Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Власова Е.Г.«Дорожная литература» Перми начала XX века: место и стратегии повествования

Власова Е.Г.«Дорожная литература» Перми начала XX века: место и стратегии повествования // Литература Урала: история и современность. Вып. 4. Локальные тексты и типы региональных нарративов. Екатеринбург: Изд-во УрГУ. 2008. С.306-312


Обилие путевых очерков, заметок, набросков, записок и этюдов на страницах местной прессы начала XX века заставили одного из самых влиятельных критиков Перми, регулярно публиковавшего свои литературно-критические статьи в «Пермских губернских ведомостях» (далее – ПГВ), констатировать наличие целого литературного направления, которое он не без иронии назвал «дорожная литература». Ирония Черномора – так подписывал свои критические выступления этот автор - объяснялась, с одной стороны, «мелочностью наблюдений», с другой, надоевшим уже «либерально-интеллигентским скептицизмом»[1], который преобладал в большинстве путевых бытописаний. Не смотря на критический характер этой оценки, статья Черномора стала свидетельством того, что в 1914 году путевые публикации составляли обязательную часть газетной периодики, которая сформировала свой круг авторов, читателей, и даже критиков.

Немалая часть этих дорожных отчетов, действительно, грешила и мелочностью, и скептицизмом. Однако путешествие давало самобытный и практически неиссякаемый предмет для газетных публикаций, что, безусловно, привлекало к нему все новые литературные силы и в конечном итоге способствовало повышению литературного качества. Постепенно формируется целый пласт путевой публицистики, представленный ведущими пермскими авторами: это Н.Белдыцкий, В.Кричевский, Ф.Мейер, Н.Прус, А.Скугарев, С.Геммельман и др.

Пожалуй, ни один из литературных жанров тех лет не может сравниться с газетными дорожными отчетами по своей значимости в процессе местной литературной и геокультурной самоидентификации, формирование которых во многом протекало в сфере газетной публицистики. Путевые заметки и родственные им по природе этнографические очерки были самым первым художественно-публицистическим жанром местной газетной периодики. Еще до выделения неофициальной части «Пермские губернские ведомости» с удовольствием размещали путевые материалы на своих страницах. Авторами этих очерков были добровольные корреспонденты газеты из числа губернской интеллигенции. Так, например, в 1891 году ПГВ опубликовали цикл очерков «Экскурсии по верхнекамским дебрям: из записной книжки горного техника»[2].

После выхода неофициального выпуска ведомостей отдельным изданием поток путевых публикаций начал заметно увеличиваться. И если на первых порах встречались публикации столичных авторов и перепечатки, то к концу 90-х годов «Ведомости» сформировали собственный путевой отдел. Для него писали и штатные сотрудники, в том числе и редактор В.Кричевский, что определило достаточно высокий литературный уровень этих материалов, и внештатные корреспонденты. В это период начала складываться карта публицистики путешествий, запечатлевшая основные смысловые узлы местной географии. К пореволюционному периоду регулярность публикаций увеличивается (и уже не только в летний период), жанровая палитра путешествий обогащается. В 1910-е годы заметно увеличивается число заграничных путевых отчетов.

Основные направления местной дорожной литературы были связаны с культурно-исторической и ландшафтной спецификой Прикамья. Первое направление – это обследование Прикамского севера к Чердыни и Печоре, второе – пароходные путешествия по Каме и Волге, т.е. путешествия на юг, третье – железнодорожное путешествие по западному склону Урала. Каждое из направлений при этом формировало свой преимущественный тип повествования. Этот процесс взаимодействия типа пространства и стиля повествования сродни тому, о котором говорила Е.К.Созина, размышляя о специфике формирования лица автора в уральской литературе конца XIX века: «Тип пространства, претворяясь в геопоэтику текста, становится обязательным атрибутом авторского лица»[3]. В литературе, связанной с путешествием, эта связь становится стилеобразующей. Ландшафт местности, определяя характер передвижения, влияет на способ восприятия окружающего, что на уровне текста воплощается не только в приоритете тем, жанровых форм, типов персонажей и форм авторской репрезентации, но и в особом качестве описания хронотопа, своего рода геостилистике. То есть в русле каждого направления формируется повторяющийся набор пространственных образов и вырабатывается достаточно устойчивая манера их описания.

