Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Яновский Б. Из путевых записок (Часть неофициальная) // Морской сборник. 1857. № 11. С. 128-143.


I.

Переезд через Сибирский камень (Уральский Хребет)

Стр. 128.

Занимаясь осмотром лесов в пользу флота, я очень часто, чтобы не делать большой околицы, переезжая из губернии в губернию или из уезда в уезд, вместо почтовых трактиров избирал пути побочные. Так точно в 184... году, проезжая из Березовского уезда Тобольской губернии в Мезенский губернии Архангельской, решился переехать через Уральский хребет тем самым путем, которым проезжают туземцы, возвращаясь в Большеземельную тундру, или после мены с обдорскими остяками, или после коммерческих сделок в городе Березове. Здешними туземцами я называю мезенских самоедов и ижемцов. Ижемцы – государственные крестьяне Мезенского уезда Архангельской губернии, живут по реке Ижме, составляющей левый приток Печоры. Ижма, начиная от своего истока вплоть до устья, заселена зырянами, которых в отличие от других зырян, называют ижемскими зырянами. Под названием же «ижемец» между архангелогородцами, вологжанами, чердынцами и галичанами слывут лишь те из ижемских зырян, которые занимают середину реки Ижмы в Мезенском уезде, и, кроме хлебопашества, держат оленьи стада, имеют замшевые заводы и ведут значительный торг, как по окрестным ярмаркам, так и на Нижегородской. На окрестные ярмарки, которые бывают зимой, они приезжают сами и перевозят товары на оленях, а на Нижегородскую,

Стр. 129.

известную у них и до сих пор под названием Макария, попадают своим собственным путем, который в настоящее время мало кому известен. Путь этот положен на Печору в глубокой древности сборщиками дани от великого Новгорода. Ключом этого пути служит река Ухта (*), впадающая в реку Ижму с левой стороны, в 10 верстах от Усть-Сысольской границы. Этой рекой Ижемцы, проплывая к Макарию или к Соловецким чудотворцам, поднимаются вверх до 30 чомкосов (**) или 120 верст, до так называемого Шильничьяго камня. Далее следуют через боковой переволок в 5 верст и с него попадают, перетаскивая лодки, на сорную речку …., носящую уже чересчур характерное название. Этой речкой выплывают в реку Шом-Укву, а по ней в Ембу, по которой следуют до реки Вым, и Вымом уже идут до Вычегды, с которой сходят в Северную Двину.

Путь этот однажды был испробован для доставки корабельных лесов к Архангельскому порту (***), но брошен, а с ним брошены на гниение и на извод лиственные деревья богатейших качеств, покрывающие берега реки, впадающих в Ижму. Это произошло единственно от того, что туземцы, как не лесопромышленники, не решались откупать лес, предназначаемый к вырубке, жертвовали им добровольно, указывая даже места более богатые корабельными деревьями, что испытал я и сам, назначая корабельные рощи, а это тогдашним заготовщикам было не по нутру. Им были больше нужны не достоинства деревьев, а ценный торг за каждое дерево. И они, опороча лесные да

Стр. 130.

чи Ижемские и Печорские, не затруднились показать непомерными цены на выплав лесов до Северной Двины и кинулись вырубать деревья в давно знакомых местах, где дачи окружены лесопромышленниками и откуда недалека Ношульская пристань – Колхида для бывших коммисионеров заготовщиков и форшмейстеров.

Проезд мой через Урал, или Сибирский камень, был в половине ноября. Зима лишь только начинала устанавливаться. Снег белым саваном накрывал Обдорскую Тундру. Пурга, спутница начала и исхода здешних зим, свирепствовала в своей силе и заносила все, не щадя и даже мелкий лесок, который окутавшись снежным покрывалом, представлялся путнику рядом курганов и холмов, какими Обдорская тундра, вплоть до подошвы Урала, очень не обильна. Беззаботный сон тяжело налегал на здешние окрестности, и они пробуждались от него только тогда, когда ветер, вытесняемый уральскими ущельями, соскучившимися слушать его завывания, начинал по необходимости разносить по тундре свои оглушительные песни. Порою голодный волк, осерчав на шум ветра, разгонявшего оленей и лосей – его добычу, изливал свой гнев пронзительным воем, вторимым с усердием пустырями. Или раздавалось: Кыс! Кыс! – повторяемое Самоедами часто каким-то задичалым голосом при понужении оленей, идущих оргишем (*), и пробуждало путников, которые в надежде на знание пути оленями, имеют постоянную привычку спать, закутавшись совиком (**) сверх малицы до тех пор, пока олени не остановятся на малом или большом самоед

Стр. 131.

