Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Абашев В.В. Василий Каменский: роман с Пермью

Абашев В.В.Василий Каменский: роман с Пермью// Уральская новь. 2000. №8. С.141-146


Мне уже приходилось говорить и писать о современной пермской локальной неомифологии, которая питается архаической по своим истокам, но жизненно важной идеей центра мира.1 Логика осознания места своей жизни как центра мира понятна: «чтобы обрести устойчивость, прочность и реальность», место «должно быть спроецировано на «Центр Мира», – эта формула Элиаде сохраняет свое значение и для современного человека.2

Активное бытование и распространение неомифологии места, подобной пермской, обнаруживает, что, несмотря на универсализацию коммуникаций, несмотря на глобализацию отношений человека с пространством, архаическая инстанция места жизни остается для человека значительной и действенной в иерархии уровней его персональной идентичности. Мы осознаем себя в связи с местом своей жизни, и эта единственная точка пространства, уникальный локус остается «эффективным символом»,3 фундирующим наше самосознание и деятельность. Приведу фрагмент совсем недавней беседы с одним из идеологов «пермской идеи»: «Нам не надо бежать за Европой <...…> или за метрополией, за Россией, стараясь <…...> показать: «смотрите, какой я европеец, какой я русский». <...…> Чем плохо быть уральцем, как носителем древних <...…> ощущений <...…> Я вот <...…> типично русский <…...>, но я вырос в этом ландшафте, и я больше ощущаю себя не русским, а <...…> уральцем <…...> Я вижу мир отсюда, а не через призму Европы. Нужно остановиться однажды, <...…> почувствовать эту землю, почувствовать самого себя в этой земле и эту землю в плане всего мира».4 Это очень внятно и радикально сформулированная идеологическая и жизненная позиция, и сегодня ее разделяют многие творческие люди Перми. Для них Пермь выступает как «эффективный символ» самоопределения и энергетически сильный мотив деятельности.

Я продолжу тему о месте жизни как основе идентичности, но только в иной, литературной плоскости. О том, как место рождения и жизни становится основой, на которой выстраивается «литературная личность» и повествование о жизни – биография. Поскольку речь идет о Перми, мой персонаж предсказуем. В истории литературы, если мы говорим – Пермь, то подразумеваем – Василий Каменский. Преувеличения нет. Каменский единственный из литераторов, кто воплотился в Перми в «пароходы и другие долгие дела»: его именем названы круизный теплоход и городской проспект, его дом в Троице стал единственным литературным музеем. Для Перми Каменский (по крайней мере, до недавнего времени) – это настоящий культурный герой, подобный мифологическим героям-демиургам и просветителям.

Стоит заметить, что именно привязанность к месту рождения отличает Каменского от других футуристов. Ведь все они (особый случай – Бенедикт Лившиц)5 были родом из глухой провинции, все попали в столицы уже во многом сложившимися людьми. Однако ни у кого из них локальная тема не стала не то что доминирующей, но даже сколь-нибудь широко представленной в творчестве. Маяковский, Хлебников, Бурлюк, Крученых – все они ориентировались на универсальную литературную топику. Каменский – исключение, а не правило.

Но дело не только в том, что Каменский, в отличие от других футуристов, много писал о Перми и Каме, об Урале. Место рождения и жизни стало для него источником парадигмы, в соответствии с которой он построил рассказ о своей жизни, свою биографию. В автобиографических книгах: «Его-моя биография великого футуриста» (1918) – далее ЕМБ, и «Путь энтузиаста» (1931) 6 – далее ПЭ, он последовательно реализовал художественно осмысленную онтологию личности – своего рода миф о себе, в основу которой легла почти мистическая связь с местом рождения.

О ней и пойдет речь.

Обращает внимание сосредоточенность Каменского на впечатлениях раннего детства вообще и на месте рождения в особенности.7

В этом отношении особенно наглядно (в прямом смысле) стихотворение «Босиком по крапиве».8 Его начало графически выделено в особый блок, напоминающую такой монументальный, вроде надгробного, инскрипт: КАМА, КАМЕНЬ /КАМЕНСКИЙ /ПАСХА. Эти четыре слова объединены в единую словесно-визуальную эмблему, почти монограмму. Авторское намерение очевидно: подчеркнута почти телесная связь с местом рождения. Звуковое сходство локальных имен Кама и Камень с личным именем стало для Каменского провиденциальным. Он сознавал себя сыном Камы и Камня-Урала именно в БУКВАЛЬНОМ смысле. Временная компонента именной композиции – Пасха. Рождение героя приурочено к сакральному времени и соответственно может мыслиться как воскресение.

