Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Власова Е.Г. М.А.Осоргин и провинциальный миф русской культуры конца XIX – начала XX вв.

Власова Е.Г. М.А.Осоргин и провинциальный миф русской культуры конца XIX – начала XX вв. // Литература Урала. История и современность. Сборник статей. Вып.2. – Екатеринбург, 2006. С.44-51


Одним из самых устойчивых мифов русской культуры был и остается миф о русской провинции, предполагающий пренебрежительное отношение к анахронизму и затхлости ее общественной жизни и любование идиллической красотой неповторимой русской природы. Локальная семантика отдельных городов российской глубинки, в том числе и Перми, формировалась во многом под влиянием устойчивых мифологических представлений. Так, тема «фантомности» города [1] закрепившаяся в литературных описаниях Перми второй половины XIX – начала XX века, на наш взгляд, связана не только с внутренними геополитическими особенностями пермской истории, но и с внешней, во многом навязанной, традицией описания провинции.

Одним из первых писателей, закрепивших сюжет контрастного противопоставления городской и природной составляющей Перми в ее символическом пространстве, стал Михаил Осоргин. В мемуарной прозе писателя Пермь репрезентируется в образах прикамской природы, ставшей его персональной религией:

Весь с головы до ног, с мозгом и сердцем, с бумагой и чернилами, с логикой и примитивным всебожьем, со страстной вечной жаждой воды и смолы и отрицанием машины – я был и остался сыном матери-реки и отца-леса и отречься от них уже никогда не могу и не хочу […] Нижний край зеркала реки был украшен деревянной резьбой пристаней и барок, верхний отделялся зелено-синей полосой от воздушного ничего. Мы, тутошные, рождались на просторе, ковшами пили воздух и никогда не считали себя ни царями, ни рабами природы, с которой жили в веками договоренной дружбе. Я радуюсь и горжусь, что родился в глубокой провинции, в деревянном доме, окруженном несчитанными десятинами, никогда не знавшими крепостного права, и что голубая кровь отцов окислилась во мне независимыми просторами, очистилась речной и родниковой водой, окрасилась заново в дыхании хвойных лесов позволила мне во всех скитаниях остаться простым, срединным, провинциальным русским человеком, не извращенным ни сословным, ни расовым сознанием; сыном земли и братом любого двуногого. По другую сторону города, от реки вглубь, сейчас же за заставой с орлами, начинался лес, почти не рубленный, и, конечно, нечищеный, так как для стройки и роста домов хватало береговых природных богатств, и еще много пригоняли сплавов с севера [2].

В то же время о самом городе Осоргин отзывался достаточно скупо, как будто досадуя на то, что он испортила окружающий вид. Не случайно, процитированный фрагмент «Времен» предваряется оговоркой: «Может быть, я родился в жалком городишке, о котором нечего рассказать, но я беру не палитру и кисти, а набор цветных детских карандашей и приступаю к работе» [3] .

Размышляя о природе взаимоотношений Михаила Осоргина с городом своего детства любопытно подробнее взглянуть на его ранние публикации в «печатном органе родины» – «Пермских губернских ведомостях». В 1901 году корреспондент М.Ильин признавался, что относится к числу «вытолкнутых» Пермью, «обладающей способностью наводить тоску» [4]. Такими словами начинается один из ранних очерков М.Осоргина, опубликованный в «Пермских губернских ведомостях» во время летних каникул. Пожив несколько лет в Москве и вкусив разнообразия столичных впечатлений, Осоргин чувствует себя на своей малой родине чужестранцем. «Подальше от этих казенных зданий, чиновников с кокардами, женщин, одетых в темные цвета и падких до всевозможных слухов и сплетен…» бежит скучающий Осоргин «на лоно природы» в верховья Камы, куда ему посоветовал съездить знакомый «чердынец», влюбленный в свою отчизну и занятый специально исследованием этого полудикого края» [5]. Судя по началу очерка, противопоставляющего пыльный город красотам окружающей природы, кажется, что Осоргин будет живописать виды северного Прикамья, которые лирически окрасят все путешествие. Но этого не случается. Осоргин не выходит из роли корреспондента редакции, фиксирующего насущные проблемы местного быта. Единственный лирический фрагмент, связанный с упоминанием вида за бортом: «Вверх по Каме я ехал в первый раз в жизни и любовался видами…» необходим для иронического заострения последующего описания: «Потянулся ряд пристаней, заводов» и чуть дальше: «Достаточно взглянуть на пустынную, лишенную леса и даже кустарника, выжженную солнцем и прокопченную дымом заводских труб местность, чтобы понять, что жить здесь тяжело и скучно» [6].