Первое – северное – направление развивалось в русле классического бытоописательного очерка и было представлено мэтрами пермской словесности – Н.Белдыцким и Ф. Мейером, и чуть позднее С.Геммельманом и Н.Прусом. Их мотивации были связаны с общим движением российских литераторов второй половины XIX века вглубь России.

Не помню сейчас, - пишет С.А.Н., - за который год в одном из солидных наших ежемесячных журналов, выдающийся писатель заметил, что мы, русские, склонны больше изучать чужие земли, чужие народы, а на свое родное почему-то мало обращаем внимания. Истина этого замечания справедлива: Азия, Африка, а про Америку и говорить нечего, действительно, каждому почти русскому интеллигентному человеку больше известны, чем не только одна из отдаленных от него губерний, но даже один из отдаленных от него уездов[4].

На волне этого интереса и успешного опыта Мамина-Сибиряка, на которого пермские авторы путевых очерков нередко ссылаются, региональные литераторы как будто осознали, что местный материал может стать предметом литературного творчества и источником собственной литературной самоидентификации. Местный ландшафт, а именно, мало исследованный уральский север, давал обильный материал для описания глухих уголков России.

Путешествие на север было связано с кибитками и санями, переправами, иногда с пешеходными переходами и сплавами на подручных средствах. Невысокая скорость передвижения определяла своего рода статичность пейзажа: виды менялись не часто, преобладало описание открывшейся за «стеной леса» панорамы, как правило, это были долина реки или вид на горы, а чаще, то и другое вместе. Вот один из характерных фрагментов подобного путешествия:

Под несмолкаемый звон колокольчиков, на паре лошадей, в обычном здесь коробке, покатил по земскому тракту в направлении к Верх-Язьве. Первая станция - село Губдор в 23 верстах от города. Дорога и погода чудные. Конец мая и мощная зелень берез и придорожных кустов развернулась во всей красе… Когда кончился город, перед моими глазами развернулся чудный вид на долину Колвы, на леса, на великолепный Полюдов камень, этот синий страж Урала. Затем тракт спустился в долину и с обеих сторон пошел лес, лиственный у дороги и хвойный в глубине. Быстро докатили до р. Вишеры, у местности, называемой «Рябиновой перевоз». Здесь предстоит переправа на перевоз на тот берег Вишеры. На реке стоит железный караван с Кутимского завода. Караван нынче немногочислен и скоро сплавится вниз. На берегу довольно оживленно: кучками расположились «ухватчики», рабочие, долженствующие ловить мимо плывущие плоты, иногда с одним только человеком, а иногда и совсем без людей….

Снова раздвинулся лес и перед нами предстала деревенька Ябурова в 18 дворов. С этого пункта открывается дивный вид на Помяненый камень, отрог Урала. До этого камня от Ябуровой по прямой линии верст 20 - 25 и он виден весь со своими причудливыми вершинами, со сверкающим снегом в впадинах.

Гордо возносятся на встречу голубому небу эти прихотливые вершины и отдельные скалы, то в виде столбов, то пирамид, то острых пик, которые рельефно выделяются на голубом фоне. Вместе с горами и сам как бы приближаешься к небесам. Простым глазом видно, как зеленая полоса лесов кончается, начинается серая масса известняка, кое-где, в углублениях, покрытая пятнами сверкающего белого снега. От самой Ябуровой до подножия камня идет непроницаемая стена хвойного леса. Воздух чист и ароматичен.

Насилу отрываюсь от этой величественной картины и продолжаю дальнейший путь. Снова лес поглощает нас и снова он расступается перед деревенькой Бычиной на берегу той же р. Язьвы[5].

