Дом Пастернака. ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПЕРМЬ КАК ТЕКСТ: современные исследования


Абашев В.В. Пермь как место русской памяти

Впервые опубликовано на французском языке в книге: Les sites de la memoire russe. Tom 1: Geographie de la memoire russe. Paris: Fayard, 2007. P.98-111.

Здесь печатается с незначительными изменениями


У национальной памяти есть своя картография. Отмечена ли на карте русской памяти Пермь? Какой смысл инвестирован в это имя и какова конструкция этого смысла? Вот наш вопрос. Не стоит обращаться за ответом к пермякам – они пристрастны. Лучше спросить тех, кто здесь никогда не бывал, а мог только смутно помнить общей со всеми памятью культуры.

Поэтому мой очерк о символике Перми, о ее смысловой матрице построен как комментарий к двум текстам – Бродского и Набокова. Эти имена гарантируют чистоту эксперимента. Для того и другого Пермь – только имя, только звук, только туманный след памяти.


1. БРОДСКИЙ: ДРЕВНЯЯ ТАИНСТВЕННАЯ СЕВЕРНАЯ СТРАНА ­­­– ПЕРМЬ

Поиски Перми на карте русской памяти мы начнем с «Венецианских строф» Иосифа Бродского. Пермь как будто неожиданно появляется в первой части этого великолепного поэтического диптиха:

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту от тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены.
Только фальцет звезды меж телеграфных линий –
там, где глубоким сном спит гражданин Перми.
Но вода аплодирует, и набережная – как иней,
осевший
на до-ре-ми.

«Гражданин Перми» – это, конечно, Сергей Дягилев, чей прах покоится на кладбище острова Сан Микеле. Детство и юность Дягилева действительно прошли в 1880-е годы в Перми – небольшом губернском городе на Урале, на берегу реки Камы. Отсюда восемнадцати лет он уехал в Петербург, где и началась его блистательная судьба, завершившаяся в 1929 году успением в Венеции.

Почему у Бродского появляется тень Дягилева нетрудно понять. Текст стихотворения пронизан реминисценциями венецианских образов из произведений русских поэтов серебряного века. Бродский описывает пустынный ночной город, полный отзвуков когда-то кипевшего карнавала: «где они все теперь – эти маски, полишинели, перевертни, плащи?». Эта строчка прозрачно напоминает об ахматовской «Поэме без героя», где серебряный век русской культуры рисуется в тонах венецианского карнавала. И один из режиссеров этого карнавала – Дягилев, воплотивший и блеск, и двусмысленность той эпохи. Глядя сквозь призму русской культуры, разве нельзя представить Венецию грандиозной постановкой Дягилева? Поэтому Дягилев здесь – как спящий демиург отгоревшего праздника. На нем держится память о масках и музыке. В ночном безмолвии вопреки наступающей тишине над местом его успокоения звенящим фальцетом поет звезда, и ей аплодируют воды каналов.

Но возникает вопрос, почему же Дягилев вошел в текст Бродского не прямо, а посредством такой отдаленной, казалось бы, от смысла и блеска его судьбы географической метонимии: «гражданин Перми?» Почему именно Пермь у Бродского стала эмблемой Дягилева, скорее уж гражданина мира, чем далекого провинциального города?

Всмотримся в детали текста. Только в строке появился гражданин Перми, как сразу повеяло холодом, и мерцающая набережная покрылась куржаком инея, осевшего на застывшей музыке. Пермь принесла с собой в текст дыхание севера. А если сформулировать в культурном смысле точнее, то – гиперборейского севера. Кстати, поэты той эпохи, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, венецианскими мотивами которых Бродский переплел свои строфы, считали себя гиперборейцами – так назывался журнал акмеистов «Гиперборей».

Ну а Дягилев – гипербореец в сугубом смысле, по рождению. Дело, конечно, не в скромном провинциальном городе, который во времена дягилевской юности еще мирно «спал в передней культуры», как выразился о своей родине другой известный пермяк, писатель, италофил и масон Михаил Осоргин. Дело в магии имени – Пермь. Изначально в памяти русской культуры Пермь – это далекий северный край, языческая земля, страна тайн, скрытых сокровищ и магических инспираций, мифическая снежная Биармия, а только потом – город. Константин Бальмонт, побывавший в Перми в 1915 году, отметил свой мимолетный визит строчкой: «Я был в Биармии великой». Да, не в провинциальном городке, а в месте великой памяти. Вот этой Перми гражданином был Дягилев. Он, пришелец с магического севера, родины инспираций, место своего последнего покоя нашел в центре старой южной культуры. Эта нота пермской памяти был так же внятна Бродскому, как и русской культуре серебряного века.

