шубейке с желтым мехом воротника, скорее женского, чем мужского покроя». Осоргин еще больше сближает описание с гоголевским: «В зимнее время он носил не то шубку, не то дамскую кацавейку» (вспомним: в «Шинели» фигурировал капот), «рыжеватым мехом наружу и с буфами на плечах». Почти по-гоголевски Осоргин описывает внешность Афанасьева: «неопределенного возраста и неопределенного пола». Чем не Башмачкин!

Образ переписчика можно назвать одним из центральных образов в русской литературной типологии «маленького человека». Михаил Эпштейн продемонстрировал это, сопоставив Башмачкина с «переписчиками» у Достоевского6 . Образы Достоевского, в отличие от гоголевских персонажей, наделены тем светом «положительно прекрасного», которое преображает внешнюю малость героя. Образ Афанасьева Ильин и Осоргин строят по тем же этическим принципам. «Этот скромный, безответный учитель чистописания … в часы досуга беседовал с музами, парил на своем Пегасе высоко над землею», – пишет о нем Ильин. Осоргин, предпочитающий экспрессивные и знаковые характеристики, использует уже прямую аллюзию на Достоевского: «Червь ползучий, – но с крыльями Пегаса и лирой Аполлона!».

Сопоставление очерков позволяет говорит о том, что образ Афанасьева и у того и другого автора несет в себе вполне узнаваемые черты типа маленького человека, созданного русской литературой 19 века. Но если Ильин, создавая свой образ, скорее всего проявлял общие мировоззренческие установки интеллигента конца 19 столетия, которые во многом формировались под влиянием классической русской литературы, то в образе, который строит Осоргин, уже много литературной игры, намеренного сопоставления с классикой, что само по себе уже рождает игровую дистанцию. Образ Афанасьева окрашен юмористически, что, конечно, снимает приподнятый пафос Ильина. Сравнение же представляется чрезвычайно любопытным, поскольку оно проявляет механизм типизации в мемуаристике Осоргина, демонстрирует его свободу по отношению к факту, который, как правило, является поводом и источником для литературной игры: литературная цитата становится способом моделирования персонажа и формирования его роли в пространстве культуры.

Вообще проблема структурирования культурной жизни – в том числе и с точки зрения ролей ее участников – остается до сих пор одной из самых сложных проблем культурологии. На наш взгляд, представленный нами мемуарный материал можно расценивать как реальный опыт такой ролевой типизации. В основе ее – литературная цитация, позволяющая вписать персонаж в репрезентативный образный ряд. В этом отношении Афанасьев действительно предстает не только как персонаж литературный, но и как устойчивый тип культурной жизни, тип городского чудака, «пунктиком» которого становится «непреодолимая тяга к писанию стихов». Таким образом, на примере Афанасьева мы можем описать достаточно устойчивый для русской культуры тип поэта-любителя, маленького человека с «крыльями Пегаса».

Неотъемлемой для этого типажа становится тема чудачества, курьезности и анекдотичности, которая мотивирована почти детской непосредственностью и душевной чистотой поэта. Недаром Осоргин представлял Афанасьева в своих воспоминаниях идущим в окружении гимназистов-малышей и произносящим один из своих вездесущих экспромтов:

Вы дети прекрасной природы,
На вас любовались народы.
Вы домой обедать идете
И в сумках отметки несете.

Все воспоминания об Афанасьеве свидетельствуют о том, что современники воспринимали его как комедийную фигуру. Для пермяков Афанасьев был постоянным поводом для шуток, с ним было связано немало баек. Так, все в городе знали о необычайной влюбчивости поэта. Ильин вспоминает, что каждый год Афанасьев делал предложение одной из самых красивых выпускниц гимназии, и среди городских мужей считалось особой гордостью сказать: «А моей Мане сам Михаил Афанасьевич делал предложение».