В группе северных путешествий представлены разные ролевые модели авторской репрезентации с общим вектором: от исследователя-этнографа к туристу. Н.Белдыцкий демонстрировал установку на пытливого наблюдателя-исследователя. Ему интересны человеческие типажи и нравы, история, экономика и культура места. Он общается, пытается войти в жизнь тех людей, о которых пишет. Ф.Мейер, путешествующий к святым местам, тем не менее, предстает как абсолютно светский турист, осознающий свою дистанцированность от описываемого. Н.Прус, целью своего путешествия выбравший раскольническую Пудьву, в основу отчетов положил описание мощи окружающей природы, сделав акцент на чудесах и тайнах, связанных с этим местом. Автор предстает, как бы сегодня сказали, экстремальным туристом, путешествующим в поисках приключений и острых ощущений. Этот тип экстремального путешествия представлен, причем уже во вполне отрефлексированном варианте, в очерке 1910 года «По Чусовой»[6], предлагающем читателю попробовать сплавиться с караванами по большой воде.

Место путешествия определяло не только характер оценки и авторское амплуа, но и выбор персонажей. Ключевыми героями северных путешествий становятся пермяки, чаще всего представленные в образе ямщиков и проводников, сельская интеллигенция и раскольники.

Северные путевые отчеты закрепили в образе Пермского края темы красоты северной природы, где доминирующими являются описание леса, гор и малых рек; древности, восходящей к истории коренного населения края, и язычеством (хотя тема печального положения коренного населения лейтмотивом проходит по всем очеркам); таинственности, связанной с жизнью местных раскольнических скитов. Вот как эти мотивы переплелись в описании Н.Пруса:

Конечно, не эти фантастические рассказы служили для меня толчком к посещению Пудьвы, а желание увидеть еще мало тронутую нашей культурой девственную природу севера, непроходимые лесные дебри, вершины нашего милого Урала, убранные сверкающим чистым снегом, послушать журчание горных речек с холодной кристальной водой, помечтать под шепот смолистых сосен, и наконец, отдохнуть от лжи и условностей городской жизни среди простых и доверчивых обитателей лесных деревень[7] .

Второй крупный вектор пермских путешествий был связан с Камой и пароходами. В описаниях речных путешествий доминирует неторопливое, фланерское описание, сродни кинематографической фиксации увиденного. При описании вида с парохода очеркисты пользуются динамичными глаголами и специфической терминологией, впоследствии ставшей кинематографической.

Еще далее – лес стал отступать на второй план. На горизонте мелькали поля и поля. Взор с удовольствием тонул в необъятной дали плоского берега. Вот показалась Елабуга, показалась как-то сбоку. Город этот стоит в неглубокой лощине, слегка прикрытой с двух сторон возвышенностями.

Вид довольно приятный. Перед глазами открывается на первом плане три церкви, а затем целый ряд каменных строений и домов весьма внушительных размеров…

Далее, в глубине, видна еще церковь меньших размеров, а впереди ее длинное, каменное строение, с чернеющими входами – «гостиный двор» несомненно[8].

Пароходное описание более дискретно и порождает массу малых путевых жанров – этюды, заметки, впечатления, построенные на пейзажных зарисовках и фиксации собственного настроения. Одним из ярких примеров подобного «этюдного» письма можно считать «Этюды Камы и Перми» П.Блиновского, выполненные в стилистике густой смеси романтического и декадентского пейзажа[9].

В русле этого – пароходного – направления путешествий начал формироваться и жанр прогулки. Такого рода прогулки нередко превращались в злободневный репортаж, связанный с критикой местных проблем. Например, рассказ о первой прогулке на пароходе до Курьи[10], или прогулка по рецепту врача[11].

Формула «На первом пароходе» стала обязательной для весенних выпусков пермской прессы. При этом формирование пароходной публицистики сопровождалось динамичной саморефлексией. Сохранять пафосную серьезность при очередном рассказе об очередном первом пароходе не позволяли фельетонисты. В 1906 году известный пермский журналист А.Скугарев пишет веселую пародию на пароходное путешествие вниз по Каме, почти на десятилетие предваряя критику Черномора.

