Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Абашев В.В. «Какая древняя земля…» Геопоэтика как основа геополитики

Абашев В.В. «Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила…». Геопоэтика как основа геополитики // // Михаил Осоргин: Художник и журналист. Пермь: Мобиле, 2006.


Рассуждая о политике и практике эффективной презентации Пермского края, стоит подумать об опыте Алексея Иванова. По той простой причине, что за последнее время именно его творчество дало пример самого что ни на есть эффективного продвижения региона в сфере культуры. Романы Сердце Пармы и Золото бунта получили всероссийскую известность и подлинный читательский успех, они уже увенчаны множеством премий и в недалекой перспективе обретут, видимо, еще большую популярность: готовятся съемки телесериалов по этим произведениям.

В чем причина успеха? Остановимся только на одной, важной в рамках нашей темы о культурных практиках представления территории. В название статьи вынесена строчка из романа Географ глобус пропил. В известной степени она и выражает собой то начало, каким Иванов взял современного российского читателя. Это мощное чувство места, своей земли, территории, ландшафта. Он создал художественно убедительный и интригующий образ Пермской земли, точно попав на волну поднимающегося интереса к этнокультурной и исторической самобытности, региональной уникальности. Алексей Иванов художественно открыл Пермь, как ранее Бажов – Урал в целом. И важно подчеркнуть, что его геопоэтика Перми не произвольна, не внезапна, она венчает исторически глубокую традицию территориального самосознания как ее зрелый плод. Тем и жизненна, тем и убедительна.

Об этой традиции территориального самопознания и пойдет далее речь.

Со времен Чаадаева и до наших дней «факт географический» остается для России фундаментальным тезисом исторического, политического и национального самосознания. И не только остается. Внимание к проблемам пространственного развития в его экономических, политических, исторических и идеологических аспектах все более обостряется в дискуссиях о настоящем и будущем страны. В поисках собственного места в мире Россия по-прежнему апеллирует к своему пространству.

В череде драматических проблем стратегий пространственного развития занимающий нас в этой статье вопрос о символической репрезентации территории, пожалуй, самый безобидный. Он актуализировался в 90-е годы минувшего века в связи с распадом Советского Союза. Символическая структура советского геопространства была относительно однородной, но когда территории России получили значительную самостоятельность, возник возрастающий спрос на региональные модели территориальной идентичности.

Для всех земель российской провинции 1990-е годы оказались временем поисков собственного лица. В локальной художественной практике, в краеведческих изысканиях, в публицистике и политических декларациях проводился своего рода смотр и мобилизация местных исторических и символических ресурсов, с тем, чтобы выстроить на их основе модели своей идентичности и репрезентации территории в общекультурном пространстве. Интенсивно процесс территориального самоопределения шел и на Урале.

В контексте поисков территориальной идентичности закономерно обострилось внимание к региональной литературной традиции как к источнику территориального самосознания. Ведь именно язык, словесное творчество – от простого именования мест и этиологических мифов до романа – оставалось главным инструментом формирования и репрезентации образов пространства. Пример Алексея Иванова лишний раз это подтверждает. Так взгляд на литературу в геопоэтическом аспекте не только получил права гражданства, но и оказался практически востребованным(1).

Прежде чем мы обратимся к геопоэтике Урала, позволим себе небольшой исторический экскурс к некоторым не самым известным истокам геопоэтической проблематики в отечественной традиции(2). Это позволит точнее сформулировать собственную нашу проблему.

Русской литературе нужен не новый Пушкин или Достоевский, она «ждет своего Пржевальского». Этот не совсем обыкновенный прогноз принадлежит Хлебникову. В статье О расширении пределов русской словесности (1913), а ранее в эссе Курган Святогора (1908) он предложил отечественной литературе своего рода геопоэтический проект – обосновал насущную необходимость художественной картографии пространств и племен России во всем их многообразии. Такой литературе действительно потребовались бы «свои Пржевальские», писатели, чуткие к ландшафтной и культурно-этнической феноменологии пространства.

