Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Королев А.В. Молотов в китовом чреве Перми: герменевтический этюд

Королев А.В. Молотов в китовом чреве Перми: герменевтический этюд // Город Пермь. Пермь, 2009. С.103-111


Родовая тема Перми для меня тема одновременно родная и до сих пор ощутимо болезненная. Почему? Дело в том, что в своих романах, повестях и рассказах я избегаю впрямую описывать Пермь. И хотя мой родной город глазу знатока различим (даже в фантастическом романе «Блюстители неба» в описании инопланетной школы можно узнать мою родную «тридцать вторую одиннадцатилетку»), все же… все же Пермь у меня всегда зашифрована как некий город, а в моем последнем романе «Stop, коса!» как Юрятин. Так почему же наложен такой запрет? Да и кем? Или чем?

Так вот, пристально размышляя над этой странностью умолчания, я недавно понял – эврика! – что в самое страстное детское время влюбленности в родную почву я был молотовчанин! Молотов, о, это был замечательный город на берегу большой реки, с берега на полигон за рекой палили пушки молотовского мотовилихинского завода, да и сам именинник был жив и очень мне нравился: Молотов Вячеслав Михайлович. Член Политбюро, прямая спина, бликующее пенсне, шляпа, второй вождь после Сталина. В Молотове была гидроэлектростанция. Железнодорожный мост, гастроном. Дворец имени Сталина, где мы, школьники, встречали Новый год. О Молотове была любимая сказка «Городок в табакерке» про отважное племя молоточков, которые колотили в трусливые юбочки колокольчиков.

Все самые мощные приметы той эпохи: индустриализация, асфальт, культ консервированных продуктов, наконец, запуск первого космического спутника Земли – случились в Молотове (если точно, через два дня после переименования).

Каждый вечер в том октябре мы оравой бежали из дома на бугор у железной дороги и ждали, когда покажется чудо; время пролета спутника передавали по радио, и я видел – видел! – как небо пересекает огненная точка.

Когда в 1957 году мой звонкий город молодости Молотов, город молотобойцев, мускулов, моторов, мотоциклов, город молодцов, мой любимый город победы над немцами вдруг переименовали в какую-то старую изношенную посконную и рыхлую Пермь, я пережил шок. Я не хотел быть пермяком-солены-уши. Это отторжение вошло в подсознание как психосоматическая травма, и до сих пор – спустя 45 лет – она мной не изжита.

Думаю, что травму переименования каким-то мистическим образом пережил весь молотовский локус, который был проглочен чревом Перми подобно тому, как кит проглотил живьем библейского Иону. Просвечивание Молотова сквозь пермское наслоение – весьма любопытный социальный, лингвистический, психологический и культурный феномен. На мой взгляд, он до конца не разгадан, и, наконец, настало время обратить на Молотов самое пристальное внимание.

Попутно замечу, что наш известный писатель Борис Акунин недавно заметил, что промахнулся с выбором своего псевдонима (напомню, его настоящее имя Чхартишвили). «Надо было взять МОЛОТОВ!» – сказал он. «Почему?» – спросили досужие журналисты. «Да потому, – ответил писатель, – что именно с этим именем связан самый грандиозный советский бренд, бренд, известный всему миру и даже в Африке как «Молотовский коктейль».

Английское: Molotov cocktail.

Общее название простейших жидкостных бомб.

Придумали это оружие финны перед советско-финской войной для поражения наших танков. Создатель бомбы – капитан Еро Куттинен. Финны же и дали ироничное название. Вскоре это оружие стало известно во всем мире как самый легкий способ поджигать танки.

В книге Че Гевары «Партизанская война» приведен рецепт изготовления молотовского коктейля: залить в бутылку горючую смесь (три части бензина на 1 часть моторного масла).

М-да… Согласитесь, если бы город Молотов был жив, то этот мощнейший бренд, символ всепожирающего огненного Молоха, принадлежал бы нам, молотовчанам.