ском духе (*) или сани с ездоком не опрокинутся в какую-либо пропасть. Меня вез ижемец, у которого был свой чум, в нем я отдыхал. Люди мои в это время готовили пищу. Проехав от Березова до тропы, которой должен был проезжать Уральские горы, я почти свыкся и с утомительной ездой, и с кочевой жизнью. Перед самым Уралом мой хозяин дал отдых оленям, а сам с работником пошел на лыжах поискать ту тропу, которой поднимался в горы в прошлый год. Тропа эта лежала на ближнем пути и гораздо ниже пролома, находящегося в Каменном хребте Уральских гор за рекой Карой, по которому ездят в Сибирь самоеды и пустозерцы. Со мной остался хозяйский сын, ижемец довольно обтертый дорогами, очень хорошо говорящий по-русски и обойчалый по ярмаркам, словом сказать – зырянин XIX столетия.

Желая знать что-нибудь о предстоявшей переправе через Урал, я спросил у своего спутника, какого подниматься в горы той тропой, которую избирает хозяин, и ладно ли будет спускаться с них в Большеземельскую тундру. Ижемец отвечал: «Трудно, трудно покажется, когда в первый раз, теперь же сада (пурга, вьюга), олень не бойко попадет на тропу, щели завалило снегом, наши сани не шибко пойдут, а твоя повозка и пуще того, особо как разыграется ветер, да начнет бить по болоку (**). Ну да, отец дождется ночи, когда непогодь меньше дичает, она замолкнет в горах, да и всполохи (Северное Сияние) заиграют на небе, светлее будет ехать. Главное, сидите в повозке и не выглядывайте из болока, в особенности на мусюре (хребте), не то затолшнится (затошнится). Да и служащим дайте наказ - не больно вопить (кричать), а то олень испу

Стр. 132.

гается, покинет тропу и не учуем, как повозку завалит в овраг; случаются такие разы и с нашими ижемцами и с самоедью».

Время шло в разговорах. Вечер приближался. Незаметно зажглись и звезды на просторном небе; стала показываться и луна, осеребряя тундру; громадными черными пятнами застлались по тундре тени от гор и потянулись длинною цепью, вырисовывая остроконечные вершины Урала.

Но вот стал замирать ветер в ущельях, пурга успокаиваться, и вдали послышался лай собак.

- Наши идут, - заговорил Ижемец, - чую собак своих, останьтесь, сударь, в чуме, а я на легких санях окружу (объеду) стадо, не разбежался бы олень, да не напал бы на него волк, здесь волков много живет, а пустырь; да и оргиши ушли уже.

Вот возвратился хозяин и объяснил, что тропу, которую проезжал он в прошлый год, нашел, что по ней в камне (в горах) ехать не много, и, хотя высок тут хребет, зато спустимся близко к Половинщице (*).

- А тут, - добавил хозяин, - олени из большой тундры (**) ждут твою милость и в несколько духов дотащат до Колвинского погоста (***); а там смекай, куда сам знаешь, или куда загадало послать тебя твое начальство.

Далее предлагал мне хозяин залечь спать, а как только покажутся всполохи, обещался разбудить, говоря, что когда поедем в горах точно как по улице большого города, что всполохи станут освещать путь не хуже фонарей.

Наконец пришло время отдыхать, сняли чум, собрали оленей, запрягли их в сани, и мы тронулись в горы. Впереди меня на легких санях ехал сам возчик. К саням его были привязаны на тылзеях (арканах) собачонки, по

Стр. 133.