Пермские очерки молодого Осоргина написаны как будто для московского читателя. Они абсолютно лишены той трогательной, ностальгической интонации, которая характерна для зимних писем из Москвы. Безусловно, в этих ранних текстах еще много юношеского «важничанья» и наносного превосходства над местной провинциальностью. Публикации эти интересны в качестве документального свидетельства в разговоре о художественной трансформации автобиографических тем в мемуарной прозе Осоргина. Свидетельства того, что Пермь стала не столько предметом лирической мемуаристики писателя, сколько местом приложения осоргинской историософии, одной из центральных тем которой выступила тема русской провинции. Пермь позднего Осоргина – это во многом условный образ, который существует по законам художественной логики. В нем много ностальгического глянца и мифологического наследия русской классики, предписывающей любить русскую природу, и не любить русское чиновничество.

Безусловно, Пермь как город, возникший по административному указу Екатерины II, давала для этого реальные основания. Предшествующие осоргинским описания Перми, - а это прежде всего путевые очерки второй половины XIX века,- во многом совпадают с его оценкой. Однако, сами эти путевые отчеты оказываются не свободными от влияния сложившихся культурных стереотипов, в том числе от влияния провинциального мифа. Более того, путевой очерк второй половины XIX века, как жанр вышедший на авансцену литературной жизни, становится одним из главных площадок его оформления. Призванные «открыть» русскую глубинку, очерки в силу своей установки на социальную критику лишь усугубили культурный негатив в описаниях русской провинции.

Пермь стала одним из многочисленных городов на провинциальных маршрутах любопытствующих литераторов. Среди путешествующих были более и менее лояльные по отношению к Перми Е.А.Вердеревский и Н.Д.Телешов, и совсем не лояльные К.М.Станюкович, П.И. Небольсин и В.И.Немирович-Данченко. Первые больше говорили о природных красотах пригорода, вторые о чиновничьем удушье города, акцентируя противоположные элементы одного и того же стереотипа.

Живописные пассажи, повторяющиеся из очерка в очерк, удивительно схожи друг с другом и с описаниями М.Осоргина:

…если же судьба занесет кого-нибудь из вас в Пермь, хотя на короткое время, то послушайтесь моего совета и обратите особенное ваше внимание на следующие достопримечательности Перми: прогуляйтесь по берегу Камы или влево от городского собора, или по горам старой мотовилихинской дороги и полюбуйтесь, с романом Фенимора Купера в руках, этой огромной, плавной величавой рекою и противоположным берегом ее, покрытом лесами и лесами на необозримое пространство. Я уверен, что эта пустынная река, этот безграничный лесной мир покажутся Вам братьями тем американским рекам и тем девственным саваннам, которые так живописны на страницах Купера. Прокатитесь верхом или в кабриолете, в низеньком и удобном здешнем кабриолете, верст за семь по Сибирскому тракту; вы здесь испытаете наслаждение дышать чистым, крепительным воздухом, пропитанным смолистыми благоуханиями хвойного северного леса [7].

Внизу струится красивая Кама. По ней тянутся беляны, пароходы бегут, скользят лодки… Противоположный берег низмен и, насколько хватит взгляд, верст на 50 вперед покрыт сплошным величавым северным лесом. Отсюда сверху видны только вершины этого леса, уходящего в бесконечность, мерещущиеся и там, где уже ничего нельзя разобрать[…] Направо, верстах в четырех от Перми, клубится черный дым, торчат красные заводские трубы, нелепо кучатся технические постройки Мотовилихи [8].

Обращает на себя внимание тот факт, что все описания закамских красот находятся в оппозиции к самому городу: он нелеп на их фоне, как те мотовилихинские трубы, о которых пишет В.И.Немирович-Данченко.

«Скептики» не замечали ни красот, ни самих мотовилихинских труб: «До сих пор Пермь не имеет никакого значения; то, что должно обуславливать существование какого бы то ни было города, здесь не существует, и потому Пермь – только жилище чиновников, составляющих губернское управление […] Вся промышленность Перми ограничивается канатным производством; торговли – ровно никакой» [9].

Особенно настаивали на никчемности Перми уральцы Д.Н.Мамин-Сибиряк и Ф.М.Решетников. Доминантами провинциальности в их описаниях Перми стали, как и положено, темы искусственности жизни и остановившегося времени, а основными типами пермского общества – чиновничество и сплетничающие дамы. Мамин-Сибиряк подчеркивает вымороченность пермской жизни:

Главное основание всей жизни здесь заключается в «двадцатом числе», когда чиновники получают жалованье, а все остальное, не-чиновное человечество живет «пакентами»; ни добывающей, ни обрабатывающей промышленности в Перми нет. […] Искусственное оживление произведено железной дорогой, и всякая новая комбинация в этом отношении убьет Пермь […] Опять так и режет глаз административная затея – неизвестно для чего вывести город на гору; такие постройки имели смысл и значение для старинных боевых городов, поневоле забравшихся на высокое, усторожливое место, а Пермь залезла на гору без всякой уважительной причины [10].

