Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Мамин-Сибиряк Д.Н. От Урала до Москвы

По книге: В Парме. Пермь: Пермское книжное издательство,1988 г. – С. 268-294

XI РЕКА ЧУСОВАЯ

Река Чусовая, вероятно, будет в непродолжительном времени служить одним из любимых мест для русских туристов, ученых и художников. Немного найдется таких уголков на Руси, где сохранились бы во всей своей неприкосновенности суровая красота дремучего северного леса, где пред вашими глазами в такой величайшей панораме развертывались бы удивительные картины гор, равнин и скал, где, наконец, самое население, образ его жизни, историческое прошлое, нравы, условия труда, — все было преисполнено такой оригинальности и своеобразной поэзии. Грядущий турист отдохнет в этих горах и лесах, художник найдет обильный материал для своих альбомов, ученый, без сомнения, встретит много интересного по части геологии, ботаники и этнографии в обширном смысле слова. Конечно, Чусовая — дикая река, и эта дичь пугает российских путешественников, художников и ученых. Они привыкли наслаждаться южным небом, красотами моря, а на Чусовой не встретишь шотландских коттеджей, ни швейцар
268

ских шале, ни итальянских вилл, ни поэтических развалин старинных замков и крепостей, не встретишь, наконец, этих развеселых, излюбленных насиженных местечек, куда стекаются знатные иностранцы всех частей света. Кто чего, конечно, ищет и кому что нравится; у всякого барона своя фантазия...
Все течение Чусовой резко делится на две части — одна, когда она течет в камнях (горы здесь называют камнями), и другая, когда она выбегает из камней у деревни Камасиной, как раз в том месте, где ее перерезывает Уральская железная дорога. Самая интересная, конечно, первая часть. Тут вы встретите поразительные картины. Бойкая горная река вьется между высокими горами. Иногда кажется, что она течет по извилистой улице какого-нибудь средневекового города, — отвесные скалы стоят сплошной стеной саженей в 60 высоты, и вы можете при некоторой живости воображения различить даже остовы стен, обрушившиеся арки и своды, карнизы, амбразуры, воздушные башенки, летящие к небу колонны. Река постоянно делает крутые повороты и глухо шумит у подножия знаменитых бойцов, о которые разбилось столько барок. Тихие плеса, где вода стоит, как зеркало, чередуются с опасными переборами, где волны прыгают между подводных камней и с глухим ревом и стоном обгоняют и давят друг друга. Что ни шаг вперед, то новая картина: здесь скала нависла над рекой, и вода в почтительном молчании катится железной струей под каменной громадой; там боец по колена в воде
269

стоит где-нибудь на крутом повороте и точно ждет своей добычи; а вот на низкой косе рассыпалась русская деревенька, точно эти домики только сейчас вышли из воды и греются на солнце. Эти причудливые очертания скал, эти зеленые горы, эта могучая северная красавица-река, — все это складывается в удивительную картину, поражающую своими угрюмыми красотами. На ваших глазах совершается та тысячелетняя работа воды, которая по песчинке разрушает первозданные горные породы. Далее, вы видите, как лес отвоевывает себе каждый вершок земли у воды и голых скал. Отдельные деревья лепятся на страшной высоте, цепляясь за выступы камней и запуская узловатые корни в трещины и щели. Некоторые не выдерживают этой борьбы за существование и готовы упасть в реку.
Из отдельных камней, которые имеют свои названия, мы назовем: «Столбы» (на одном из этих столбов, т. е. отдельных утесов, можно рассмотреть сгорбленную старушку, которая точно читает книгу), «Кирпичный» (длинная и высокая скала, точно выложенная из кирпича), «Дружной» (обнаженные пласты расположены дугами), «Пять братьев», «Плакун» и т. д. Немного ниже железнодорожного моста на Чусовой, сейчас за деревней Кумышем стоят знаменитые бойцы «Горчак», «Молоков» и «Разбойник». В 1877 году из 523 барок, составлявших чусовской караван, об один только «Разбойник» разбилось 23 барки. По этому одному примеру можно судить, какие опасности представляет Чусовая для плавания. Ког-
270