Одной из моих любимых детских книг был в те годы Атлас мира, изданный в 1955 году (вот что читал ребенок-молоток – не Андерсена, а Атлас мира!). Больше всего я любил рассматривать две карты – политическую карту земного шара (гляди-ка, мой СССР – самая большая страна на Земле!) и карту Советского союза. Вот Москва, а рядом – плечом к плечу – мой Молотов, и быть ему столицей страны. Мечтая, однажды я взял ручку и провел пять прямых железнодорожных линий (эта карту я до сих пор храню): Молотов – Ленинград, Молотов – Харьков, Молотов – Баку, Молотов – Тбилиси и Молотов – берег Черного моря.

Мне дома крепко попало за то, что я испортил атлас.

Но какая энергия взрыва!

По сути, моей рукой водил неосознаваемый образ пятиконечной звезды.

Вот он, эффект молотовского коктейля: от «Перми» я таких пяти звездных лучей через всю страну никогда б не провел.

И эту энергетику надо использовать. Есть уже удачный пример – книга Светланы Федотовой «Молотовский коктейль». Она издана три года назад, в 2005 году. В предисловии есть важные ключевые слова, цитирую: «Автор вновь открывает нам страницу по имени Молотов. Эпоху, когда интерес государства был смыслом существования миллионов людей».

И мне тоже знакомо это счастье – быть «молоточком» исполинской кующей машины. От трех до семи лет – не смейтесь! – я был убежденным сталинистом.

Областной центр г. Молотова физически существовал 17 лет – с 9 марта 1940 года по 4 октября 1957 года. Его присвоили Перми в честь 50-летия Молотова и отменили, после того как Молотов был снят со всех постов в результате поражения антипартийной группы.

На молотовскую эпоху Перми падают годы войны, годы резкого роста города, эвакуация в город Молотов военных заводов, эвакуация Кировского-Мариинского театра и ленинградского хореографического училища, и, как эхо, создание пермской балетной школы.

Хореограф Николай Боярчиков вспоминал, что первый опыт постановок пережил, когда мальчиком в годы эвакуации нашел в санатории в Нижней Курье (там расположилось ленинградское хореографическое училище) брошенный кукольный театр и стал учить куклы танцевать.

Молотов – это Комсомольский проспект, новый речной вокзал, плотина Камской ГЭС, Башня смерти на Комсомольской площади, дворец им. Сталина, первая фабрика-кухня, шлюзы КамГЭС, Камкабель, нефтемаслозавод (ныне гигант ЛУКОЙЛа), газификация города, асфальт на дорогах и тротуарах, башня телецентра на Городских горках. Наконец, нынешний облик Перми – это ведь все тот же молотовский план застройки, разработанный Ленгипрогором в 1949 году и утвержденный Совмином в 1952-м. В Молотове началась эра хрущевок – Городские горки, Балатово, Гайва. Ванны в домах появились вместо бань.

Молотов – это эвакуация культуры: книги Веры Пановой, фотографии Родченко, картины Иогансона, тайное пророчество Мессинга о точной дате смерти Сталина (предсказание было сделано в конце войны), гениальный хит Хачатуряна «Танец с саблями», написанный композитором в нашей семиэтажке, в гостинице «Центральная».

Загляните в Венецию: что играют чаще всего уличные оркестры? Танец с саблями! Вот какая музыка должна стать музыкальным брендом Перми, если мы сделаем ее, наконец, наследником Молотова.

Молотов – это имена легендарных партийных руководителей: Побережский, Гусаров, Балкова, Солдатов, Субботин, Кацнельсон. Уверен, этот яркий список можно продолжить.

Кстати, хочу сразу подчеркнуть, что в моем обращении к имени Молотов нет никаких политических симпатий, никаких призывов к реставрации политического прошлого, всяких там «фиг»; речь идет только об обогащении пермского культурного текста.