Рассматривая литературу в ее отношении к пространству как выражение «духа земли», Хлебников упрекал отечественную словесность в «искусственной узости»: великая по «богатству дарований», она оказалась равнодушной к территориальному и этническому многообразию России: «из отдельных мест ею воспет Кавказ, но не Урал и Сибирь с Амуром» (Хлебников В. 1987, 593). Поэтому, по Хлебникову, в русской литературе до сих пор прозвучал голос лишь одной, сравнительно небольшой, территории – русской равнины. Но «мозг земли не может быть только великорусским» (593), и поэтому Хлебников думал о литературе с «материковым» сознанием, то есть литературе, способной создать подлинную геопанораму России.

В этом пункте с размышлениями Хлебникова перекликается, кстати, наш Осоргин, всегда подчеркивавший разноголосое и разноликое многообразие российских земель и племен в противовес унифицирующим стереотипам(3).

Ее хотят представить себе целиком, – а цельной России нет и никогда не было, она состоит из нагромождения земель, климатов, гор, равнин, на­родов, языков и культур. Ее изображают медведем; с тем же успехом можно изобразить и белугой, снопом, жаво­ронком, виноградной лозой, почкой малахита. Из нее, многобожной и языческой, старательно выкраивали «матушку-Русь православную», как сейчас хотят представить ее безбожницей и комсомолкой (Осоргин М. А. 1989, 106).

В размышлениях и Хлебникова, и Осоргина есть мысль о своего рода геопоэтической доминанте – возобладавшем в культурной традиции образе пространства, который заслоняет (и подавляет) собой реальное многообразие естественных ландшафтов и их символических репрезентаций.

Так мы вплотную подходим к занимающей нас здесь проблеме: как соотносится доминанта российской геопоэтики с региональной уральской? Ответ на этот вопрос предполагает хотя бы пробный экскурс в историю геопоэтики России.

Как правило, русское пространство характеризуют определениями дали, шири и безграничности. Это культурный стереотип. Такое геопоэтическое представление было концептуализировано в 30–40-х годах XIX века. Причем изначально в русскую культуру оно вошло в двух, аксиологически контрастных, вариантах: чаадаевском и гоголевском.

Именно Чаадаев первым проблематизировал и историософски осмыслил факт громадной географической протяженности России. Он пережил ее пространство как кошмар дурной бесконечности, истощающей созидательные силы нации и выводящей ее за рамки истории.

Есть один факт, который властно господствует над на­шим историческим движением, который красною нитью проходит чрез всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявля­ется во все эпохи нашей общественной жизни и опреде­ляет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического вели­чия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это – факт географический (Чаадаев П. Я. 1989, 154).

Беспредельное пространство России у Чаадаева становится впечатляющей метафорой ее исторической судьбы. Оно поглощает время, историю: мы спим, «похороненные в нашей необъятной гробнице» (там же, 148). Такая поэтическая и историософская трактовка пространства получит развитие у Андрея Белого в образах его книги стихов Пепел, у И. Бунина в Деревне.

Но господствующим культурным стереотипом стал иной – оптимистический – вариант геопоэтической доминанты. С гоголевским патетическим описанием необъятного простора России он вошел в общее культурное сознание.

Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли, не родится беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей […] у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь! (Гоголь Н. 1952, 80).

Этот экстатический визионерский пассаж заучивали наизусть поколения школьников. Он и лег в основу геопоэтического стереотипа России.

Изначально же образ бесконечно развертывающейся русской равнины был ассоциирован с особенностями русской души. Столь же хрестоматийным, как гоголевское описание необъятного простора, стало тургеневское описание русской песни-души:

Я, признаюсь, редко слыхивал подобный голос. […] Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и хватала вас за сердце, хватала прямо за его русские струны. Песнь росла, разливалась. […] Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную даль. У меня, я чувствовал, закипали на сердце и поднимались к глазам слезы (Тургенев И. С. 1963, 241).

Изоморфность русской ментальности и геопоэтики была доведена до ясности формулы в историософских построениях Н. Бердяева:

Есть соответствие между необъятностью, безгранностью, бесконечностью русской земли и русской души, между географией физической и географией душевной. В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине (Бердяев Н. 1990, 44).

Такой прямой ход мысли от представления о пространстве: «широка страна моя родная» к представлению о ментальности: «широк русский человек» стал достоянием массового сознания. Почти трюизмом. И в таком виде вошел в массовый политический дискурс.