да случится весна дружная, т. е. снега начнут таять быстро, вода против летнего горизонта подымается аршин на семь и более. Здесь совершается стихийная борьба, и река, как бешеный зверь, мечется в своих берегах, разрушая все на своем пути. Особенно страшен тогда боец Молоков, получивший и свое название от того, что под ним вода превращается в молоко, т. е. в пену. Молоков представляет собой скалу, которая обращена против течения реки косой плоскостью; вода взбегает по этой плоскости вверх и, отброшенная назад, с ревом и грохотом опять падает в реку. Этот страшный обратный поток образует майданы, т. е. гряду очень больших волн, которые перерезывают реку в косом направлении. Движение воды настолько здесь стремительно и неистово, что образуется даже так называемая суводь, т. е. обратное течение, отделенное от майданов резкой линией, рубцом. Майданы несут воду вниз от Молокова, а суводью часть воды опять возвращается вверх по реке, к самому бойцу. Страшно видеть эту резкую противоположность: майданы несутся с ужасающим ревом и стоном и сейчас же за ними начинается суводь, где вода движется вверх по реке спокойным и медленным током. Можно себе представить участь барок, которые проходят под Молоковым... Некоторые из них силой воды, при ударе о боец, переворачивает прямо вверх дном, а между тем барка имеет в длину 18 саженей и в ширину 4 сажени, в ней грузу 15 000 пудов и около шестидесяти человек бурлаков. Представьте же себе
271

эту картину, когда такая барка перевертывается вверх дном или когда в один сплав, продолжающийся два-три дня, один боец убьет 23 барки. Мы только можем еще раз пожалеть, что наши художники так упорно обходят такой благодарный материал: не знаешь, чему удивляться — силе водяной стихии, которая ведет борьбу со скалами, или смелости русского человека, который на сшитых на живую нитку суденышках борется с взбешенной водой и с бойцами.
На станции Чусовой в наш вагон сели два мужика, которые сразу обратили на себя общее внимание. Они, собственно, на обыкновенных мужиков не походили: среднего роста, плотные, со смышлеными серьезными лицами; одеты в короткие полукафтанья, сверх которых широкие зипуны из толстого крестьянского сукна. Один из них, с небольшой русской бородой и серыми глазами, оказался очень разговорчивым стариком и большим шутником.
— Вы откудова будете? — спрашивает кто-то.
— Мы-то?.. С Межевой Утки приходимся...
— В Пермь?
— В Пермь.
— А зачем больше?
— Да мы сплавщики, так по своему делу.
Утчане по всей Чусовой славятся как лучшие бурлаки, а уткинские сплавщики пользуются еще большей известностью, потому что знают Чусовую как свои пять пальцев. Тип чусовского сплавщика вообще заслуживает
272

внимания. Представьте себе простого безграмотного мужика, который вынашивает в своей голове все течение Чусовой на расстоянии четырехсот верст, с тысячами мельчайших подробностей, со всеми ее опасными местами, переборами, бойцами, ташами, мелями и т. д.
Нужно иметь колоссальную память, чтобы удержать все это в голове. Сплавщик, помимо знания реки, должен отлично знать свою барку, должен примениться в каждом данном случае к известному уровню воды в реке, быстроте течения, законам движения барки по речной струе. И все-таки, зная все это, часто сплавщик оказывается негодным, потому что у него недостает двух главных качеств: смелости и уменья хорошо поставить себя между бурлаками. Последние качества безусловно необходимы.
Дело иногда в нескольких секундах: одно сомнение, — и барка идет ко дну.
— Отчего вы по планам не плаваете? — спрашивает кто-то из публики.
— По планам, сердечный друг, невозможно... Тут небо с овчину покажется, а ты: отчего не по планам. У нас один этак же думал, было, по планам-то плыть... Из приказчиков был. Ну, прямо в острожье и приехал.
— Отчего это барки разбиваются? — спрашивает какой-то наивный человек. — Ведь можно как-нибудь устроить так, чтобы обходить камни. Ну, там людей больше поставить на барку, паруса, руль. Уж неужели невозможно?
273