«Постепенно становилось все более и более далеким то «пермское», которое таким неодолимым гнетом ложилось на мою душу и, как паутиною, облепляло меня пошлой суетой бесцветного, полусонного существования….

Прощай, проза, здравствуй, поэзия! Я вздохнул полной грудью и заплакал, заплакал жуткими и радостными слезами свободы, словно узник, выпущенный на волю.

На оханской пристани мое внимание привлекли четыре дамы в шляпках, судейский кульбик, два студента, дама в платке, но с изящным несессером, замечательно картинный унтер-офицер, поп, дрова и бараны. Больше ничего замечательного не удалось увидеть, если не считать оханских кренделей и лепешек, которые оказались отменно вкусными»[12].

Ведущим авторским амплуа речных путешествий становится автор-турист, автор на отдыхе – летнем или воскресном. В репортажных прогулках соответственно актуализируется журналистские установки, связанные с критикой местных злоб.

Речные путешествия вводят в пермский литературный контекст представителей пароходного сообщества – пермских капитанов и моряков, грузчиков (что объясняется верностью народническим установкам), пароходной публики – подгулявшего купца, бедного студента. Правда, нужно заметить, что последних не очень много: пароходный быт описан достаточно бегло. Главным героем этих отчетов становится река и окружающий ландшафт. Река – это поэзия. Темой для обязательного обсуждения, конечно же, служит волнительный для пермяков сюжет сопоставления Камы и Волги. Чаще всего подчеркивается широта и мощь красновато-желтых вод Камы и поражающая на контрасте сложившегося представления и реальности мелководье зеленоватой Волги.

Третий вектор определяется направлением железной дороги на запад – Нижний Тагил, Кушва, Невьянск.

Отталкиваясь от пароходного описания, путешествие по железной дороге ищет свой собственный язык. Для него также характерны быстрая смена картинки, экспрессивные глаголы и синтаксические конструкции. Однако поезд заставляет экспериментировать с еще более динамичной стилистикой. Картинка меняется очень быстро, за окном мелькают уже не только пристани и заводы, но целые населенные пункты:

Около нобелевской платформы мы потеряли, на время, Каму из виду, но дальше опять те же картины: Левшино – в воде, Ляды – в воде, Сылва – в воде, и везде, где путь проходил вблизи Камы и Сылвы вы видите громадный разлив: острова, кусты, стога, избы – все затоплено и вода несет свои жертвы, среди которых и дрова, и бревна, и вымытые с корнями деревья, и снесенные крыши и разный домашний скарб…[13]

Пожалуй, одним из самых точных определений этого типа описания может стать сопоставление его с калейдоскопом. В отличие от парохода поезд не располагает к расслабленному созерцанию, он требует активного соучастия.

Позднее это новое ощущение движения метафорически густо передал Б.Пастернак, рассказывая о путешествие девочки Жени Люверс по железной дороге из Перми в Екатеринбург:

«Весь остаток пути она не отрываясь провела у коридорного окна. Она приросла к нему и поминутно высовывалась. Она жадничала. Она открыла, что назад глядеть приятней, чем вперед. Величественные знакомцы туманятся и отходят вдаль. После краткой разлуки с ними, в течение которой с отвесным грохотом, на гремящих цепях, обдавая затылок холодом, подают перед самым носом новое диво, опять их разыскиваешь. Горная панорама раздалась и все растет и шириться. Одни стали черны, другие освежены, те помрачены, эти помрачают. Они сходятся и расходятся, спускаются и совершают восхождение. Все это производится по какому-то медлительному кругу, как вращение звезд, с бережной сдержанностью гигантов, на волосок от катастрофы, с заботою о целостности земли»[14].

Персонажная структура железнодорожного путешествия включает не так много действующих лиц. Это кондуктор и вокзальный сторож, которые функционально сближаются с образами камских капитанов и матросов из пароходных отчетов. Однако в отличие от последних железнодорожники оказываются лишены героического ореола. Нередко они предстают в сниженном, фельетонном описании.