Пермь воскресила из небытия имя Мэрчисона, открывшего пермский геологический период, но пригасила имя Славянова – изобретателя сварки. Символично, что именно в молотовский период в 1948 году прах Славянова был перенесен с кладбища у Троицкой церкви в сквер около Дома техники. Это типично молотовский социокультурный жест.

В Перми убили великого князя Михаила, в Перми стряслась революция и гражданская война, а вот в Молотове ничего подобного не случилось; тут стала мерещиться новая история, например, история рождения первой уральской антисоветской книги, написанной сыном первого секретаря обкома партии Владимиром Гусаровым, «Мой папа убил Михоэлса» (издана в 1970 году во Франкфурте, задумана в Молотове)… но молотовской линии литературы не дали раскрыться.

Но вернемся в роковой 1957-й – год переименования Молотова.

Хорошо по себе помню, как раскрылась в моем сознании травматическая лакуна потери имени, она совпала с периодом пубертации, потому углубилась; и, как в самом начале новой эры, подростком я стал осваиваться с новым пермским глоссарием и стал обживать не ближнее, посттимуровское пространство города, а самое дальнее – берега Пермского периода, шаги игуанодонов, щиты трицератопсов, охоту плезиозавров в волнах океана.

Вот где отныне исток моего краеведения, тут импульс мифологии, после которой моими настольными книжками стали «Земля Санникова» Обручева и «Таинственный мир» Конан-Дойля.

Думаю, что в этой палеонтологической дали скрыт еще один пласт пермской литературы, увы, пока никем не написанной.

Если говорить о себе, в Молотове я в восемь-девять лет стал сочинять политическую сказку в духе радиопостановки «Три толстяка». Самой книжки Юрия Олеши достать не мог, но с отменой Молотова завяз и с началом Перми затею оставил. Как теперь понимаю – устыдился политики.

С возвращением Перми, например, прочнее стала пастернаковская матрица: Юрятин, Люверс, Живаго. Но зато погасла страна Аркадия Гайдара. Помню, как в начальной школе (в Молотове) мы были тимуровцами, и как через пару лет (в Перми) тимуровское движение куда-то вдруг испарилось. Имя, конечно, навязывает жителям и месту свою особую психофизику. Мужское имя Молотов, ОН, Единица, имя-псевдоним, имя мускулинное, имя фаллическое, казалось бы, на этом контрасте имя женского рода Пермь – ОНА (а порой и ОНО) – слишком отдельное, но на метафизическом уровне они слитны.

Недаром юных пермяков в южных пионерлагерях дразнили – пардон – «спермяками». Это медленное сонорное истекание зачаточной магмы из фаллической единицы таит в себе еще до конца не понятый и не разгаданный нами смысл.

Молотов удлиняется и умиротворяется в имени «Пермь».

Пермь – это и есть разлитый в пространстве огнеопасный молотовский коктейль, жидкостная бомба замедленного действия. Эта сексуальная, оплодотворяющая подкладка в сочетании «Молотов-коктейль», конечно, есть. И нам, литераторам, филологам, краеведам, культурологам этот эротический аспект молотовских эманаций, растворенных в имени «Пермь», надо учитывать.

Молотов – это Отец, а Пермь – ни дочь и ни сын. ОНО. Гермафродит. Молотов – это искусственная рукотворная Гора (наковальня), а Пермь – низ, яма, вода, чрево, пустота. Но – парадокс – затопив гору, поглотив огонь кузни – через пироманию, Пермь становится Пирамидой.

Молотов – имя искусственное, данное свыше (так Бог назвал Израиль – «место твое есть святая земля»), а Пермь – имя историческое, родовое, низовое, материнское. В союзе этих имен видна явная эротика, соитие. А поглощение Пермью Молотова можно еще трактовать и как состояние беременности – чем? – молотом. Состояние вызревания оружия. Короче, герменевтика молотовско-пермского текста неисчерпаема.

В заключение перейдем к чистой метафизике.