Сплавщики только переглянулись.
— Как это вы запоминаете столько разных примет? — спрашивает другой.
— Сызмальства привыкаем. У меня дедушка был сплавщиком и отец тоже. Ну, еще лет по двенадцати плаваешь по реке и запоминаешь, что и где. Сидишь рядом с отцом на скамеечке, он и показывает. А после в учениках уж плаваешь... Да по вешней воде не больно мудрено плавать, тут много нашего брата сплавщиков, а вот по межени, осенью значит, ну, тогда не всякий поплывет. На другом переборе вода в шести вершках стоит — ошибся на волос и посадил барку на таш (подводный камень) или на огрудок (мель). Тут поваландаешься с ней, с баркой-то... Другой раз осенью плывешь в сентябре, народ нейдет в воду, хоть ты што хошь.
— Как же вы делаете, если народ нейдет в холодную воду?
— Как делаем? А самое простое дело: купишь ведро водки, поднесешь по стаканчику— да тут зубами барку выволокут. Очень уж падок народ до этой водки... Голытьба, бедность, одежонки у него никакой нет на себе, а получил деньги — первым делом в кабак. Вот такой отчаянный у нас народ!.. Или тоже весной: обмелела барка... Тут два часа пропустили и шабаш: вода ушла. А надо лезть в воду, это в начале мая, когда лед ищо идет по Чусовой.
— Опять водка?
— Водка... Ей все сделаешь. Тут уж не мы орудуем, а караванные да приказчики.
274

— Ведь бурлаки могут простудиться в ле¬дяной воде?
— Это уж ихнее дело: всяк Еремей про себя разумей. Наше дело снять барку, а там, как знаешь.
— Куда же вы с больными деваетесь?
— Да куда с ними деваться: положат в лодку и везут в первую деревню, — там уж как господь подаст. Ежели ему жить, — так выправится, а если не жилец — так одна дорога.
— После сплава у вас на пристани, вероятно, очень много больных бывает?
— Бывают и больные, как не быть. Только ведь весной-то народ больше чужестранный; с разных сторон набредет такой народ, что страсть смотреть на них... Столь они худы из себя! Дома-то без хлеба зиму сидит, а тут его на сплавы за тыщу верст пригонят.
— Как пригонят?
— Да ведь весной надо народу на барки тысяч сорок, а нам где их взять? Своих чусовских наберется — не наберется тыщи три-четыре, да с заводов набежит столько же, а остальные все чужестранный народ. После рождества этак караванные и рассылают приказчиков по разным губерниям: в Вятскую, Уфимскую, Казанскую. Народ там совсем оглашенный живет, потому земля недородная, а промысла у них не обзаведено, — беднота страшенная. Слышь, хлеб-то пополам с осиновой корой едят... Ну, где этакому мужику, ежели он, как заяц, осину гложет, — где ему подати выправить? Так все недоимки и оста-
275

