Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Абашев В.В. Путешествие в город, которого нет

Впервые опубликовано в качестве послесловия в книге: Лаврентьев В. Постоянство места: Книга стихов. Пермь, 2004. – C.148-156.


Предисловие к книге стихов обречено выглядеть неуместным. Как слишком разговорчивый гид, заблаговременно разъясняющий, с чем предстоит встретиться, - все же лучше увидеть самому. Книга Владимира Лаврентьева говорит сама за себя. Больше того, сама себя комментирует: «Я мир ушедший повторю… я долг исполню перед теми, кого заштриховало время в блокноте жизни городской». Эти строки открывают книгу, - чем не предисловие? Стоит ли дублировать его прозой?

Но все же о стихах Лаврентьева – точнее, около его стихов - хочется помедлить, высказаться по многим поводам, которые они дают. Вернее, хочется продлить звучание книги в себе. Она вызывает эхо созвучных ей воспоминаний и размышлений: все же мы дышали воздухом одного времени. Эхо, отзвук, - вот что такое мои слова о/около книги. Послесловие, оно действительно сродни эхо. При подходящей акустике эхо неизбежно, а пространство смысла, построенное Лаврентьевым, – гулкое.

Кстати, вот что приходит вдруг в голову: книга Лаврентьева – это ведь тоже своего рода послесловие. Лирическое послесловие к одной эпохе (или эпизоду) пермской жизни. И знаменательно, что по своему выходу в свет новые стихи Лаврентьева почти совпали с другим послесловием к тому же времени - книгой «Маргиналы», архивом истории пермского поэтического андеграунда 1970-80-х годов, эпохи, говоря о которой, без имени Владимира Лаврентьева не обойтись.

Здесь, на мысли об эпохе, стоит задержаться. В стихах Лаврентьева очень много от времени, которым они были вызваны к жизни.

Вообще, у Перми было две поэтических эпохи. Два десятилетия. «Шестидесятые», когда один за другим в Перми (как и везде тогда в России) выходили поэтические альманахи, вечера поэзии собирали залы и в полную силу звучали голоса Владимира Радкевича, Алексея Домнина, Виктора Болотова, Алексея Решетова, Николая Домовитова. Бодрые, утренние и публично громкие годы, когда слово Поэзия звучало уверенно, и было несомненным, что «поэт в России больше, чем поэт». Ключевым словом эпохи было: Нежность. Тихое слово, которое громко и часто звучало. Решетов так и назвал свою первую книгу. Другим словом было: Молодость. Выходил альманах «Молодой человек», где печатались и начинающие и маститые. Все чувствовали себя молодыми. Но та утренняя и весенняя эпоха быстро истаяла. Уже в 1972 году Владимир Радкевич вспоминал о ее начале как о далеком и прекрасном прошлом

Я жить хочу в годах пятидесятых.
Хочу бродить, как в утренних садах,
В тех позабытых временем распятых,
Но все же – вечно молодых годах,
Когда я жил взахлеб, и днем и ночью,
Ощупывая жизни новизну.
И все вокруг сквозило этой новью
И мартовским намеком на весну.
И вся земля так зримо и упрямо
Кружилась на весеннем сквозняке…
А я был молод…

Через тридцать лет, в 2003, с такой же ностальгической нотой – симметрия в ситуации утраты - обратился к своему началу Владимир Лаврентьев. Его прекрасная эпоха - семидесятые, прекрасные семидесятые. Лаврентьев обратился к ним с «блюзом телефонной будки». Реальная будка, она стояла тогда у старого здания ТЮЗа: кто помнит, узнает. Когда-то в осенний потоп та телефонная будка, как ковчег спасения, приютила молодую компанию

Луна блестит, как шлем мотоциклетный,
и по ее струне мы одолеем хляби
Нас ждут за то, что только двадцать лет нам
хотя бы!

Здесь, если сравнить с Радкевичем, проступает уже совсем другой лирический ландшафт: не утро и солнце, а ночь, луна и ливень, не весна, а осень, не вся земля с ее далями – шар голубой, а теснота телефонной будки, которая как ковчег в потопе.

Другая эпоха наступила. Тесноты и темноты. Та, прежняя, формально еще длилась. Выходили книги, слова звучали по инерции громко, но живая лирика времени уже искала другое русло. Из книг Пермского книжного издательства она перетекала в машинописные кипы рукописей университетских студентов середины 70-х и звучала в новых голосах, голосах Владислава Дрожащих, Юрия Беликова, Виталия Кальпиди. И Владимира Лаврентьева. Эти новые голоса звучали не в публичном, а в тесных приватных и темных пространствах. Новые поэты обживали темноту, пристально вглядывались в близкое и знакомое и обнаруживали в нем глубины и высоты, что захватывали дух и воображение. Пристальное обживание тесного ближнего пространства, путешествие в глубину. Лихорадка полуночного воображения.