Решетников увидел Пермь, не изменившейся с тех пор, как он ее покинул (хотя уехал из Перми всего за два года до написания очерка - в 1863 г.): «…те же поломанные перила, тянущиеся по спуску, те же дома, те же старые деревянные тротуары…» В его фельетонных описаниях прогулок пермяков в местном саду, именуемом Козий загон, запечатлелся весь набор особенностей провинциальной жизни, который с очень большой долей совпадения предвосхищает описание провинциальной скуки у молодого Осоргина: «Барышни и барыни точно павы плавают, важничают, обметая землю; городские франты идут за ними и, попадаясь навстречу, рисуются; барышни делают глазки; остальной чиновный люд ходит так себе, или сидит, или стоит, разговаривая о чиновниках. Дамы разговаривают о дамах…» [11]. И всех их преследует скука, потому что кругом фальш и безделье. «Посмотри ты, сколько здесь сделалось фальшивых людей, срам! Болтают, модничают – и черт их знает, как они ведут себя. И должности им дают хорошие, а денег нет, от дела бегают…» - признается один из пермских собеседников писателя [12]. Эти описания Перми подтверждают тот факт, что образ отсталой провинции создавался не только людьми столичными, но, может быть, прежде всего самими провинциалами.

Для Перми контрастное воплощение мифологемы «провинция» оказалось судьбоносным, воплотившись в резком противопоставлении окрестной природы и самого города. Симптоматичным в этом отношении кажется редуцирование заводской темы в описаниях Перми того времени. Пермь предстает в большинстве из них административно-чиновничьим монстром, сонным и пустым городишкой, потерявшим славу горнопромышленного центра и не приобретшего никакой другой. Фактическая история, в целом, подобному утверждению противоречит. Свидетельством этого служат более заинтересованные Пермью путевые отчеты, включившие рассказ о Мотовилихинском заводе и его достопримечательностях. Путевые впечатления Н.Д.Телешова особенно интересны в этом отношении, поскольку запечатлели внутреннюю самохарактеристику пермяков, связанную с особым заводским предназначением города: «Заговорив о городе, нельзя упомянуть о заводе сталепушечном… Кто бывал на Урале и не видал заводов, - тот не видал ничего! По крайней мере, так говорят сами уральцы, и до некоторой степени они правы, потому что заводы эти поражают своей грандиозностью, и первый из них, который встречается на пути туриста, есть Мотовилихинский» [13]. Кроме того очерк Телешова свидетельствует, что заводские достопримечательности Перми были известны далеко за ее пределами и во многом определяли образ города: «Я уже ранее слышал немало рассказов об этом заводе, слыхал о знаменитом молоте, который весит три тысячи пудов и потрясает не только здания, но и землю на несколько сажень вокруг. Взглянуть на это, хотя бы мимоходом, мне представлялось очень заманчивым» [14].

Тем не менее, тема завода не закрепляется в символическом пространстве Перми. Вот и у Осоргина образ Перми категорически противопоставляется механическому урбанизму:

Весь с головы до ног, с мозгом и сердцем, с бумагой и чернилами, с логикой и примитивным всебожьем, со страстной вечной жаждой воды и смолы и отрицанием машины, - я был и остался сыном матери-реки и отца-леса. Если отречься, то придет и заберет нянина пособница бука и защекочет в темном углу, или, по-нынешнему, зацепит железными челюстями подъемный кран, заверещит лебедкой, черкнет по небу и горизонту крутым поворотом и выбросит на людной площади, где темные каски бьют с размаха обманутых и голодных людей, помочь которым я уже ничем не могу, так как утратил веру в рай из железобетона [15].

Собственно городские реалии в мемуаристике Осоргина заслуживают вовсе не ностальгических красок. Гимназия, по его словам, «как и большинство русских провинциальных гимназий, и тех времен и позднейших, …была отвратительным учреждением, очень вредным и губительным» [16]. Ей противопоставляется живая «книга природы»: она «очищала наши детские головы от мусора, которым их засаривала гимназия» [17]. В то же время, попытки реконструкции подлинного положения дел в провинциальной Перми конца XIX века, говорят о неком утрировании социокультурного негатива. Показательное сопоставление воспоминаний Осоргина и архивных данных, связанных с историей пермских гимназий, было предпринято пермским краеведом Т.И.Быстрых [18]. Исследование показало достаточно высокий уровень образованности и общей культуры местных учителей.

Любопытно, что самооценка пермяков конца XIX - начала XX века, которая восстанавливается по публикациям газетного фельетона тех лет, не совпадает с внешними негативными характеристиками. Скорее, можно говорить о том, что она стремится к вполне позитивной сбалансированности: пермяки могут посмеяться над своей провинциальностью, но и знают себе цену.