ются, а взять не с кого: с голого, что со святого — взятки гладки. Ну, как наедет приказчик в ихнее село, сейчас к старосте или стар¬шине там, а те уж дожидают этого случая, потому им тоже лафа... Соберут сход. «У кого недоимки?» Всех и перепишут идти на сплав, а приказчик вперед задатки выдаст. Так дело и сладится. Эти подряженные люди уж должны будут сами прийти на пристань. Другому всего получать придется рубля два-три, а он, сердяга, до пристани идет тысячу верст, там ждет каравана другой раз с месяц, потом, если господь принесет, доплывает благополучно до Перми, ему опять пешедралом молоть до дому-то верст шестьсот. Так Христовым именем и бредут, а другому и это нельзя, потому много пригоняют татар... Страсть на них глядеть, как они придут на пристань-то: одна рвань!.. Сухонькую корочку добудет из котомки, размочит в воде да и ест... Вот и весь его харч. Да и корка-то у него далеко не родня нашей: половину отруби, половину осины. У нас по пристаням уж ждут их: зимой-то корочки там, ну, чего заведется — редька ли, капуста ли, заместо того, чтобы коровам травить, сваливают в кадочку, а весной бурлаки все съедят. Раскупают нарасхват все, только дай да еще спасибо скажут.
— А сколько они получают за сплав?
— Да рублей восемь — десять получат, ежели окромя штрафов.
— А за что же штрафуют?
— Как за что: барку в воду сталкивают,
276

а он не придет,— ну, и оштрафуют. За все штрафуют.
— Это за десять рублей бурлак должен проработать месяца два?
— Два-то верных, ежели кто из дальних.
— И не бегут они с дороги?
— Невозможно, милый человек. И рад бы удрал, а невозможно. Ведь приказчики зря не будут давать задатков. Все по круговой поруке. Так из деревни артелкой и выходят: ежели один сбежал, другие платят за него. А куда он побежит? Ведь в свою же деревню, а там его так примут, что на край света пойдет. Так и дойдут они до пристани, честь честью. А вот когда беда приходит: ежели весна выйдет поздняя — ну, тут шабаш! Другой раз до 15-го мая нельзя плыть — или воды нет, или она одолит совсем. Вот тут задача выходит. Дело близко к Егорию вешнему, это значит на 23-е апреля, так вся эта голытьба и рвань на стену и полезет, а как наступит Еремей-запрягальник, первое мая значит, кончено— кто куда, так все и разбегутся. Тут и полиция и исправник, — шабаш, задувают домой и шабаш. Ведь дома-то у сердечных пашня ждет, а што, ежели он пропустит свое время, тут ведь прямо ложись и помирай. Так и разбегутся, чего с них взять-то, с оголтелых.
— Так, значит, если чуть что, сейчас водка?
— Первым делом. Ты вот ледяной воды испугался, это еще что — это так, из десяти человек двое без ног останутся. А вот когда надо снимать барку воротом — вот где
277

страсть-то настоящая. Барка обмелела. Столкнуть ее сила не берет. Вот и устроят на берегу ворот, а к нему от барки проведут снасть. Народ поставят к вороту, и пойдет работа... Человек сто начнут как поворачивать — сила! Ну, а грешным делом, оборвется эта снасть — сохрани ты, владычица небесная! Одним воротом захлестнет сколько человек, а кому руку переломит, кому ногу — это уж не в счет. Так сердечных точно ветром смахнет: все в одну кучу. А разве у бурлака ум-то черт съел? Его тоже не скоро поставишь к вороту, карачится... Вот тут водка и действует. Трезвого-то его ни за какие деньги не заставишь, а как с голодухи-то, да с холоду-то, да с этого измору стаканчика два он пропустит, — тут хоть веревки из него вей. Верное слово...
— Если убьет человека, куда вы с ним?
— А тут же на бережку похороним и крестик на могилке поставим.
Весенний сплав продолжается на Чусовой всего несколько дней. Своей воды в реке недостает или она высока, — приходится ждать в том и другом случае. Если воды мало, барки будут мелеть, если много — их будет разбивать о бойцы. Как река горная, Чусовая представляет громадные разницы в высоте своего весеннего разлива, который от 2—3 аршин над меженью поднимается иногда на страшную высоту 8 аршин. Самый выгодный для сплава разлив, когда он достигает 4—41/2 аршин. Обыкновенно достигают его искусственным путем, именно выпускают большое количество воды из Ревдинского пруда, отчего об-
278