Чтобы понять, как складывалась пермская память в русской культуре, нам придется заглянуть в отдаленные времена. По историческим меркам Пермь относительно молода. Она возникла в ходе губернской реформы, когда Екатерина II на месте громадных провинций петровских времен учредила несколько десятков губерний. Во множестве строились новые города, губернские центры. В их числе оказалась Пермь. Но важнейшее обстоятельство ее рождения состояло в том, что месту новому, в сущности - пустому,тогда, в 1781 году, было дано древнее, уже насыщенное историко-культурной памятью имя. Город принял на себя груз этой памяти как свое собственное предание. История города Перми – это история врастания в память своего имени.

Известная нам письменная история этого имени ко времени учреждения города насчитывала не менее восьми веков. Впервые оно встречается уже в XI столетии в древнейшем письменном источнике – Начальной летописи в перечне племен, населявших северо-восточные окраины. А с XIV века в летописях, грамотах и указах появляются топонимы Пермь Старая или Вычегодская и Пермь Великая. Пермью Старой называли обширные земли на территории нынешних Кировской и Вологодской губерний в бассейне рек Вятки, Вычегды, Северной Двины и Печоры, Великой – земли в верховьях Камы. Одновременно слово жило как имя народа: пермяне, пермичи, пермяки.[1]

Но Перми не суждено было остаться обыкновенным этнотопонимом с точечным, хотя и не совсем определенным значением. По крайней мере дважды, в конце XIV и в XVIII веке, Пермь попадала в фокус интенсивной саморефлексии русской культуры, обрастая постепенно плотной символической аурой.

В последней четверти XIV столетия, в унисон с Куликовской битвой, началось крещение языческой Перми – Русь двинулась на Восток. Это движение возглавил тогда пассионарный священник Стефан из монастыря Григория Богослова, что в Ростове. Одержимый апостольской идеей, Стефан прошел сотни верст по лесной глухомани вдоль рек Вымь, Вычегда и Сысола. Он разыскивал языческие святилища, крушил топором и сжигал идолов, основывал церкви и проповедовал Евангелие. Следуя примеру Кирилла и Мефодия, Стефан изучил язык пермяков, создал азбуку и перевел на пермский язык богослужебные книги. К язычникам он обращался на их родном языке. Возможно, это и определило успех его проповеди. Стефан создал пермскую епархию и стал первым епископом Перми. Он умер в 1396 году. Крещение Перми довершили его преемники. В 1462 году новый пермский епископ Иона дошел до Чердыни и крестил Пермь Великую. Языческая Пермь стала христианской.

Эта история стала темой великого произведения. В конце XIV века один из самых замечательных книжников Древней Руси Епифаний Премудрый написал «Житие Стефана Пермского». Для русского читателя рубежа XIV–XV веков Пермь была terra incognita. Чтобы достоверно описать служение Стефана, Епифанию надо было «известно уведати о Пермьской земле, где есть, и в киих местех отстоит <…> и котории языци обьседят ю».[2] Землеописание, судя по результату, увлекло автора не меньше, чем жизнеописание героя. Житие Стефана оказалось также повестью о «Пермстей земле». Подробно рассказывая о незнакомой стране, обычаях и верованиях её обитателей, Епифаний создал впечатляющий образ Перми. Пермь у него это таинственная языческая страна, «идеже покланяются идолом, <…> идеже веруют в кудесы, и в волхованья, и в чарованья».[3] Благодаря Епифанию представление о пермской магии и колдовстве стало отличительным знаком места.

С сочинением Епифания Пермь вошла в топику русской культуры как одно из ее символических мест. Темы Епифания получили в дальнейшем еще более интенсивное развитие. Вторая волна историко-культурной тематизации ‘Перми’ пришлась на XVIII век. В это столетие Урал переживал бурный экономический рост и превратился в крупнейшего в мире производителя металла, опору военной мощи Российской империи.[4] Промышленное освоение Урала сопровождалось изучением его географии, истории и этнографии. Тогда и возникла поэтическая идея о родстве Перми и легендарной Биармии.