Что показать гостям столичным, 
Чем их внимание занять?
Боюсь, что город поэтичным
Весьма рискованно назвать!
Вагоны ль, барки ль, пароходы
И нашу Каму показать?
Пейзажи ль северной природы:
Ручьи, болота и леса,
И серенькие небеса?
Урал и горные заводы –
Вот наша гордость и краса;
Их не конфузясь и покажем.
Пока же, поклонившись, скажем:
Вы не ошиблись в пермяке,-
Он ждет вас к своему жилищу,
К своей кормилице-реке,
Найдет себе ваш гений пище
И здесь, в «медвежьем уголке» [12]

Думается, что образ чиновничьей Перми, как и образ душной гимназической жизни, во многом инспирированы внешними по отношению к Перми стереотипами. Еще в свое время Вердеревский, пытаясь вступиться за Пермь, обращал внимание на несправедливость упреков, брошенных в адрес ее исключительной провинциальности: «Что же касается до имеющихся в Перми брюзгливых старичков, действительного пристрастия к картам, сплетен, недоученых умников и одичалого оркестра, то опять-таки скажу, где же на Руси, в каком провинциальном городе нет всех этих явлений?» [19]. Создавая свой образ Перми, Осоргин, очевидно, попадает под влияние обобщенного представления о провинции. Писатель сам признавался, что его юношеские представления о действительности во многом были опосредованы литературой:

… жалею и о том, что мало знал окраинные улицы, быт бедняков, желтый дымок спичечных фабрик, которых было несколько в наших окрестностях, и только раз побывал на пушечном заводе, где директором был отец моего одноклассника. Не знаю, ясно ли я выражаю свою мысль: мы несравненно лучше знали жизнь по романам, чем по личным с нею встречам [2, 535].

Безусловно, подверженность Осоргина влиянию общелитературной традиции отнюдь не умаляет красоты и трогательности созданного писателем образа малой родины - заповедного уголка, осененного темами детства, Реки и Леса. Однако выключенность города как такового из позитивного пространства нельзя считать достижением пермской истории.

Образ города-фантома, который сложился в путевых описаниях Перми конца XIX века и контрастно заострился в противопоставлении прикамской природе у М.Осоргина, оформился не без влияния общих культурных стереотипов, выращенных на богатой «антипровинциальной» почве классической русской литературы. Пермь наряду с другими городами русской глубинки послужила одной из иллюстраций этого мифа, который акцентировал социальный негатив и закрепил его в символических описаниях города. Этого могло и не случится, будь у Перми мифотворец более «позитивный» и менее зависимый от литературной традиции. Однако в символическом пространстве Перми XX века - на фоне отсутствия новой целостной мифологии - устойчивой оказалась семантика искусственности и вымороченности города. Хотелось бы верить, что мифотворческая проза современного пермского писателя Алексея Иванова и его теория горнозаводской цивилизации сформируют новую концепцию геопоэтики Прикамья, которая снимет деструктивное противостояние городских и природных элементов пермской символики.



Примечания:

1. Абашев В.В. Пермь как текст. Пермь, 2000.С.86

2. Осоргин М. А. Времена: романы и автобиографичесое повествование. Екатеринбург,1992. С. 489-490

3. Там же. С.488

4. Осоргин М. Путевые наброски. 8 – 11 июля 1901// Московские письма. Пермь, 2003. С.158

5. Там же. С.159

6. Там же. С.160-161

7. Вердеревский Е. А. От Зауралья до Закавказья, юмористические, сентиментальные и практические письма с дороги// В Парме. Пермь, 1988. С.110-111.

8. Немирович-Данченко В. И. Кама и Урал: Очерки и впечатления. Спб, 1904. С.114

9. Небольсин П. И. Заметки на пути из Петербурга в Барнаул// Отечественные записки, 1849, Т.64, отд.8. C.7-9.

10.Мамин-Сибиряк Д. Н. Старая Пермь// Вестник Европы, 1889, июль, кн.7. С. 47-53.

11. Решетников Ф. М. Глухие места: Из дорожных заметок// В Парме. Пермь, 1988. С.130-131.

12. Там же. С. 134-135

13. Телешов Н.Д. За Урал. Из скитаний по Западной Сибири: Очерки. М., 1897. С.15

14. Там же. С.16.

15. Осоргин М. А. Ук.соч. С. 489-490

16. Осоргин М. Мемуарная проза. Пермь,1992. С.148.

17. Там же. С. 152.

18.Быстрых Т.И. Осоргин и пермская гимназия// Два рубежа: материалы научно-практической конференции. Пермь, 1998. С. 134-137.

19. Вердеревский Е. А. Ук. соч. С.108.

12. Little man (С. А. Ильин). К приезду дорогих гостей// Пермские губернские ведомости, 1902, 23 июня, С.3.

вернуться в каталог