разуется на протяжении около 200 верст как бы один громадный вал. Вот по этому валу и спускают все караваны, около 600 судов. Давка между судами происходит страшная, и часто в этой суматохе они бьются одно о другое. Если одна барка загородит собой фарватер, тогда может обмелеть целый караван, как это было в 1851, 1866 и 1867 годах. Единственное спасение в таких случаях — сделать второй выпуск воды из Ревдинского пруда, что сопряжено с величайшими хлопотами, недоразумениями и требует самого энергичного вмешательства власти.
Число разбитых и обмелевших барок представляет большие колебания. Например, в 1871 г.— из 563 барок разбилось 33 и обмелело — 52; в 1872 г. разбилось — 22, обмелело — 129; в 1873 г. разбилось — 3, обмелело — 2 и, наконец, в 1879 г. разбилось — 5, обмелело — 20. Как приятные исключения, бывали и такие годы, когда не происходило ни крушений, ни обмелений, как, например, в 1839 и 1848 годах. Что касается причин, которые делают Чусовую крайне опасной рекой, то для сплава, помимо естественных затруднений, представляемых характером русла, берегов и быстротой течения, можно указать прежде всего на кратковременность сплава, отчего происходит настоящая давка между барками. Правительством много затрачено средств на улучшение Чусовой как судоходной реки: взорваны многие бойцы, устроены во многих местах заплавки из бревен, срыты выдававшиеся в реку мысы, углублен фарватер и т. д.
279

Но все это не может предохранить судов от крушения, потому что, при настоящем способе управления барок, они отданы в жертву тысячам случайных опасностей: плавание на потесях представляет мало средств для борьбы человека с разъяренной стихией. В настоящую минуту существует проект заменить плавание на потесях сплавом барок на лотах, т. е. чтобы уничтожить опасности, которым подвергаются барки от быстроты течения, будут с кормы каждой барки бросать лот, т. е. массивный кусок чугуна в несколько десятков пудов. Этот лот будет прикреплен к барке цепями или канатами, и таким образом заторможенная барка будет плыть несравненно тише, чем на потесях, а следовательно, избежит большинства опасностей, происходящих от быстроты течения. Это плавание на лотах было уже испробовано, дало блестящие ре¬зультаты, но введение его на Чусовой может состояться только тогда, когда, при помощи устроенного в верховьях реки бассейна, явится возможность продлить самое время сплава. Если в настоящее время, при сравнительно быстром плавании на потесях, баркам не хватает места на сплавной воде, то, при значительно замедленном сплаве на лотах, сплавная вода опередит барки, и караван обмелеет. По расчетам инженеров, устройство бассейна обойдется тысяч в двести.
Чусовая, до проведения Уральской железной дороги, служила если не единственным, то главнейшим путем для вывоза произведений Урала и некоторых сибирских товаров.
280

С проведением железной дороги Чусовая почти не утратила своего значения, потому что из 8 миллионов пудов груза потеряла только полмиллиона. Это и понятно, если принять во внимание, во-первых, относительную дешевизну сплава грузов по Чусовой, а затем и то, что Уральская дорога не может справиться с соб¬ственными грузами.
Когда наш поезд проходил по мосту через Чусовую, река была задернута туманом, и ничего нельзя было рассмотреть.
— Кормилица наша, — говорил сплавщик-рассказчик.
— А что, иногда и тебе бывает страшно? — спрашивал один купец.
— А как не бывает страшно... У каждого сплавщика своя заметочка есть: один у одного бойца бьет барки, другой — у другого. А уж как ежели ты раз убил ее, так в другой-то только еще подплываешь к этому месту, а духу в тебе нет, боишься, значит. Изо всех сил стараешься, а от этого самого барку и погубишь. Беда!.. Тоже и нашему брату не сладко приходится... Другой и знает все, и старается, а робость одолевает. По разным пристаням разные и сплавщики: кто у бойцов никогда не бьет, кто на огрудках не сиживал, кто по межени мастер плавать. Всякому свое, барин. По межени когда плывешь, бывает и так: барка плывет, а на берегу хоровод устроят или драку, чтобы отвести глаза сплавщику. А как сплавщик зазевался, глядишь, барка и навалилась на огрудок, значит, работа будет всем. Вот как, милый человек!..
281