Так основой осмысления и конструирования собственной жизни в тексте стала у Каменского парадигма смерти и воскресения, нового рождения, включающая в себя как условие возвращение к исконному месту рождения, Каме и Камню.

И рассказ о каждом существенном переломе в своей жизни он выстраивал именно по этой формуле. Причем со временем она становилась все более тотальной формулой повествования. Это бросается в глаза, когда сравниваешь описание одних и тех же эпизодов раннего детства в ЕМБ и в ПЭ. Например, устройство ребячьего домашнего цирка на день рождения.

Вот рассказ из ЕМБ:

«Надо быть сильным, ловким, гибким. Он придумывает не игрушечный, а настоящий свой цирк <...…> На именины Васи (12 апреля) собрались гости – Маня, Нина, Толя Волковы и еще ребята, один из артистов цирка здоровый парнюга технического училища Коля Серебров взял гимнаста-Васю за ноги и метнул в воздухе сальто мортале, Вася перевернулся лишнее <…...> и вместо ног угодил в землю головой. Именинника долго приводили в чувство» (ЕМБ. Кем быть. С.62).

Рассказ конспективен. Событие тонет в побочных подробностях, вроде перечня гостей, а герой выглядит жертвой неосторожного «парнюги». И мотивировка игры не выходит за горизонт детского понимания: просто «надо быть сильным, ловким, гибким».

В ПЭ описание этого случая выделяется в отдельную главу «Первые стихи. Третий день Пасхи» и решительно перестраивается.

«Мы пришли от обедни. Все меня поздравляют <…...> Кругом праздник <...…> и всюду разливается колокольный звон <…...> Для всех мы приготовили сюрприз <...…> устроили цирк <...…> Вторым номером, в качестве акробата, появился я – на трапеции. Проделав несколько трюков, я начал «крутить мельницу» через голову, но так крутанул, что со всего размаху брякнулся головой об землю. Публика заревела от ужаса. Меня <…...> долго обливали холодной водой, пока я вернулся с того света и дал признаки жизни. <...…> К вечеру я отошел, оправился настолько, что предложил гостям дома выслушать несколько стихов собственного сочинения <...…> Много жадно читал, много писал стихов и прятал, затаив неодолимое желание стать когда-нибудь поэтом» (ПЭ. Глава «Первые стихи. Третий день Пасхи»; С.394, 395, 396, 397).

Это существенно новый рассказ с новой группировкой повествовательных единиц. Инициатива отдана герою, о неосторожном «парнюге» нет и речи. Событие приурочено к сакральному времени Пасхи. Инцидент с падением трактуется как временная смерть, после которой герой «вернулся с того света», воскрес. Но при этом он воскресает-рождается уже в новом качестве как поэт. Рассказ о падении с трапеции сопрягается с рассказом об первом осознании своего поэтического призвания.

Столь же значительна трансформация рассказа о том, как мальчишкой Вася Каменский рыбачил и тонул на Каме.

Рассказ ЕМБ лаконичен:

«Он удит с Алешей щеклею на камских плотах, тянется за клевом и обрывается в Каму, рыбак еле спасает его за волосы, и целый день Вася сушится у костра, чтобы явиться домой сухим и веселым. И тонет на Каме не один раз. Ведь в жизни столько опасностей – а это только начало, проба» (ЕМБ. Кем быть. С.62).

В ПЭ этот эпизод развертывается в самостоятельную главу и становится одним из главных во всем повествовании о жизни.

«По-настоящему серьёзно я возлюбил волшебницу Каму после того, когда тонул в ней шестой раз: едва из-под плотов вытащил меня за волосы рыбак. Обсушившись у костра в качестве бывшего утопленника <…...> я призадумался и решил, что Кама – вещь непостижимо чудесная, таинственная <...…> [и] с этой поры всю силу любви отдал Каме <…...> Кама вот вдруг воротами распахнулась. И тут [я] понял всю неисчерпаемую её щедрость и призывающие объятья <…...> Единственная, как солнце, любимая река, мою мать заменившая, она светила, грела, утешала» (ПЭ. Глава «Кама»; С.399, 400).