Но все чудачества и странности Афанасьева воспринимались пермяками снисходительно и любовно, они никогда и никому не причинили вреда. Поэтому и к поэтическим занятиям Афанасьева пермяки относились с юмором, но благодушно. Ильин начинает свой очерк с воспоминания о том, как, будучи студентом Казанского университета, он участвовал в одной из вечеринок пермского землячества, где было решено в знак благодарности и теплых чувств отправить Афанасьеву письмо. Письмо было написано и отправлено по очень простому адресу – Пермь, поэту М.А.Афанасьеву. И оно благополучно дошло. Все пермяки знали, кто в городе настоящий поэт.

Говоря о том, что Афанасьев ни одной печатной строчкой не оскорбил русскую литературу, Осоргин был абсолютно прав. Афанасьев не опубликовал и не пытался опубликовать ни одного своего стихотворения, а оставшиеся после его смерти рукописи пошли на растопку. Он писал для себя и знакомых. Даже в сборнике, посвященном 50-летию Афанасьева, в тексте его ответного слова оставлены только стихи Ломоносова, цитированные им. Хотя известно, что Афанасьев посвятил собравшимся и собственное поэтическое приветствие.

По воспоминаниям, Афанасьев был мастером экспромта, стихи просто «лились из его рта». Но были и заготовки, были стихи в альбомы местных барышень и официальные стихи-тосты, без которых не обходился ни один городской праздник. По словам Ильина, самым счастливым моментом для Афанасьева было время, когда, освободившись от всех домашних дел, он садился «творить». Так накопился целый сундук прекрасно переписанных стихов, которые не читал никто, кроме самого автора.

Высокую бескорыстность служения Афанасьева поэзии подчеркивает тот факт, что на самом деле он очень высоко оценивал собственное творчество. Так в иерархии русских поэтов он считал себя выше Пушкина, Некрасова и Лермонтова. А своих любимых учеников, которых называл весьма поэтично – соловушками, в минуты особого душевного подъема сравнивал с Пушкиным.

Осоргин, конечно, преувеличивал, когда говорил о том, что ни Пушкина, ни Лермонтова Афанасьев скорее всего не читал. Сергей Ильин вспоминает, что Афанасьев диктовал им стихи многих поэтов 19 века. Однако можно сказать, что дар Афанасьева не был замутнен образованием. Ильин вспоминает случай, когда Афанасьев, чтобы понять смысл стихов своего ученика, вынужден был со словарем толковать слова типа «антрацит» или «термин».

В стихосложении Афанасьев придерживался доломоносовских правил. Ильин писал, что Афанасьев и в конце 19 века продолжал руководствоваться подсчетом количества слогов в рифмующихся строчках. Судя же по сохранившимся отрывкам, его стих представляет собой спонтанное чередование силлабики и силлаботоники. Однако можно сказать, что силлабическая основа достаточно принципиальна для авторского выбора. По-видимому, Афанасьев считал, что именно приподнятый архаический слог воплощает существо поэтического, поднимает предмет описания на необходимую поэтическую высоту. С другой стороны, обращение к силлабике представляется вполне органичным для поэта-графомана, если учесть замечание М.Гаспарова о том, что «русский силлабический стих ближе естественному ритму языка» и «переход от силлабики к силлаботонике был переходом от более свободной системы стиха к более сковывающей язык»7 . Афанасьев, с его достаточно ограниченным словарным запасом и скромными интеллектуальными способностями, прибегал именно к этому естественному, прежде всего бытовому, уровню языка.

Даже то небольшое количество фрагментов, которое воспроизвели по памяти Ильин и Осоргин, достаточно показательно в этом отношении. Темы их непритязательны и в большинстве своем посвящены событиям из повседневной жизни. Афанасьев воспевал катание на катке:

О, юность, как ты прекрасна
И мила, резва ужасно,
Катаясь по льдистой глади
Для милой потехи ради.
С пирожками тут пирожник
Пирожки всем предлагает,
Тут же бродит и художник,
Виды разные снимает…...
Местных артистов:
Елиазаров в «Демоне» прекрасен,
Горд, силён и ужасен,
Над бездной адской он пролетал
И проклятия всем посылал.
В общем, писал на случай и пел то, что видел.