Впервые об этом заговорил шведский полковник Табберт фон Страленберг. После Полтавского сражения он оказался в плену и долгие годы провёл в верхнем Прикамье. Занимаясь изучением местных языков и древностей, Страленберг пришёл к выводу, что Пермь Великая есть не что иное, как загадочная Биармия, богатая северная страна, о которой рассказывали скандинавские саги.[5] Вслед за Страленбергом о Перми-Биармии писали М.В.Ломоносов и В.Н.Татищев, руководители уральских экспедиций академик И.И. Лепехин и капитан Н.П. Рычков. Немалую роль в сближении Перми и Биармии сыграло фонетическое сходство топонимов.[6] В итоге было едва ли не общепризнано, что «Пермия получила себе наименование от древней северной области Биармии, которая ещё до приходу в Россию варяжских князей управлялась собственными владетелями или Князьями, военными делами и успехами, в древности приобретшими себе славу», что «Пермская страна в самой древности была славнейшая из всех земель, лежащих к востоку и северу». [7]

Научно установленных данных о связи Пермского края с Биармией, не существует. Скорее всего, и сама Биармия – типичный историографический фантом, такая же «неведомая земля», как Гиперборея. [8] Тем не менее, трезвая научная критика мало влияла на популярность идеи о тождестве Перми с Биармией. Она привлекала не только тем, что проливала свет на древнюю эпоху России, но и тем, что восстанавливала льстящую национальному самосознанию преемственную связь с легендарным северным царством. Поэтому Пермь охотно усвоила биармийский миф. Характерно, что одна городских улиц, выходившая к Каме, называлась Биармской. О биармийском прошлом Пермской земли увлекательно рассказывали путевые очерки П.И. Мельникова, П.Н. Небольсина, Д.Н. Мамина-Сибиряка, Е.В. Шмурло.

Биармийскую легенду подпитывали рассказы Епифания о многочисленных языческих капищах и культе пермян, а также местные предания. В Пермской губернии повсеместно были распространены рассказы о чуди, народе, населявшем Прикамье в дохристианский период. Молва связывала чудь с подземным миром. Напоминающие гномов европейского средневековья чудины слыли рудознатцами и металлургами, они рыли глубокие штольни, добывали руду, плавили металл.[9] Рассказывали о чудских заколдованных кладах,[10] о том, что отказавшись принять крещение, чудь ушла под землю.[11]

Ореол архаики, таинственной древности и магии, который приобретала Пермь благодаря Епифанию, биармийскому мифу и преданиям о чуди, поддерживался и археологическими находками. В XIX и XX вв. на территории Пермского края были обнаружены тысячи литых медных и бронзовых фигурок животных и ажурные пластины с искусно стилизованными изображениями сплетающихся в странных сочетаниях медведей и лосей, птиц и рыб, людей и богов. Это местное искусство, пережившее расцвет в VII-IX веках н.э., получило название пермского звериного стиля. Его предметы открывают мифологический мир древних пермяков, их космогонические представления. Уникальны многофигурные композиции с изображением монументальной Богини Матери, окруженной узором из сплетенных людей и животных и попирающей ногами ящера. Семантика и функции изображений пермского звериного стиля до сих пор не получили сколько-нибудь убедительной интерпретации. Много неясностей остается в происхождении так называемого «закамского серебра», о котором говорили русские летописи еще в XIV веке. Речь шла, скорее всего, о серебряных изделиях из зороастрийского Ирана эпохи Сасанидов III-VII века н.э. во множестве обнаруженных в Верхнем Прикамье. Как блюда и кувшины, бокалы и геммы из дворцов персидских царей попали на берега Вишеры и Колвы – до конца остается неясным. А находок были тысячи. Обширная коллекция сасанидского серебра, собранная графами Строгановыми, составила основу коллекции в Эрмитаже.