Смерть в Каме обернулась новым рождением уже в качестве сына реки, и герой переживает озарение, он вдруг постигает основу собственного бытия: «Кама вот вдруг воротами распахнулась. И тут [я] понял…».

В этом эпизоде уже явен важный мотив: новое рождение предполагает возвращение к месту рождения, к Каме и Камню.

Подобных примеров можно привести много. Начало каждого нового этапа жизни Каменский в повествовании о себе воссоздавал как новое рождение. В череде этих рождений узловым событием для него стал хутор Каменка. В августе 1912 года, оправившись от авиакатострофы, он приобрел участок земли недалеко от Перми близ речки Каменка и выстроил там усадьбу, куда впоследствии неизменно возвращался каждую весну и жил до осени.

Создание своего гнезда на Каменке было осознано Каменским как своего рода окончательное персональное воплощение и возвращение к свои истокам – Каме и Камню. В истории с Каменкой в один узел связались все компоненты биографического мифа Каменского.

Приведу описание истории Каменки (ЕМБ):

«Я перевернулся с аэропланом на большой высоте, камнем упал и тяжело разбился <...…> В утренних газетах напечатали некролог под заглавием: погиб знаменитый летчик и талантливый Поэт Василий Каменский <...…> Оправившись от катастрофы – я задумал приобрести именье <…...> я выбрал желанное горное, сосновое место с речкой <…...> недалеко от Перми. <…...> Так сотворилась Каменка <...…> Я обезумел от счастья: взбалмошные фантазии Поэта о своем гнезде в родных горах сбылись. Каменка явилась чудом, спасеньем, нескончаемым праздником, сказочным гнездом. <...…> Я был нестерпимо рад за воскресшего Поэта <…...> Здесь столько сияло от Землянки, от Детства, от Песен. Я почувствовал себя настоящим Робинзоном Крузо и Стенькой Разиным в Жигулях» (ЕМБ. Глава «На аэроплане»; С.116,117. Глава «Каменка»; С.118).

Обретение Каменки мыслилось Каменским как возвращение в исходное место рождения, первоисточник мира и времени. Каменка, совместив себе реку и горы, воплотила в себе и материально-ландшафтно, и своим именем, Кама – Камень – Каменка, парадигму рождения (или локус рождения). Темпоральная парадигма «смерти-воскресения» в Каменке сомкнулась с пространственной парадигмой «места рождения». Обретя Каменку, Каменский вернулся (и отныне получил возможность вечно возвращаться) в сакральное время своего первотворения: здесь, в Каменке, «все было так, будто сам сделал» (ПЭ. Глава «Степан Разин. Игорь Северянин. Репин»; С.493).

Символизм Каменки очень насыщенный. Что важно, для Каменского его «горное гнездо» воплотило также представление о месте и времени творения. Каменка – это точка первотворения, где поэт пребывает в начале времен.

Любопытно, что строительство хутора описывалось им как акт творения нового мира, в котором сам Каменский выступал как культурный герой-демиург.

«…Сам руководил стройкой по собственным чертежам и для первого опыта сделал баню так, как здешние крестьяне не делают <...…> И конюшни строил не по-крестьянски <...…> Разумеется и дом по-культурному <...…> Сам взялся за плуг – и это было новостью для крестьян, так как они пахали сохами <...…> Сам расчищал лес, планировал поля на многополье, возился с брёвнами <...…> Пахал, боронил, посеял пшеницу, ячмень, овёс с клевером <...…> Пахло Робинзоном, детством, «Землянкой», сосновым весельем, разинскими стихами, сотворением мира» (ПЭ. С .468).

Здесь проявилась важная ипостась самосознания Каменского. В отношении к своему месту рождения и жизни, Каме, Уралу, Перми он сознавал себя именно как культурный герой. Этой позицией была обусловлена драматургия отношений Каменского с локальным сообществом, представшим в его творчестве как персонифицированная Пермь.

Если Кама-Камень и Каменка представляли место рождения Каменского в его природной ипостаси, где он возвращался к временам первотворения и детства, где он каждый раз переживал новое рождение, то в своей социальной ипостаси место жизни оборачивалось городом Пермью, и Пермь оказывалась враждебной к своему герою. В творчестве Каменского прослеживается сюжет сложных отношений с городом. У него был своего рода роман с Пермью. Он состоял в том, что Каменский жаждал признания и любви у земляков, а Пермь упрямо и высокомерно его не замечала.