XII ЧУСОВАЯ — ПЕРМЬ

Река Чусовая служит гранью для Уральской железной дороги: от Чусовой до Перми тянется слегка всхолмленная лесная равнина, главная масса гор остается назади. В русской истории эта река упоминается сначала как место основания строгановских городков, затем как арена борьбы первых русских поселенцев с вогулами и башкирами, как путь Ермака в Сибирь. Этим, собственно, историческая роль Чусовой и заканчивается, — впоследствии она является только как сплавная река, по которой утекли многие миллионы уральских строевых деревьев в низовья Волги и в заволжские губернии. В самое последнее время имя Чусовой встречается в газетных и журнальных статьях по поводу того об¬стоятельства, что в нескольких верстах от Камасина французская компания строит громадный завод для выделки железа и стали. Собственно говоря, в этом ничего особенного нет — отчего в самом деле и не выстроить завода, — но дело в том, что упомянутая французская компания по какому-то мудреному контракту взяла за себя все леса вниз по течению р. Чусовой, кажется, верст на полтораста, с правом свести этот лес на продажу. Вот это уже не понятно: ведь леса, помимо интересов владельческих, имеют громадный государственный интерес, потому что являются в системе государственного хозяйства не
282

только как строевой материал или как топливо, а служат в то же время как самый лучший регулятор водяных атмосферных осадков, предупреждают засухи, обмеление рек, умеряют суровость зимних холодов, защищают от ветров и, в конце концов, леса же служат источником того богатейшего слоя чернозема, которым выстланы плодороднейшие полосы нашей родины. Значение лесов во всех этих отношениях давно уже выяснилось в Западной Европе, где немыслимы подобного рода аренды.
— И завод-то строят только для отводу глаз, — говорил купец. — Дело даже обнаковенное самое: смотреть — быдто действительно завод устраивается, а на самом деле все это одна механика... Пока там што, пока валандаются с своим заводом, всю Чусовую оголят до последнего бревнышка.
— По перышку ощиплют, — согласился в темноте чей-то голос. — Плешь оставят... Ох-хо-хо!.. Все-то мы грешны, да божьи!
— А ведь этот самый французский завод нынешним летом сгорел, — заявил один из сплавщиков.
— Как сгорел?
— Да так... Пожары стояли ноне по дороге-то, ну, как, значит, подошло полымя к заводу— угольки остались одни...
Поезд несколько раз проходил по самому берегу Чусовой, которая течет здесь в отлогих ровных берегах. Глядя на эту неширокую полосу мутной воды, как-то не хочется верить, чтобы эта скромная река могла производить
283

Такие ужасы там, в камнях. Попадаются озими; скот пасется на отаве, то есть щиплет пробившуюся осеннюю травку.
— Вон и пашенку разбили, — любовно говорит сплавщик, в котором при виде полей заговорило чувство русского пахаря.
— А у вас там, на Чусовой, нет пашней?
— Которые пробуют, только места не те: либо тебе камень, либо лес. Снега долго не тают, а здесь вон все как на ладонке. Даром, что пиканники...
— Это что значит: пиканники?
— Да мы здешних так зовем, потому что они в неурожай пиканами кормятся... Так, народ болтает.
По мере приближения к Перми характер местности оживлялся. Деревушки попадались чаще, лес не выглядывал больше медвежьим углом; к линии железной дороги то и дело выбегали из стороны узкие проселочные дороги, по которым катились телеги в город. Тут уж нельзя было встретить ни уральского мастерового, ни старателя, ни пахаря по преимуществу: на сцену выступал мещанский элемент и «золотая рота», т. е. крюшники, которые грузили баржи. Скоро выглянула красавица Кама своим широким извивом. Что-то такое могучее чувствовалось в этой массе двигав¬шейся воды. Это была именно та широкая дорога, которая сама двигалась и манила вдаль, туда, куда бежали эти красивые раскрашенные, как игрушки, пароходы.
— Ишь, какую махинищу заворотили, — удивлялись купцы, когда поезд проходил мимо
284