Однако и традиционно высокие темы, например, о поэте и поэзии, решаются Афанасьевым доступными ему языковыми средствами. Так, он пишет о поэте:

Ему дарит свою улыбку
Дитя, протягивая лапку.
И приветствует также взрослый,
И очень высокий, и низкорослый.
Все в одинаковой мере
Оказали ему доверье.

Ильин отмечает, что стихи Афанасьева с трудом воспринимались современниками как стихи. Он и его вирши неизменно вызывали улыбку. Но, несмотря на то, что, по выражению Верхоланцева, многие «подтрунивали над его страстью к сочинению», обаяние чистоты и непосредственности этих стихов испытывали, думается, многие.

Причиной тому могло стать ощущение кризиса традиционности, который переживала в конце 19 века русская поэзия, причем не только провинциальная. Интересным в этой связи представляется опыт поэта совсем другого уровня – Вячеслава Иванова, который в поисках обновления поэтического языка тоже обращается к поэзии 18 века. Афанасьеву была чужда подобного рода литературная рефлексия, но это странное и парадоксальное соответствие подчеркивает некую преемственность поэтического развития в его закономерностях, проявляющихся и вне зависимости от конкретной личности. По-видимому, именно это ощущение спонтанного противостояния Афанасьева традиционному и достаточно стертому к концу 19 века строю русского стиха сказалось и в оценках Осоргина, когда он писал, что «по части размера, ритма и рифмы Михаил Афанасьевич был все-таки посвободнее, посмелее... Писать под Тютчева – не велика мудрость... Михаил же Афанасьевич писал ни под кого – под самого себя!»

Начиная с эпохи романтизма, непосредственность и спонтанность творческого акта были осознаны как важнейшие критерии поэтичности. В конце нынешнего столетия их дефицит ощущается особенно остро. Заговорили даже о «смерти автора», имея в виду «власть языка», принципиальную невозможность прямого, незакавыченного высказывания. Поэтому не случайно, безыскусность и намеренная примитивизация языка не раз уже провозглашались как установка и творческий принцип. Показательна поэтому тяга ко всем проявлениям «наивного» творчества, интерес к феномену графомании. В этом ряду характерны опыты Д.А. Пригова, который эксплуатирует формы стихового примитива для создания речевых масок своих персонажей. Аналогичны опыты деятелей пермского поэтического объединения «Общество детей капитана Лебядкина» (ОДЕКАЛ), провозгласивших верность принципу «эстетической графомании», т.е. безыскусности и спонтанности поэтического письма, его «раскованности по отношению к традиции»8 . В этом смысле стихи и сам поэтический тип Михаила Афанасьева, наивного рыцаря поэзии, оказались жизнеспособными. Неожиданной и звучной рифмой к ним прозвучала недавно вышедшая в Перми книга стихов Рудольфа Дубского, воскресившая не только наивное и непосредственное отношение к стиху и слову, но и такой характерный для Перми и провинции в целом культ театра. Дубский воспевает пермский балет с тем же жаром, с каким сто лет назад Михаил Афанасьев – оперу.



Примечания:

1В.Верхоланцев. Летопись г.Перми с 1890 по 1912 гг. – Пермь, 1913. С.33.

2Там же.

3В.Н.Трапезников. Летопись города Перми. – Пермь, 1998. С.108.

4М.Осоргин. Поэт// М.Осоргин. Мемуарная проза. – Пермь, 1992. С.174.

5С.А.Ильин. Из школьных воспоминаний: Учитель чистописания М.А.Афанасьев // ПГВ. – 1906. – 19 нояб. (№252). – С.2-3.

6М.Н.Эпштейн. Князь Мышкин и Акакий Башмачкин: (К образу переписчика) // М.Н.Эпштейн. Парадоксы новизны. – Москва, 1988 .

7М.Л.Гаспаров. Русский силлабический тринадцатисложник // М.Л. Гаспаров. Избранные статьи. – Москва: НЛО, 1995. С.26.

8ОДЕКАЛ (Серия «Классики пермской поэзии»). – Пермь, 1993. С.6.

вернуться в каталог