Каменский много усилий прилагал к тому, чтобы утвердить себя в глазах локального сообщества в роли культурного героя: он читал лекции, устраивал выставки современной живописи, летал на аэроплане. В «Пути энтузиаста» свое появление в Перми с аэропланом он описывает как визит миссионера в туземное племя: «Пермь впервые от сотворения мира увидела аэроплан. Собиралось много народу смотреть на диковину, иные просили разрешения пощупать, потрогать, понюхать» (ПЭ. С.462). Но демонстрационные полеты на ипподроме сорвались: «Блерио» зацепился за забор и на глазах у всей Перми упал на землю. Газеты смеялись и советовали поучиться и «получить Звание пилота».9 Так ни один из культуртрегерских проектов Каменского не принес ему признания. Летом 1913 года он устроил в Перми выставку современной живописи. Но публика «смеялись даже над Малютиным, думая, что и он – футурист. О – Пермяки!», – обреченно жаловался он на «могильную тьму всяких пермских газет» (ЕМБ. С.173). Что делать, Пермь не принимала Каменского всерьез.

Король непризнанный в отечестве
В необразованной Перми
Отсталой в вольном молодечестве
Живущей где-то за дверьми.
Но я не жалуюсь на Пермь свою
На Каме трудно жить культуре
Ведь всё равно я первенствую
В Российской литературе.10

И все же сомнительного «первенства в Российской литературе» ему было мало. Каменский жаждал признания на родине. Книга «Его-моя биография великого футуриста» открывалась посвящением «Своему родному городу Перми»:

«Поэт любит детски Пермь и Каму. Но у Поэта здесь нет друзей – здесь гонят Поэтов взрослые пермяки – здесь никогда не радовалось Творчество» (ЕМБ. С.12).

Узловым эпизодом борьбы Каменского за Пермь стал роман с Августой Викторовной Юговой. Перипетии четырехлетней (1909-1913) жизни с ней описаны в первой автобиографической книге. Они встретились осенью 1909 года в Петербурге. Августа, «энергичная брюнетка с круглым лицом, любившая цыганское пенье, вольную широкую жизнь, веселые путешествия» (ЕМБ. С.100), была свободна и богата. Отец оставил ей немалое наследство. «Простая, искренняя купеческая натура с чуткой душой, она встретила в Васильи яркого ответного друга – спутника одной дороги» (ЕМБ. С.100). Но в Перми неожиданный брак богатой вдовы из почтенной семьи с человеком неопределенных занятий, у которого «не было ничего кроме личного труда и духовных богатств» (ЕМБ. С.100), стал сенсацией и предметом пересудов.

Каменский хотел доказать Августе и всей Перми, стоящей за ней, свою состоятельность и духовное превосходство. Ставка была сделана на лирическую повесть «Землянка», ее издание оплатила Августа. Грядущий литературный триумф должен был покорить любимую женщину и Пермь. Осенью 1910 года «Землянка» вышла в свет. Каменский «победно-гордо вручил с огненной любовной надписью (и благодарностью) свою книгу Августе». Но триумфа не вышло. «Совершенно неподготовленная к Искусству», Августа и многочисленные пермские родственники «не желали слушать и учиться у автора о пришествии нового чистого во имя формы творчества. Все просто плюнули на книгу». Когда же до Перми дошли насмешливые отзывы столичной печати, «авторитет Василья дома пал, и Августа заявила, что ей стыдно за автора, над которым смеются газеты и журналы» (ЕМБ. С.108). Каменский бросил литературу и стал учиться на авиатора, чтобы компенсировать литературный провал. Однако и авиация не стала для Перми аргументом. Августа окончательно покинула Василия.

В романе Каменского с Пермью было много горьких страниц. Но почти детская обида на город и пермяков не отменяла глубинного влечения. Каменский заклинал Пермь о признании.