Позднее это новое пространство поэзии назовут андеграундом. «Отечество ночь и застолье, а все остальное – чужбина, Мы верные граждане ночи, готовые выключить ток», - эти слова Ивана Жданова были формулой нового существования. В общем, комфортного по-своему. Эпоха пресловутого застоя была эпохой поэтических застолий. Андеграунд был выбором комфорта и свободы. Не политической - о ней особенно не думалось, а скорее эстетической, стилистической.

Была общая эстетика, групповая: застольная, в каком-то не слишком далеком от сути положения смысле. Поэтому так много перекличек у разных поэтов: коллективные общие места. В стихах Владимира Лаврентьева можно обнаружить сколько угодно «следов» Кальпиди, но объяснить их появление влиянием или подражанием, было бы слишком поспешным решением. Все не так. Читая Лаврентьева теперь, понимаешь, что та интонация и фактура стиха, которая сегодня воспринимается как личный почерк Кальпиди, она была общей. Вернее, был гул времени и места, вибрации этого общего гула роднили разные голоса. И, может быть, именно у Лаврентьева общая эстетика времени нашла выражение более полное и систематичное, чем у других.

Что это была за эстетика? Одним словом не определишь. Может быть, вот с чего начать – с особой оптики взгляда. Взгляд – одно из ключевых слов того времени и одно из его концептуальных самоопределений. О магии взгляда, преображающего мир, писали Еременко, Жданов, Парщиков, писал Кальпиди. И, конечно, Лаврентьев. Если взгляд шестидесятников был устремлен к горизонту, к дали, то этот был иным. Пристальное вглядывание в самое близкое, взгляд, обнаруживающий фактуру и магию простого и привычного, обнаруживающий кривизну мира и движение в статике. Такое зрение подпитывалось кинематографом Тарковского.

Отсюда особая густота, иногда избыточность, стиховой фактуры, внимание к предметности, густая вещная среда. Определения густой, вязкий, липкий, клейкий – любимые у Лаврентьева: «День - в тупике среди белых обшарпанных стен /вязок внутри, как вареная банка сгущенки». Он видит вязкую текучесть мира и любит густую ночь, дождь, переходящий в потоп, снег, переходящий в вулканический пепел последнего дня. Все течет. К концу, он же – начало.

Я видел сам: асфальт течет,
плывет под арками, мостами
(я знаю их наперечет:
тех нет уже, а тех - еще).
Дома меняются местами, 
особенно когда темно,
пока ты к ним стоишь спиной.
Они спешат проворно к Каме

Здесь, в этих строчках, обнаруживается, кстати, характерный ход воображения: «пока ты к ним стоишь спиной…». Поэзия – умение подглядывать вещи в их собственной тайной жизни. Есть знаменательная перекличка у Лаврентьева с Юрием Беликовым в размышлениях о свойствах поэтического взгляда. У Юрия Беликова есть стихи о взгляде горбуна, о кривизне художественного зрения необходимой, чтобы увидеть Dark Side Of The Moon (тогда все слушали Pink Floyd). Лаврентьев пишет о взгляде сутулого, которому дано видеть «движение недр». Это главное во взгляде семидесятников – увидеть мир «под неожиданным углом, что никогда и никому не мог быть, в принципе, доступен».

Такой пристальный, медленно вникающий, огибающий вещи взгляд был тогда соприроден ощущению времени – такого же вязкого и текучего. Медленного. Чувством времени вызвано внимание ко всякому сору жизни, процессам распада, руинам, - такими деталями переполнены стихи Владимира Лаврентьева. И это было в духе того времени. Подобная избирательность взгляда была родственна кинозрению Тарковского. Это эсхатологически настроенное сознание. Отсюда постоянный призрак потопа, поглощающего город.

Взгляд был общим для поколения. Но терпкая оригинальность пермского поэтического андеграунда была в исключительном, как-то по-особенному заостренном его внимании к месту собственного обитания - Перми. Собственно говоря, именно поэты этой формации и открыли город, Пермь, как поэтическую реальность, как место поэзии. Это было событием встречи с новой реальностью и осознавалось как событие. «Я налетел на Пермь, как на камень коса», - строки Кальпиди; «оказалось, что город не так уж и прост», - строки Лаврентьева, - две формулы одного открытия. Город был общим открытием, из столкновения города и взгляда рождались стихи. Стихи формировали новое, объединявшее посвященных, видение города. Город был общей темой. Но именно для Лаврентьева она стала исключительной, очертив границы работы его воображения.

Поэтика Лаврентьева – это поэтика точного времени. Прекрасные семидесятые. Но мне в ней дорога и сугубо личная особинка, которая делает стихи Лаврентьева ни на какие другие непохожими. Какая? В них есть острая присадка лирической эксцентирики, дающая свой цвет и вкус всему словесному сплаву.