зади которых бежало полстада оленей, а тут и моя повозка. С боков ее шли на лыжах двое работников, а за ней остальная часть оленьего стада. Хозяйский сын, также в легких санях, замыкал наш караван. Бег оленей был средний, иногда даже переходил в шаг. Я отстегнул фартуки повозки. В это время выезжали мы в самую середину ущелья. Лунный свет и блеск северного сияния показывались лишь в небольшую расщелину, оставленную между двух утесов, готовых своими верхами срастись друг с другом. Дорога же была до того тесна, что мне представлялось, что если качнет повозку в сторону, то она придавит к горам провожальщиков, одной рукой поддержавших ее, а другой опиравшихся в утесы. Но олени шли правильно, и повозка не сдавливалась ни в ту, ни в другую сторону.

Северное зимнее солнце во всем блеске встретило нас уже за Уральским хребтом. Это было около 11 часов утра.

Переехав Урал, снова отдохнули, и я не заметил, как на другие сутки доехал до реки Усы, где действительно ожидало меня новое стало оленей, выставленное из Большеземельской тундры, где стояли три чума.

II.

Сутки в Большеземельской тундре

(Рассказ караульщика о вывозке корабельных лесов на оленях)

Рассчитавшись прогонами со старыми ямщиками, я взошел в изготовленный для меня чум. Хотя он был и довольно проторен, но воздух в нем был так жарок и пропитан особенным самоедским запахом, что сначала не было почти возможности выносить эту атмосферу. Я велел отдернуть с линукуя (передней части чума) дверную оленину, снял с себя дорожное платье и, когда немного

Стр. 134.

свыкся с чумным воздухом, начал знакомиться с хозяевами. У плитки с разложенным огнем, постоянною принадлежностью каждого чума во всякое время года, сидел самоед без малицы и без всего.

Против него сидела самоедка, чинившая яндицу (*). Оба молчали, направив свои безжизненные глаза на пылающий огонь. Глядеть на огонь – общая привычка самоедов в домашнем быту. Чем бывает тогда занята их голова – угадать трудно; но только стоит сказать, что самоеды, как медведи, до страсти любят любоваться огнем, и ни жар, ни дым не отучают их от этой привычки, развивающей, между нами, глазную боль. Самоеды, как замечал я, прожив с ними без малого два года, любят свои промыслы, сносят без всякого ропота сопровождающие их труды и опасности, способны придумывать презатейливые планы и снаряды для большей удачи промысла, одарены удивительной памятью. Но зато обдумать что-нибудь не входящее в сферу их занятий, ленивы и вовсе не охочи. Когда же соберутся, то разговоры ведут только о промысле или путях вновь открытых, или про новозамеченную звезду, которая может руководить в пустырях и тундрах. Про житье же или какие-либо случаи своих соторговцев, например, ижемцев и пустозерцев, от самоеда услышишь очень редко. С женами своими и самыми близкими лицами самоеды, если не встречается особенной надобности, не говорят ни слова по целым дням.

Пока я знакомился с владельцами чума, пришел самоедский староста, наряженный провожать меня по Большеземельской тундре. Он пренизко поклонился, нагнулся прежде к огню, потом, отерев рукавом малицы испачканное в оленьей крови лицо, обратился ко мне, сказав:

- Барин, нельзя ли просить, твоя милость, сутки-две подождать, не ехать, видишь, у меня и олень приустал, да и брат сердится, болен, видишь – хотим бить самбодову (**) – пошли за

Стр. 135.

Тадибеем (*). Сделай милость, - повторял староста, учащенно кланяясь до земли, - потерпи маленько, олени отдохнут – скорее станут бежать, до Колвы всего двадцать оленьих больших духов.