Итак, в том или ином аксиологическом варианте, но бесконечно раздвигающаяся вдаль и вширь русская равнина, родственная русской душе, стала одной из базовых метафор национальной культуры. Ее геопоэтической доминантой. Явно или подспудно, но эта метафора, принятая за аксиому, зачастую определяет исход бесконечных споров о судьбах России.

Между тем образ Урала в русской культуре существенно иной, и, как правило, в текстах он противопоставлен русской равнине. Исторически именно на Урале русскому человеку едва ли не впервые открылись земные недра, их мощь и тайна, и с Уралом в русскую культуру вошла новая модель геопространства, доминирующим началом которой стала не равнинная бескрайность, а темная подземная глубина, хранящая тайну и сокровище, манящая и пугающая.

Приведем вполне стереотипное описание: «Могучий горный хребет прорезает с севера на юг необозримые просторы русских равнин. Это Урал, в недрах которого хранятся несметные природные богатства» (Скорино Л. О. 1976, 3; разрядка наша. – В. А.). Заметим, описываются горы, но речь идет не о вершинах, а о недрах, о глубине. Устремленность в земную глубину – это и есть преобладающий вектор формирования региональной уральской геопоэтики. Она носит ярко выраженный теллурический характер. Лежащее в ее основе чувство земных глубин объединяет ее локальные варианты – пермский, екатеринбургский и челябинский, каждый из которых характеризуется каким-либо преобладающим оттенком теллуризма (Абашев В. В. 2000; Литовская М. А. 2004; Милюкова Е. В. 2004).

Такой геокультурный образ Урала начал формироваться уже в литературе XVIII века, но окончательно оформилась эта модель уральского пространства в 1930-е годы в сказах Павла Бажова. У него Уральские горы – это горы, уходящие в земные глубины, как бы вывернутые наизнанку:

В иных местах горы под облака ушли. […] А в нашем краю […] горы мелконькие […] все эти горки скопом зовут одним словом – гора. Оно и правильно, потому как по нашим местам гора может оказаться там, где ее вовсе не ждут. […] На что низкое место – болото, а и под ним гора может оказаться. […] Гора сплош­ной грядой прошла. Недаром ее раньше Поясом земли звали. […] В длину тысячами верст считают, а сколь он широк и насколько в землю врезался, этого никто толком не знает. В поясах по ста­рине, известно, казну держали. Оттого, может, и нашей горе прозванье досталось (Бажов П. П. 1976, 146, 147).

Необъятности безудержно разбегающейся вдаль и вширь русской равнины Урал противопоставил глубину, потаенность, потусторонность и сосредоточенность. Глубина земли, хранящая сокровища и тайну, стала постоянным вектором территориального самосознания, главной осью его концептуализаций.

Близкое бажовской традиции сочетание определений (глубина, тайна, сокровище) мы обнаружим и в описании Урала у Осоргина.

[…] впереди Урал […] Вагон ровно постукивает на каждой скрепе рельсов. Рельсы проложены то по черной и жирной земле, то по горным породам. Все, что есть на земле дорогого и прекрасного, – все родилось и добыто из земли: деревья, цветы, алмазы, платина, мрамор – все, что живет и что считается неживым. Рельсы бегут над источниками жизни и неисчислимых богатств. Земля вздрагивает, и в ней вздрагивает руда и каменный уголь, откалываются многоцветная яшма, круглятся почки малахита, слоится слюда и, притворяясь серебром, крошится свинцовый блеск. Рядом с топазом поблескивает зелено-золотистым огнем красивейший из камней – мягкий хризолит и вдруг вспыхивает в своей порочной трещине красным заревом, более красным, чем блеск граната. Все это попряталось под корни кедров, елок, пихт и кустарников, купается в подпочвенных водах и мелким песком сбегает по руслу бесчисленных ручейков. Это – Урал (Осоргин М. А. 1989, 316, 317).

Здесь стоит обратить внимание, что у Осоргина бажовское минералогическое богатство недр купается в подземных водах и как бы рождается из них, ими выносится на поверхность. Этот оттенок теллурического чувства имеет локальную природу, связан со специфическими условиями Прикамья, где все пространство организовано рекой.