Так складывалась историческая память Перми. У всех ее оттенков был единый вектор: пермская мифология по преимуществу теллурична. Она апеллирует к таинственной глубине земных недр. Это тяготение закрепила геология. В середине XIX века Родерик Мурчисон открыл в Прикамье эталонные проявления нового геологического периода палеозоя. Он назвал его Permian – Пермский, мотивировав название связью территории с «древним царством Биармией или Пермией».[12]

Надо сказать, что теллурическая тема характерна для Урала в целом. Но если для горнозаводского Урала и его центра Екатеринбурга она связана с темой минеральных подземных богатств, самоцветов, для Южного Урала с центром в Челябинске – с темой огня и металла, то для Перми земная глубина – это, прежде всего, глубина потаённой древности. Это рассказы Епифания о языческих культах, Биармия, это таинственные образы пермского звериного стиля, предания о чудских заколдованных кладах, городищах и могильниках, фантастические пещерные лабиринты, где таятся, согласно современной неомифологической версии, сокровища древних Ариев.[13] Пермский теллуризм имеет отчетливый хтонический колорит.

В русской памяти Пермь утвердилась как место действия чудесного, магического, заповедник живой архаики. Показательна в этом смысле неоконченная повесть Николая Гумилева «Веселые братья» (1916).[14] Ее герой, молодой этнограф из Петрограда, едет в Пермскую губернию собирать фольклор, а попадает в «страну безмерностей», где его судьба круто меняется. Он знакомится с членами таинственной секты и пускается с ними в странствие к загадочному городу, затерянному в глубине уральских гор. Повесть наполнена мотивами магических практик и фольклорной жути.

Архаические мотивы пермской памяти отозвались у Бориса Пастернака. Изначально в индивидуальной топике Пастернака север был родиной поэтических инспираций. «Я смок до нитки от наитий и север с детства мой ночлег», – писал он в одном из ранних стихотворений. Поэтому его поездка на север Пермской губернии в 1916 году оказалась как бы путешествием к истокам своего воображения. Мотивами архаики насыщены уральские стихи Пастернака «Урал впервые», «На пароходе», «Станция». Они отозвались в романе «Доктор Живаго». Красноречиво в этом отношении описание шихана, где были расстреляны партизаны-заговорщики. Это каменная площадка, которую «по краю запирали отвесные, ребром стоявшие гранитные глыбы. Они были похожи на плоские отесанные плиты доисторических дольменов. <…> Здесь могло быть в древности какое-нибудь языческое капище неизвестных идолопоклонников, место их священнодействий и жертвоприношений».[15] Это описание прямо возвращает нас к темам и образам пермской архаики.

Архаическая и магическая Пермь Великая ожила для современного читателя в романе Алексея Иванова «Сердце Пармы» (2002). Объясняя эстетику своего романа, Алексей Иванов говорит, что ее источник это образы пермского звериного стиля: “Я старался писать так, чтобы мир у меня был такой же дикий, косматый, обломанный по краям, вышедший из каких-то непостижимых недр”.[16] Эксперимент удался. Реконструированная Алексеем Ивановым история Перми Великой XV века стала одним из самых ярких произведений русской литературы начала XXI века.

Проделанное нами путешествие по источникам, питавшим образ Перми как земли таинственной, древней и магической, вполне объясняет, почему Иосиф Бродский представил Дягилева как «гражданина Перми». Дягилев в Венеции – посланец северной страны безмерностей, с ее магией и тайной.


2. НАБОКОВ: КИШАЩАЯ УПЫРЯМИ ПРОВИНЦИЯ ПЕРМЬ

Но у пермской памяти есть и другая грань. На ее след мы выходим в романе Владимира Набокова «Bend Sinister», в том эпизоде, где герой, профессор Круг, уподобляет подъем на лифте в небоскребе путешествию сквозь пласты геологических эпох. Лифт несет его «from the twinned night of the Keewenawatin and the horrors of the Laurentian Revolution, through the ghoul-haunted Province of Perm».[17] «Кишащая упырями провинция Пермь» – так перевел нужное нам место С. Ильин в русском издании романа.