Я согласился. Староста пошептался с хозяином и вышел из чума, а хозяин встал, надел малицу и, подойдя к Синукую (**), выдвинул из него какие-то сани. Сани эти были на семи копыльях. Мимоходом замечу, что число семь в религии самоедов-язычников заветное. На санях лежала оленина, концы которой виднелись из-под одеяла из белого медведя, крытого зеленым сукном. Самоед, вытащив сани на середину чума, поднял одеяло и достал из-под него два каменных истуканчика. Из них один был одет в малицу из старого сукна с красными пандами (обшивка по подолу), а другой тоже в малице, но из свето-зеленого сукна с желтой оторочкой. Самоед взял одного из истуканов, поставил его на полку Синукуй, а сани с другим поставил на свое место. Мне страшно хотелось спать, в чуме же, как я и прежде замечал, было нестерпимо жарко, и я, по обыкновению принятому мной при каждом ночлеге в чуме, лег в своей повозке, которую предварительно велел отвезти к оленьему стаду. Этим выиграл вдвойне: избавился от головной боли и, вместе с тем, мог наблюдать за самоедами.

Только что тундра начала одеваться ночным мраком, Самоеды разбрелись по чумам, и у оленьего стада остался лишь один караульщик. Караульщик был из крещеных самоедов, выросший на реке Мезени, и совершенно обруселый. На нем, в защиту от мороза, кроме малицы был надет совик. Пара оленей, запряженных в легковые сани, без устали возили его вокруг стада. Сам же он в это вре

Стр. 136.

мя без умолка стучал какими-то палками и оглушал тундру неприятным треском трещотки. Почти рядом с моей повозкой стояли тоже сани, но не запряженные, и на них на оленине был поставлен Хег (истукан), вынутый хозяином из Синукуя. Когда работник поравнялся с моей повозкой, я остановил его и спросил, какие сани стоят рядом со мной.

- Изволите видеть, - сказал работник, - по те ночи, еще до приезда вашей милости, волк близко подходил к стаду, и, несмотря на весь наш надсмотр, зарезал (задавил) двух оленей. Вот теперь наши хозяева и решили на эту ночь поставить на санях Хега, божка, истуканчика, и думают, что под его защитой зверь не тронет оленей.

- Наутро же, если стадо уцелеет, Хега обрядят в новую лопатину (одежду), снесут в чум и намажут оленьей кровью, а если завтра не дочтут в стаде скотинки, то и Хегу горюшко - его настегают мметыссые (оленьи возжи), да и бросят далеко за чум. Весной же поищут другого, не то на Болванском носу, не то на Хего-о - святой земле, запросто – на острове Вайначе. А если промысел не затянет туда ватагу, сыщут на берегу океана продолговатый камешек или обрубок дерева - тоже Хегом посадят; но тем веру не сразу дадут, а покланяются Тадибею, чтобы сделал его божком. Тот же покривляется, поломается, да как поладит с хозяевами на лакомом кусе - пустит тумана: заревет не хуже медведя – будто бы станет упрашивать Тадебциев (*), чтобы дозволили чурбан или камешек сделать Хегом. Не случись же Тадибея, а хозяину чума нужен домашний Хег, возьмут испытать истукана или у песцовых ловушек, или у рыбных неводов, и, если промысел пойдет на лад, истукан попадает в честь и в чум, считается за Хега.

Стр. 137.

- Однако, тише, сударь, слышите – по тундре разносится собачий лай, а мои собачонки все при мне… Это волки изволят хитрить – прикидываются собаками, чтобы на лай их олени бежали дальше от чума.

Действительно, по тундре раздавался какой-то странный лай, но никого не было видно. Караульщик потихоньку потравил стадных собачонок, те с визгом залаяли, и олени, признав голоса своих собак, сбегались в кружок, становясь головами вместе.

- Надо наладить винтовку, - продолжал караульщик, - да забраться в середину стада, волки не утерпят, хоть уж с разными бабушками (*), да пойдут поближе.

- Выдумчивы, окаянные, - продолжал мой рассказчик, - если не обманут оленей лаем или нахрапом не удастся украсть ни одного, то полягут около рогатых кустов, чтобы олень принял в темную ночь куст за рога, а их - за своих сотоварищей, да и подошел бы поближе. А если и это не удается – улягутся рядом по два, повернувшись к стаду задом, и начнут хвосты поднимать к верху и вилять, вот, дескать, олень глуп, примет хвосты наши за рога. Хоть хитрость эта и чисто волчьего ума, а другой раз удается, когда стадо молодое, да и работник неопытен.