Геопоэтическая модель Урала, окончательно сформировавшаяся в 1920–1930-е годы, оказалась устойчивой и продуктивной. Временем ее интенсивного развития, авторефлексии и последующего проникновения в массовую культуру стали 1990-е и 2000-е годы. В это время региональная геопоэтическая доминанта, апеллирующая к земным недрам, дополнилась принципиально новыми акцентами. Формируется мессиански и эсхатологически окрашенная неомифология Урала, и региональная геопоэтика приобретает геополитические проекции.

Одним из первых примеров успешной эксплуатации геопоэтики Урала в массовой культуре стал роман Сергея Алексеева Сокровища Валькирии.Он вышел в 1998 году и приобрел довольно широкую популярность. Более того, для многих энтузиастов уральского культурного самосознания это фантастическое произведение даже стало авторитетным источником сокровенных знаний об Урале. Сюжет романа вписан в довольно внятно и даже в деталях прописанную геополитическую и историческую схему. Именно в ней и сосредоточен интерес поклонников романа и секрет его немалого успеха.

Суть этой концепции сводится к утверждению, что Россия и славянские народы – преемники древней арийской цивилизации, располагавшейся некогда на Северном Урале. Именно здесь, на Урале, согласно С. Алексееву, сосредоточено «самое мощное скопление ‘перекрестков’» (своего рода средоточий геокосмической энергии. – В. А.):

Словно кто-то встал посредине Евразийского континента и сгреб руками все астральные точки с запада и востока, заодно насыпав гряду Уральского хребта. Но более, чем своим открытиям и расчетам, более, чем магическому кристаллу, Русинов доверял сохранившейся топонимике. УРАЛ буквально означало – «Стоящий у солнца» (1998, 40).

В пещерных лабиринтах, объединяющих воедино весь уральский хребет, якобы до сих пор хранятся сокровища древней цивилизации. Они откроются в свой черед и станут основой грядущего возрождения России. Историческая задача героев-патриотов в том и состоит, чтобы Россия, опираясь на древнее наследство, осознала себя преемницей Северной цивилизации и собрала вокруг себя арийские народы. Тем самым Россия восстановит исконное мировое политическое триединство человечества, соответствующее космическому порядку: Восток, Запад и гармонизирующий их противостояние Север.

Такова фантастическая геополитическая схема, в центре которой размещается Урал с его неисчерпаемыми недрами – истинный центр России и основа ее будущего. Фантастические перипетии романа развертываются в реальном географическом пространстве Северного Прикамья: Березники, Соликамск, Чердынь, Красновишерск, Ныроб, реки Вишера и Колва, узнаваемые ландшафты Северного Урала. Именно здесь в знакомых уральцам местах таятся, по роману, остатки городов древних ариев, а в пещерных лабиринтах хранится наследие исчезнувшей цивилизации. Роман Алексеева поэтизировал и мистифицировал Урал как энергетический центр мира, колыбель человечества и место его спасения и передоверяет ему мессианскую идею России.

Такое прорастание региональной геопоэтики геополитическими фантазиями вряд ли можно считать неожиданным. Оно было подготовлено давней традицией регионального самосознания. Уже в 1920-е годы, например, в работах пермского профессора краеведа Павла Богословского выдвигался тезис о том, что на Урале сложилась особая «горнозаводская цивилизация» (Богословский П. С. 1927, 24). Отсюда недалеко и до идеи Уральской республики, обсуждавшейся в 1990-е годы. Во всяком случае, очевидно, что геопоэтические интуиции подспудно питают и геополитические фантазии, и геополитические конструкции.

Специфический успех романа С. Алексеева среди уральских читателей, откликнувшихся прежде всего на его геопоэтические мотивы, обозначил уже сформировавшуюся потребность региона в масштабном художественном осмыслении истории и своеобразия Урала, в убедительных художественных образах уральского мира. На эту потребность вполне зрело ответила литература в 2000-е годы: О. Славникова романом 2017, воскресившим мотивы бажовской мифологии, и особенно ярко А. Иванов романами Сердце Пармы, Золото бунта, Географ глобус пропил. Они разнородны по темам, по времени действия (XV, XVIII, XX века), их объединяет образ пространства – художественно мощная вариация на темы уральской геопоэтики в ее специфически пермском изводе, апеллирующем к архаическому хтонизму.