О Пермь чудесная ты Пермь
Еще недавно – медведи и кастет
Невежество и тьма – а вот теперь
Пришел университет.
Трамвай – асфальт – канализация
И пристань всяких инородств –
Вот где цветет цивилизация
Во все пятнадцать пароходств.
А я шестнадцатый – футуристический
Стал перед чудом на порог
Весь песниянно-героический
В Перми непризнанный пророк.
Сверх – одаренный горделиво
Останусь я футур-эстетом
И буду признан справедливо
Пермским университетом.
О Пермь чудесная ты Пермь
Культурных полная тревожностей
Ты неожиданная вся – поверь –
Вся преисполнена возможностей.
<...…>
И я не стану удивленный
Когда Пермь станет вдруг столичной
Восторгом звонким упоенный
Пермь назову футуристичной.
И мой восславится здесь терем
На берегу родного места –
О Пермь чудесная ты Пермь –
Моя призывная невеста.
ЗВ. С.30-31)

В конце концов предчувствия не обманули. Начиная с 1960-х годов, Пермь стала главным центром по изданию произведений Каменского. А его столетний юбилей в 1984 году был пышно отпразднован и обернулся настоящей канонизацией. Каменский стал наконец признанным культурным героем Перми. Чудесно родившийся посреди реки на пароходе «легендарный сын Урала и Камы», проживший яркую жизнь, наполненную удивительными приключениями, Каменский предстал отныне как основоположник советской культуры в Прикамье.

За последнее десятилетие культ Каменского в значительной степени померк. Между тем в истории пермского текста его значение действительно велико. Он не создал больших произведений, он не создал плодотворной и перспективной поэтики Перми. Но он был первым, кто свою связь с местом рождения, Камой и Камнем, не только осознал как онтологию личности, но и сделал ее основой творческой рефлексии.

Его чувство места было личностно глубоким и подкупающе подлинным. «Наша любимовская заимка стояла на окраине слудской земли. Под лесной крутой горой, на берегу, у самой буксирной пристани, мы жили так, что собственно Кама с плотами, мостками, лодками, баржами, пароходами и являла собой коренное поле бытия» (ПЭ. С.393). «Коренное поле бытия», – сказано хорошо и задевает глубокое. Когда Каменский называл себя «коренным сыном Урала и Камы», это тоже не было для него декоративной риторической формулой.11 Тяжело больной, в мае 1944 года он писал Савватию Гинцу в Пермь: «Посмотри на Каму за меня. Сделай это – мне будет легче. <...…> Кама возвращает к юности. Почаще ходи и смотри. Поможет».12 Каменский доподлинно пережил встречу с Genius loci Перми, открывшимся ему в Каме, и эта встреча стала главным основанием его жизни и творчества. Да, у Каменского не хватило литературного дарования, чтобы создать из этой встречи подлинную поэтику места. Но встреча состоялась. Он первым сопоставил свою жизнь с Пермью как личностью и сюжет своего соперничества с городом сделал сюжетом творчества. И в этом смысле пермские поэты 1980-х годов пошли по пути, проложенному Каменским.



Примечания:

1Доклад на Международной конференции «Русская провинция: миф-текст-реальность» в Ельце в июне 1999 г.

2Элиаде М. Трактат по истории религий. СПб., 1999. С.262.

3Выражение Здравко Млынара. См.: Global Modernities. Edited by Mike Featherstone, Scott Lash and Ronald Robertson. SAGE Publication, 1995. P. 30.

4Из беседы с Яном Кунтуром 13.04.00 г. Архив лаборатории литературного краеведения кафедры русской литературы Пермского университета.

5Провинциализм как социо- и культурно-географическое обстоятельство оказался весьма существенным для того, каким сложился русский футуризм, поскольку «география» во многом определила исходный культурный и речевой опыт его создателей.

6К ним относятся, как правило, как к документам по истории футуристического движения, хотя именно источниковая ценность мемуаров Каменского признана сомнительной: «эмоциональность и живость изложения» в них, по справедливому замечанию Т.Никольской, слишком «преобладают над документальной точностью». Никольская Т. Каменский //Русские писатели 1800-1917. Биографический словарь. М., 1992 . Т.2. С.458.

7Родителей он помнил смутно. Мать умерла, когда ему было 3 года, отец – пять.

8Впервые опубликованное в книге «Танго с коровами» (М., 1914) и позднее воспроизведенное в книге «Его-моя биография великого футуриста» (М., 1918).

9Пробные полеты В.В.Каменского //ПГВ. 1911. 24 июня. С.3.

10Звучаль веснеянки. М.,1918. С.36. Далее ссылки на эту книгу стихов будут даваться в тексте с аббревиатурой ЗВ.

11Гинц С. Василий Каменский. Пермь, 1984. С.208.

12Гинц С. Василий Каменский. Пермь, 1984. С.212 .

вернуться в каталог