В сложно сплетенной метафоре Набокова туго стянуты несколько реминисценций. Здесь есть и отсылка к стихотворению «Улялюм» Эдгара По, и отзвук «пермских дремучих лесов» как границы обитаемого мира у Пушкина, и Пермский период – все это знаки древней магической Перми с ее хтоническим колоритом. Но появляется и нечто новое – тема глухой и страшной провинции. Комментируя это место романа, Набоков заметил, что, помимо всего прочего, он имел в виду «ужасы советских трудовых лагерей».[18] Так перед нами открывается другая грань пермской памяти в русской культуре: глухая провинция, место изгнания и ссылки. В этом образе историческое и символическое также образуют неразрывное единство.

Эта ипостась пермской памяти складывалась на протяжении всего XIX века и связана с восприятием Перми как города. До наших дней в употреблении имени Пермь ощутим дуализм двух значений: Пермь как древняя земля, страна, и Пермь как город. А в XIX веке контраст этих значений был разительным. В величественной тени, которую отбрасывала память полулегендарной Перми Великой, губернский город терялся и – по контрасту с ожиданиями – казался особенно жалким. Но, благодаря тому же контрасту, типичные черты провинциального города в облике Перми приобретали в глазах наблюдателей особую насыщенность, рельефность и многозначительность.

О Перми писали, как правило, по узнаваемым литературным лекалам губернского захолустья, но в ее случае эти черты проводились как-то особенно густо, с нажимом. Так например, обычно подчеркивалось, что Пермь - это город искусственный, возникший, в отличие от исторически выросших городов, «по приказу», как заметил А.И. Герцен. Выпавшая на долю Перми роль столицы обширного, богатого и древнего края долгое время, вплоть до конца XIX века, не была обеспечена ни экономическим, ни человеческим потенциалом. «Пермь есть присутственное место + несколько домов + несколько семейств; но это не город губернии, не центр, не средоточие чувств целой губернии, решительное отсутствие всякой жизни», – резюмировал свои наблюдения А.И.Герцен, побывавший здесь в ссылке в 1835 году.[19]

Подобных – искусственных – городов в ходе губернской реформы в России в XVIII веке возникло немало. Был у них и общий прототип – Петербург. Но в отношении Перми ее происхождение «по приказу» генерализировалось, и город приобретал черты призрачного фантома. Емкий по глубине обобщения образ города, существующего только на плане, оставил в своих очерках П.И. Мельников: «Если вам случилось видеть план Перми – не судите по нём об этом городе: это только проект, проект, который едва ли когда-нибудь приведётся в исполнение. Почти половина улиц пермских существует лишь на плане <…> Поэтому, с первого взгляда, Пермь представляется городом обширным, но как скоро вы въедете во внутренность её, увидите какую-то мертвенную пустоту”.[20] О той же пустоте, принявшей вид города, писал современник Пушкина Ф.Ф. Вигель, побывавший в Перми в самом начале XIX века: «это было пустое место, которому лет за двадцать перед тем велено быть губернским городом: и оно послушалось, только медленно”.[21] А Д.Н. Мамин-Сибиряк называл Пермь не иначе как «измышлением административной фантазии».[22]

Родство пермской поэтики с петербургской в этих репликах прослеживается отчетливо. Сказывается оно и в ощущении пограничности города. Пермь стоит на географическом и метафизическом рубеже, на краю. Далее – Азия, Сибирь, вообще – другой мир, иное. По иронии судьбы один из ручьев, служивших границей старой Перми, назывался Стиксом[23] – так и значилось на топографических картах.

В инфернальных тонах описал свою встречу с Пермью А.И. Герцен. Как-то в пути на рассвете его разбудил лязг и звон железа. Коляску окружала партия каторжников. Полуобритые головы, угрюмые лица в скудном утреннем свете. Свирепый стражник, нагайкой стегавший заключенных. Герцен поспешил отвернуться и увидел: на дороге стоял столб, на столбе медведь, на медведе – евангелие и крест. Герб Перми. Он приехал к месту назначения. Сцена на дороге живо напомнила ему образы Данте. Сидя под стражей в Крутицких казармах в Москве, Герцен занимался итальянским и читал «Inferno». Незадолго до въезда в Пермь на одной из почтовых станций Сибирского тракта он даже нацарапал на оконнице строки, высеченные на вратах Ада:

Per me si va nel’ eterno dolore
        
Per me
si va nella citta dolente,

Вряд ли, приближаясь к месту ссылки, он не распознал в этих строчках имени города, где ему, как казалось, предстояло провести годы и годы: Perme – Пермь. Ожидания оправдались: “Пермь меня ужаснула, это преддверие Сибири, там мрачно и угрюмо”.[24]

У такого восприятия города было историческое основание. Per me Пермь на протяжении всего XIX века следовал поток арестантов в Сибирь. И в этом смысле Пермь для тысяч и тысяч людей оказывалась преддверием каторжного ада. Много ссыльных было в самом городе. Два года с 1812 по 1814 в Перми провел М.М. Сперанский. Отсюда он писал другу: «из всех горестных моих приключений сие было самое горестное <…> Видеть всю мою семью за меня в ссылке и где же! В Перми».[25] Имя города подано здесь с таким выразительным интонационным жестом окончательной безнадежности, что его смысл не оставляет сомнений: Пермь – это предел. XX век не изменил каторжной ауры Перми. Пермский край стал одной из крупных провинций Гулага. В пермских лагерях побывали многие: от Осипа Мандельштама и Варлама Шаламова до диссидентов 1960-70-х годов.

Город, возникший из пустоты усилием государственной воли, город – фикция, фантом, город, стоящий на границе бытия, – вот вторая ипостась пермской памяти в русской культуре, питавшая метафору Набокова.

Таков город в пьесе А.П. Чехова «Три сестры». Он словно на краю обитаемого мира. Здесь даже в мае идет снег, а вокзал несуразно далек – в 20 верстах. Город в драме – это город мертвых, откуда живым не уйти, как бы они этого ни хотели. Как не выбраться сестрам, оказавшимся здесь. Есть где-то другой мир, в котором они когда-то жили, но он недостижим. Граница с миром живых непреодолима, и героини обречены на медленное умирание, чувствуя, как «выходят каждый день по каплям и силы, и молодость». В письме к А.М. Горькому, комментируя ход работы над пьесой, Чехов обронил, что действие “Трёх сестёр” “происходит в провинциальном городе, вроде Перми”.[26] Это не случайная оговорка, она подсказана Чехову пермской памятью.


3. МАТРИЦА ПЕРМИ

Главный итог наших филологических раскопок – понимание смысловой конструкции Перми, ее матрицы. Между именем и телом Перми, ее семиотикой и соматикой изначально возник зазор, зияние, разрыв смысла. Этот разрыв до сих пор ощутим и исправно работает, как семиотическая машина. И как источник симулякров. Наш город как никакой другой склонен сочинять себя, и Пермь фонтанирует странными фантазиями.

Несколько лет назад на одном из круглых столов обсуждались «формулы Перми». Среди предложенных были такие: «Пермь — начало Европы», «Пермь — центр евро-азиатской культуры», «Пермь — реликтовый остаток древней культуры», «Третье тысячелетие — новый Пермский период», «Пермь — соль земли», «Пермь — граница миров», «Пермь — родина всех народов», «Пермь — информационный канал в космос». Главное - грандиозно.

Фантазируя, Пермь стремится дорасти до своего древнего, темного и странного имени. Разрыв между именем и телом она заполняет мифом. История самосознания Перми — это история врастания города в память своего имени. Помню, художник Николай Зарубин на вопрос о городе обмолвился: «Самые древние упоминания о Перми относятся к Пермскому периоду». То есть 250 миллионов лет назад. Оговорка, конечно, но какая красноречивая. Куда там Москве, Риму, даже Дамаску, Багдаду, Иерусалиму.

До сего дня тело Перми изобилует разрывами, пустотами. Символом этой разреженности гордо зияет эспланада. Поэт Лев Рубинштейн, прогуливаясь по февральской Перми и увидев отданное во власть всем ветрам пространство, спросил почти с мистическим ужасом: «Что это?» Это Пермь — место, где есть, где разгуляться фантазии. Странным образом нашу эспланаду замыкают, как анод и катод, два центра безудержно творческой мысли — административной и театральной. Эта пространственная композиция – материализованная матрица Перми.

Впрочем, город набирает темп реальных изменений. За последние три-четыре года Пермь резко сдвинулась с места — строится, наращивает тело, играет мышцами. Хаотично, беспорядочно, вразброс. Что возобладает: семиотика или соматика? Или семиотика города станет действенной парадигмой телесного роста Перми – архитектурного, инфраструктурного, коммуникационного?