Чтобы пояснить ее природу, можно использовать аналогии с живописью. В случае с Лаврентьевым такой ход вполне уместен, он живопись любит и знает, и его взгляд на вещи не в последнюю очередь поставлен хорошей живописью, потому у него нередки к ней отсылки. Как эта, например, о камской набережной: «у сонных причалов, набросанных кистью Марке, закончится год, поскользнувшись на мокрых ступенях».

Так вот, мир Лаврентьева в визуальных его прототипах - это странная смесь Рембрандта («наброски из копоти, снега и сажи») с Шагалом. На Шагале, хоть и ни разу его имя у Лаврентьева не упоминается, я бы особо настаивал. Встречаются почти буквальные переклички. В странном стихотворении раввин «с паклеобразной бородой», совсем как у Шагала, плывет над землей, «то вдаль, то приближаясь, /на фоне гор, холмов, лужаек, /на фоне спящих городов». Или вот еще, теперь уже о себе:

Но полы длинного плаща 
меня уносят вверх, и плавно
над куполом Петра и Павла
я в небе пролечу. Прощай!
Меж кувыркающихся птиц 
я полечу навстречу к Каме,
где сконцентрировалась память
за пылью водяных ресниц.

Присадка такой вот, шагаловской, хасидской, эксцентрики, кто знаком - согласится, есть и во внешности Владимира Лаврентьева. Он и сам неуловимо напоминает персонажа с полотен Шагала. Сугубая серьезность, солидность и - капелька по-хасидски играющей веселой сумасшедшинки во взгляде, в жесте. И в слове, готовом вдруг подмигнуть и выкинуть коленце. У него, бывает, четверостишие пафосного драматического пятистопного ямба неожиданно спотыкается пятой односложной строчкой-стопой, как бы вскрикивающей в рифму.

Вновь дождь. Откуда что взялось?
Под шорох крон, переходящий в стоны,
он рухнул вниз, как спелый сноп волос –
освобожденных, непереплетенных
кос.

Такая вот нежданная – пятое колесо в телеге строфы – строчка, она, как чертик из табакерки.

Но вернемся к открытию города.

В чем была его суть? Если вкратце, поэты 1980-х первыми увидели Пермь в перспективе универсальных мифологий, эсхатологической и хтонической. Для поэзии пермского андеграунда вообще было характерно сильное чувство подземных глубин. Соблазнительно предположить, что оно как-то связано с подспудным влиянием на психофизику человека невообразимого подземного стыка циклопических континентальных плит Европы и Азии, в близости которого разместился город. Как следствие, город обнаружил свою многомерность и многослойность, он оказался на границе с иными мирами, стал сквозистым, в нем обнаружились ходы и лазы к высотам и глубинам.

Через серое небо мне явно сейчас не пробиться:
слишком много слоев из намокшей, спрессованной ваты.
Я потыкал его расщепленного тополя вицей
и оставил затею. Что ж, нужно мне свыкнуться с фактом
что когда-то давно я серьезно ошибся в расчетах:
мол, взобравшись на крышу, я за три прыжка одолею
расстоянье до неба, скача, как блоха на расческе…
Но не смог оторваться от вязкого пермского клея.
Я решил обойти притяженье тропинками леса
и пытался нащупать колодцы прямых переходов.
Я подтаскивал к небу трамвайные ржавые рельсы
и слова подбирал наугад в комбинацию кода.
Где-то должен быть выход! В затопленных пермских подвалах,
в катакомбах Губахи, хтонических ямах Кунгура.

Искать лаз в небо в «хтонических ямах Кунгура» - вот специфически местный ход мысли, местом продиктованный. В том-т о и дело, что иные пространства, иные миры нашлись рядом, отвлеченная мировая символика становилась предельно конкретной. Компрос оказывался лестницей в небо, а край света на набережной Камы.

Первая книга стихов Владимира Лаврентьева вышла в 1990. Называлась она просто и точно: «Город». И действительно в ней был целый город с улицами, домами, мостами, даже арками, - «я знаю их наперечет…». Сказано по праву. Ни у кого не было и не оказалось впоследствии такого подробного, конкретного и в то же время фантастического образа Перми как у Лаврентьева. Вторая книга выходит через два семилетия. Ее можно было бы назвать «Город-2». Все здесь, как в путеводителе, точно, вплоть до адресов. «Пермь, Комсомольский проспект, 50», – это двор собственного детства. Но этот город в стихах - воспоминание о городе, которого уже нет. Дело не только в том, что город вещественно изменился, и той Перми, Перми 1970-х уже физически нет. Пермь книг Лаврентьева - творение поэтического взгляда, свойственному тому времени. Взгляд изменился: «Закрылся выход в мир иной, а прочее - не интересно». Но, как праздник воспоминаний, та обретенная Пермь всегда будет с теми, кто был ее открытию причастен:

<…> свято место не будет пустынно и пусто -
мы его увезли, и оно вместе с нами растает,
превратившись в туман.

вернуться в каталог