Мотовилихинского сталепушечного завода. — Страсть, какое обзаведенье устроено...
Завод Мотовилихи красивой панорамой рассыпал свои красивые домики по скату высокого берега Камы. Видно, что рабочим здесь живется порядочно. Попадались по дороге черномазые фабричные — что-то среднее между мастеровым и машинистом; это был уже другой тип сравнительно с уральскими мастеровыми. Народ там выглядел могутнее, сильнее. Тип мельчал. По сторонам дороги торопливо бежали проворные бабы с берестяными бураками на коромыслах — это была утренняя порция пермских чиновников и купцов. Промелькнуло несколько свежих красивых лиц. Купцов больше всего занимало то обстоятельство, как у баб шевелится зад на ходу.
— Ишь, как лопочут, милые... Вон та, с бураками-то, Асаф Гаврилыч, ишь как пошевеливает! Ха-ха!..
— А этой Перме не бывать супротив Екатеринбурга, — говорил кто-то, когда вдали на высоком берегу Камы высыпали городские домики. — Так, одно название, что будто губерния... Вот наладят чугунку из Казани, тогда и собаки не будут бегать по этой Перме. Верно говорю: што в ней? Только одна соль и есть, да и та не в Перме, а вверх по Каме.
— А губернатор?
— Губернатор особь статья... Губернатор тут не при чем. Я говорю про место-то, умная голова. Што, ежели будем говорить на счет реки, так опять зиму-то она мертвая, а чугунка все пыхтит да пыхтит.
285

XIII ПЕРМЬ — КАЗАНЬ

Едва ли где-нибудь в другом месте в России устроен вокзал так удобно, как в Перми: только перейти через дорогу — и на пароходе. Нас дожидался пароход американской системы «Березники». На Каме это новое явление, сравнительно с прежними грязными пароходиками. Через час пароход отходил. Публика кипела на пристани, но это была не екатеринбургская типичная публика, а проезжающий люд да пароходная прислуга. Я думаю, никому даже и в голову не пришло пожалеть о том, что некогда было осмотреть губернский город Пермь, который замечателен тем, что в нем решительно нет ничего достойного внимания. Пермь — это искусственно созданная административная единица, которая скоро будет иметь только значение простого географического термина, — не больше того, то есть разделит судьбу всех других подобных ей административных единиц, где, по меткому бурлацкому выражению, губернаторы сами лапти себе плетут.
Когда пароход отваливал от пристани, всю публику рассмешила маленькая сценка во вкусе беллетристов наших последних дней. На пароходе у перил стоял какой-то меща-нин, находившийся «в подпитии». На приста¬ни осталась у него жена, которая сочла своим долгом поднести угол фартука к глазам, ког¬да пароход отделился от пристани.
286

— Дарь..., а, Дарья! — кричал мещанин.
— Чего тебе?
— Будь, Дарья, в таком виде, в каком я тебя оставляю... Слышь?
— Будьте без сумления, Иван Сидорыч, — развязно отвечала городская косточка мещанка. — Беспременно буду содержать себя в сохранности!..
Публика осталась очень довольна этим ответом пермской Пенелопы. Купцы фыркали в руку и толкали друг друга. Пароход тяжело повернулся и ходко двинулся вниз по многоводной широкой Каме. На левом берегу раскинулся город, т. е. какие-то развалины около самого вокзала, затем какой-то деревянный балаган, несколько церквей и заборов; у самой воды стояли соляные магазины и толпились солоноски, — жалкие, оборванные создания. Правый, низменный берег был покрыт жалкими кустами*. Скоро пароход оставил далеко назади эту неприветливую картину. /…/
* Это тот самый дремучий сибирский лес, который привел в восхищение г. Немировича-Данченко, когда он любовался Камой. (Примеч. авт.)
287