Примечания

[1] Обзор источников по истории этнотопонима Пермь см.: Дмитриев А.А. Пермская старина. Вып.I: Древности бывшей Перми Великой. Пермь,1889. С.50-54.

[2] Святитель Стефан Пермский. СПб., 1995. С.64

[3] Там же. С.74, 82.

[4] Harris J. R. The Great Urals: Regionalism and the Evolution of the Soviet System. Ithaca and London: Cornell University Press, 1999.

[5] В 1730 году в Стокгольме вышла его книга «Das Nord- und Oestliche Theil von Europa und Asia», позднее она была переведена на русский язык: Страленберг Ф.-И. Историческое и географическое описание северной и восточной частей Европы и Азии. СПб., 1797.

[6] Прямую этимологическую связь имён Пермь и Bjarmaland доказывал позднее К.Ф.Тиандер. См.: ТиандерК. О происхождении имени Пермь //Журнал Министерства Народного Просвещения.1901.№1.С.1-28.

[7] О древнем и нынешнем состоянии Великой Перми //Древняя Российская Вивлиофика. М., 1791. Ч. 18. С.216.

[8] Обзор вопроса о Биармии см.: Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.,1993. С.248-249; Никитин А.Л. Основания русской истории: Мифологемы и факты. М., 2001. С.673-700.

[9] “Чудь существовала задолго до русской истории, и можно только удивляться высокой металлической культуре составлявших её племён. Достаточно сказать одно то, что все наши уральские горные заводы выстроены на местах бывшей чудской работы – руду искали именно по этим чудским местам” (Мамин-Сибиряк Д.Н. Старая Пермь // Вестник Европы. 1889. №7. С.99).

[10] Грибова Л.С. Пермский звериный стиль. Проблемы семантики. М.,1975. С.99-103; Мельников П.И. Дорожные записки на пути из Тамбовской губернии в Сибирь // Отечественные записки. 1840. Т. IX. №3. С.3,4.

[11] Грибова Л.С. Пермский звериный стиль. Проблемы семантики. С. 96-99.

[12] Цит. по: Баньковский Л. Пермистика. Пермь, 1991. С.5.

[13] На этой мифологеме построен сюжет авантюрно-фантастического романа С.Алексеева «Сокровища Валькирии».

[14] Гумилев Н. Сочинения в трех томах. М., 1991. Т.2. С.354-383.

[15] Пастернак Б. Полное собрание сочинений: В 11-тт. М., 2004. Т.4.С.351.

[16] “Ландшафт формирует мышление…”: Интервью с А. Ивановым //Современная русская литература: Проблемы изучения и преподавания. Пермь, 2005. С. 16.

[17] NabokovV. BendSinister. N.Y., 1947. P.88.

[18] Цит. по: Набоков В. Подлинная жизнь Себастьяна Найта. Под знаком незаконнорожденных. Николай Гоголь. С.-Пб., 1997. С.578.

[19] Герцен А.И. Собр.соч.: В 30 т. М., 1961. Т.21: Письма 1832-1838 гг. С.45.

[20] Мельников П.И.Полное собрание сочинений. Спб., 1909. Т.7.С.568.

[21] Вигель Ф.Ф. Воспоминания. М.,1864. Часть 2. С.142.

[22] Мамин-Сибиряк Д.Н. Старая Пермь// Вестник Европы. 1889. №7.С. 47.

[23] См.: Мельников П.И. Дорожные записки на пути из Тамбовской губернии в Сибирь. Статья третья //Отечественные записки. 1840. Т.IX. №3. С.8; Смышляев Д.Д. Сборник статей о Пермской губернии. Пермь,1891. С.111.

[24] Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1961. Т.21: Письма 1832-1838 гг. С.42; Ср. также: Герцен А.И. < Часов в восемь навестил меня...> // Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1961. Т.1. С.256.

[25] Цит. по: Красноперов Д. «Я увёз из Перми воспоминание…». Пермь, 1989. С.52.

[26] В письме А.М.Горькому от 16 октября 1900 года. Цит. по: Чехов А.П. Полн. собр. соч.: Сочинения. М.,1978. Т.13. С.427.

вернуться в каталог