Символика слова «Молот» раскрывается попеременно в двух аспектах. С одной стороны, это прочность орудия, кузнечный молот Гефеста, с другой стороны, это удар молота по материалу, по раскаленной основе. То есть молот наделен даром творить. В этом аспекте ковки, выковывания, творения, одаривания звуком проступает скрытый аспект еще одной сущности, связанной с молотом, – речь об инверсии. О таком состоянии бытия, когда в акте творения совершается взаимопожертвование. В смерти от молота – начало рождения новой вещи, на наковальне противоположности соединяются и переходят друг в друга, ковка связана с родами вещи. Тут то, что создано, разрушается и меняет свой вектор, черное становится белым, высокое – низким, и наоборот. И чем ужасней участь жертвы на наковальне, тем прочней вещество претворения.

В молоте скрыты и жертва, и метаморфозы; от удара пчела превращается в мед, гнев – в тишину, немота – в крики, удар обрастает искрами света, расплющенная буква становится громким словом оратора. Каждый удар – это новый человек.

Вот почему псевдоним «Молотов»выбрал молодой большевик в качестве партийного имени: ударом кующего имени он расплющил ярмо прежнего рабства в имени Скрябин. Скрябин – рука нищего, скребком снующая по сусекам, Молотов – кующее ковкое имя вождя, взявшего в руки оружие кузнеца, гнев пролетариата. Самое марксистское имя. Молот и Сталь – два вождя красной планеты. В Молотове ковалось оружие победы над фашизмом: мотор М-82 Швецова для истребителей. Они – ястребки – решили исход Сталинградской битвы. Молотов был главным поставщиком пороха, бомб, торпед и снарядов на протяжении всей войны.

Какое же слово рождается в мощных ударах кующего молота?

Попробуем его разгадать, обратившись к символике Каббалы.

Из всех букв еврейского алфавита молот больше всего похож наד –«заин», но искры, летящие от ударов молота, добавляют к «заин» штрих, после чего наш молот превращается в букву ת – «тав».

«Тав» – последняя, 22-я, буква еврейского алфавита.

В понимании иудейских мистиков «тав» означает отпечаток, который вера в Бога оставляет на человеке. «Тав» – это сверхсознательный опыт, или Тайна. Тень этой Тайны – знак, код, отпечаток. Только через отпечаток, оттиск – тавро! –связывается в единую цепь поколение за поколением.

То есть, с точки зрения Каббалы, именно в МОЛОТОВЕ – в сакральном месте выделывания оттисков – была выкована победа над МОЛОХОМ войны (Сталин осенью 1941 года позвонил в Молотов Николаю Гусарову, первому секретарю Молотовского обкома, и сказал: «В ваших руках судьба Москвы»). А искры от молота – образы духовного начала, рождающего каждого индивида, души, которые рассеиваются из центра наружу, во внешний мир.

Суммируя эти аспекты, можно предположить, что в ударах кующего молота рождается слово ЦЕНТР.

Вот еще почему такой драмой стало возвращение в китовое чрево Перми, смысл которой: окраина, даль мира, брюхо, Биармия. Финно-угорское Пера Маа – «дальняя земля» в отличие от земли ближней (Карелия, например). Бывший центр – пуп земли – стал провинцией, захолустьем, окраиной мира.

После того как Молотов-Иона затворился в китовом брюхе Перми, состояние нашей пермской ментальности перешло в новую фазу, фазу БЕРЕМЕНИ. Это тревожное, неустойчивое, даже в чем-то мучительное состояние для пермской культуры, для пермской мысли, для пермской души. Оно нуждается в разрешении, в родах молота. Один из путей выхода из этого состояния видится в проявлении молотовского текста, молотовских реалий в пространстве города. Это могло бы быть создание парка молотовского периода, памятник молотовскому коктейлю, наконец. Расширение и прирастание пермского текста богатейшим символическим текстом от Молотова пойдет на пользу всему культурному сообществу края и, в конце концов, обогатит современную российскую культуру.

вернуться в каталог