Кама, бесспорно, одна из самых красивых русских рек и представляет резкий контраст с Волгой по своему глубокому руслу и, особенно, по характеру своих оригинально-живописных берегов. Здесь нет белых песчаных отмелей, нет этих мягких очертаний береговой линии, нет этой далекой перспективы, которая поражает глаз на Волге; красоты Камы более сурового характера, берег значительно выше и даль заслонена холмами или хвойным лесом. Собственно говоря, Кама совсем пустынная, дикая река. Селения встречаются редко. Признаков цивилизации никаких, за исключением кой-где вырубленных лесов да двух-трех встречных пароходов. Изредка проползет утлая лодчонка с рыбаками, и опять кругом пустыня: вода, небо, траурный лес по берегам... А все-таки хорошо чувствуешь себя в этой пустыне, — отдельно взятые ее части не представляют, пожалуй, ничего хорошего,
292

но в своем сочетании они действуют на душу, как могучий, полный затаенной силы и суровой поэзии аккорд. Воображение рисует по берегам большие русские села, заводы, фабрики; эти пропадающие втуне силы природы начинают служить на потребу русского человека, и русское довольство широкой волной разливается по этим пустынным берегам.
От Перми до своего впадения в Волгу Кама не имеет никакой истории, — ее историческая часть выше Перми, где прежде стояли городки Искор и Урос, затем Канкор и Орел, а ныне Чердынь и Соликамск. Своими верховьями Кама почти соприкасается с верховьями Северной Двины — это и был первоначальный путь, которым шла колонизация Пермского края сначала новгородцами, а затем московскими выходцами. Может быть, нигде еще в такой неприкосновенности не сохранилась в своих обычаях, поверьях и обрядах Русь XVI в., как в каком-нибудь Чердынском уезде, население которого сложилось из пришельцев со всех почти русских городов. По писцовым книгам Кайсарова, 1624 года, жители Соликамска, например, обозначены только одними именами, а вместо фамилии — пришелец-вологжанин, москвитянин, новгородец, белоозерец, двинянин, чебоксарец и т. д. Исторические обстоятельства вконец изменили русскую жизнь в тех местах, откуда вышли все эти пришельцы; но какой-нибудь Чердынский уезд — совсем медвежий угол, обойденный всеми веяниями отечественной цивилизации. Благодаря своему счастливому географическому
293

положению Чердынский уезд в настоящую минуту представляет в бытовом отношении глубоко интересную картину: там еще живут и творят все обряды, живы все обычаи, существуют все поверья, какие занесли пришельцы на места своего нового поселения. Мы можем указать, как на пример, на свадебные обряды и целый, в высшей степени замечательный цикл свадебных женских песен. Даже в чтении эти обряды и песни производят потрясающее впечатление своей глубокой, выстраданной поэзией и исторической правдой. Эти песни богаты такими оборотами, сравнениями, образами, не говоря уже о прекрасном старинном языке, каким они сложены; в них, как живая, встает неприглядная историческая доля многострадальной русской женщины, выносившей на своих плечах тройной гнет византийско-татарско-московских основ семейной жизни. Если бы поставить на сцену эту чердынскую свадьбу без ученых и артистических искажений — вот наша глубоко национальная выстраданная целой историей опера, та русская правда, которая не нашла выхода... Мы даже не решаемся приводить выдержек из этих песен, чтобы не профанировать это самое поэтическое создание русской женщины, которое сложилось, конечно, не здесь, в Чердыни, а только было когда-то занесено сюда и сохранилось здесь.
294

вернуться в каталог