В переживании этого пространства смыкается прошлое и настоящее. Приведем в параллель фрагменты из двух романов.

Они медленно шагали по Священной дороге. Трещали кузнечики, во рву у Вышкара пели лягушки, в реке изредка всплескивала рыба. Неприкаянные духи бродили по лесу, шумели ветвями, вздыхали, перешептывались. Только Мертвая Парма горбилась, как глыба подземной тишины. Для старого шамана она была словно мускул огромного сердца земли, которое обнажилось из-под почвы и медленно бьется вместе с высоким ходом судеб, что как тучи плывут над памом и князем, над Мертвой Пармой, над народами, богами и звездами (Иванов А. 2003. Сердце Пармы, 14).

Стена Шихана напоминала измятую и выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, кое-где бурые пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, угрюмо нависшей над долиной, было что-то совершенно дочеловеческое, непостижимое ныне, и весь мир словно отшатнулся от нее, образовав пропасть нерушимой тишины и сумрака. От этой тишины кровь стыла в жилах, и корчились хилые деревца на склоне, пытающиеся убежать, но словно колдовством прикованные к этому месту. Шихан заслонял собою закатное солнце, и над ним в едко-синем небе горел фантастический ореол.

– Шихан – это риф пермского периода, – пояснил Служкин.

И это слово «риф» странно было слышать по отношению к доисторическому монолиту, который на безмерно долгий срок пережил океан, его породивший, и теперь стоит один посреди континента и посреди совершенно чуждого ему мира, освещаемого совсем другими созвездьями (Иванов А. 2003. Географ глобус пропил, 122–123).

Шаман XV столетия и школьный учитель у Алексея Иванова чувствуют одинаково, и это ни анахронизм, ни модернизации, а художественная точность. Геопоэтика имеет дело со сферой сильных и даже страстных человеческих переживаний, связанных с местом, родной землей, родиной. Эти отношения иррациональны, в них говорит не столько рациональное сознание, сколько его архаические пласты, и в отношениях с местом современный человек становится немного язычником. Геопоэтика – это эротика пространства. Это и обеспечивает жизненность и убедительность культурных проектов, укорененных в геопоэтической интуиции.



Литература

Абашев В. В. 2000. Пермь как текст. Пермь.

Абашев В. В. 2003. «Урал в поисках лица (Аркаим в уральской неомифологии 1990-х гг.)», Europa Orientalis. Studi e Ricerche sui Paesi e le Culture dell`est Europeo, XXII, 13–23.

Алексеев С. 1998. Сокровища Валькирии. М. – СПб.

Бажов П. П. 1976. Собрание сочинений: В 3-х т., т. 2. М.

Бердяев Н. 1990. «Русская идея», О России и русской философской культуре, 43–271. М.

Богословский П. С. 1927. «О постановке культурно-исторических изучений Урала», Уральское краеведение, Вып.1. Свердловск.

Гоголь Н. 1952. Собрание сочинений: В 4-х т., т. 4. М.

Голованов В. 2002. «Геопоэтика Кеннета Уайта», Октябрь, 4, 157–159.

Замятин Д. «Определение геопоэтики», Октябрь, 4, 159–163.

Иванов А. В. 2003. Географ глобус пропил. М.

Иванов А. В. 2003. Сердце Пармы. М.

Литовская М. А. 2004. «Бажов и символическое пространство Екатеринбурга», Региональные культурные ландшафты: История и современность, 31–38, Тюмень.

Милюкова Е. В. 2004. «Около железа и огня»: картина мира в текстах самодеятельной поэзии южного Урала», Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты, 625–644. М.

Осоргин М. А. 1989. Времена: Автобиографическое повествование. Романы. М.

Скорино Л. О. 1976. «Павел Петрович Бажов», Собрание сочинений: В 3-х т., т. I. М.

Тургенев И. С. 1963. Полн. собр. соч. Сочинения: в 15 т., 4. М.-Л.

Чаадаев П. Я. 1989. Сочинения. М.

вернуться в каталог