Авторы железнодорожных путешествий чаще всего пишут от лица «журналиста на задании». Поэтому в них преобладает установка на описание технических особенностей работы дороги или нравов пассажиров и железнодорожных работников. Так, например, один из первых пермских «железнодорожных» журналистов-путешественников С.Геммельман, рассказывая о поездке по Богословской дороге, рассуждал о ее «достаточной балластированности», что приводило к «упругому приседанию вагонов на рессорах» и «неимоверному качанию»[15].

Путевые рассказы о путешествиях по железной дороге вводят в местный литературный контекст тему промышленной мощи, актуализируя в пермской идентификации горнозаводскую семантику. За окнами поезда путешественники чаще всего наблюдают горный и заводской пейзаж.

«Вся дорога идет по девственному лесу, местами выжженному постоянными лесными пожарами, местами дикому и запущенному. Но вот лес начинает редеть, все больше и больше вырубленных пространств, и наконец открывается огромная ровная площадь, на которой не осталось ни одного дерева, а только торчат из земли голые пни и вдали виднеется громадный Надеждинский завод и широко раскинувшийся поселок. Большинство домиков чистенькие, похожие друг на друга, как родные братья. Громадные трубы с клубами черного дыма, высокие домны, выбрасывающие снопы пламени – все это господствует над окружающей местностью»[16].

Таким образом, дорожная литература представляла собой достаточно обширную и разнообразную по своим темам и стилистике сферу газетной публицистики. Главной ее заслугой стало участие в литературном освоение образов пермского пространства местными авторами. До этого времени Пермь была описана только пришлыми литераторами. Газетная публицистика при этом закрепила не только общие пространственные значения, сложившиеся в представлении местного сообщества, но и начала вырабатывать язык описания этого пространства. В частности, как хотелось показать, она сформировала три крупных повествовательных типа текстов, специфика которых определялась характером транспортных артерий Прикамья и особенностью передвижения по ним.





Примечания

[1] Черномор. «Дорожная» литература. ПГВ. 1914. 4 июля. С.2

[2] П.В-н. Экскурсии по верхнекамским дебрям: из записной книжки горного техника. ПГВ. 1891. 26 января. С. 2

[3] Созина Е.К. «Лицо» и «образ» автора в произведениях писателей Урала конца XIX- начала XX века//Литература Урала: история и современность. Вып.3. Том.1. Екатеринбург, 2007. С.14

[4] С.А.Н. По Чердынскому уезду: Наброски по личным впечатлениям ПГВ.1895. 17 декабря. С. 2-3

[5] Н.Прус. В предгориях Урала. ПГВ.1906. 2 (6,9) июля. С.2-3

[6] В.М. По Чусовой. ПГВ. 1909. 22 апр. С.1-2

[7] Н.Прус. В предгориях Урала. ПГВ.1906. 2 июля. С.2

[8] Н.Б-ов. По Каме и по Волге: (Дорожные наброски и заметки). ПГВ. 1898. 3 июня. С.2

[9] П.Б.Этюды Камы и Перми. ПГВ. 1901. 13 мая. С.2

[10] Наблюдатель. Первое путешествие в Курью. ПГВ. 1906. 23 апреля. С.3 Маленький фельетон

[11] Незаметный. Прогулка по рецепту врача. ПГВ. 1909. 20 сентября. С.2. Маленький фельетон.

[12] Скупой Гальба. Мое путешествие. ПГВ. 1906. 4 июля.С.2

[13] Скупой Гальба. Из летних экскурсий: На разлив. ПГВ. 1902. 3 ноября. С.2

[14] Б.Пастернак. Детство Люверс//Б.Пастернак. Собрание сочинений в 5-ти томах. Т.4. Москва, 1991. С.47

[15] С.Г-н. По Богословской дороге. ПГВ. 1906. 20 июля. С.3

[16] Там же

вернуться в каталог