Затем рассказчик мой принялся перечислять мне все свои ночные похождения с волками, а так как ночи впереди еще было довольно, и мне не спалось, то разговор, переходя от предмета к предмету, перешел, наконец, на вывозку корабельных деревьев на оленях, о чем я уже слышал в городе Чердыни от тамошних купцов и от самих Чердаков (**). Рассказчик мой сам участвовал в подобной перевозке, что крайне меня обрадовало, и я поспешил расспросить его обо всем, что было знакомо ему по этой части.

- Зим десять назад, - начал работник, - было больно голодно в тундре олень выпал от подкопытной, промыслы

Стр. 138.

шли худо, народ разбрелся по разным делам. Самоеды (*) созвали купаться с Вениамином (по-русски – креститься), а ижемцы сами ушли на суд за тайболу, за новую дорогу. И я думал, да думал, куда идти вздохнуть от нужды – и пошел далеко вниз по Печоре. Печорою дошел до Пижемских скитов (**) и нанялся работать. Работал по-дивному – и, как зашиб деньгу на порох и свинец, по совету тамошних набожниц (***), поплыл с почтой на реку Мезенскую Пижму. А с этого места, что верх по реке Мезени, до зырян, то и вниз до самой слободы (города Мезени) стал жить народ расканалья. Каналья не тем чтобы плутостью, а тем, что уж больно башковит и на все руки гож. Да как же и не гож: незадолго до той поры, как выйти мне на Мезень, мезенец не знал другого оленя, кроме дикаря, а в ту пору уж стада олешков завелись. Хоть и не добром и не за добро достались мезенцам олени от наших самоедов, да к делу пришлись, и к делу не худому - Мезень разбогатела и расширилась на всякие дела.

- Я даве толковал твоей милости, что на Мезень вышел с того, что в тундре жить было не уча, что самоедь угнали креститься, а ижемцев – на суд за тайбольскую дорогу. Вот, знаешь, их, ижемцев, судили, судили и как бы они не отнекивались, а все-таки заставили начать делать дорогу. Дорога повелась болотами да пустырью, с чего ее и прозвали тайболой. Понадобилось ледени да ряжи класть, а на них нужна лесина. Ее пускай и много в том месте, да растет далеко – возить надо. А за возку Мезенские Кимжане да Пинеж

Стр. 139.

ские немнюжане, коренные рубщики корабельщины (*), такую высь запросили, что у ижемцев волосы дыбом встали, и совы кверху поднялись до того, что и уши (**) сдерживать не стали. Не по нутру это пришлось ижемцам, охочим щедриться для домов Божьих да на сладкие кусы начальникам, но скупым раскрывать свою кису для своих братьев крестьян, равно как и для нас, работников. Вот они за думу взялись, а взявшись за думу, надумали заслать оленей на Мезень да начать возить лес на дорогу олешками. Задумано и сделано, и пошла работа на стать, а я тут и поспел в работники пристать. Пристал, да и выучился, как в этом действовать.

- Однако, потерпите немного, сударь, - сказал рассказчик, заправляя санных оленей, - еще окружу стадо, не ровно серый дядька опять подшутил, - и поехал. Когда работник закончил объезд, залег снова на бок и стал кончать рассказ.

- В те же года, сударь, в порте нашем посудин строили много и лес тащили на город (***) ой, ой сколько. Вот и нагнали на Мезень лесных матросов (****), наехали и сами бары-заготовщики. Наняли артели на рубку леса, да, видишь, в те года рубили лес без уряда, ближние деревья и повывели. Ну, народ и кинулся деньгу наживать на дальние реки, в дремучие леса – в сюземки не зачатые, вверх по реке Пезе да на начало ее реки: Рогучу и Самасару. Вот, знаете, и нашли там много леса, донесли заготовщикам: есть, батюшки, лесок, справьте вырубочные (*****) у лесничих.

Стр. 140.

Бары-заготовщики сосчитали, сколько нужно лесин на артель, узнали и свою польгу (пользу), велели рубить лес, а того, видишь, не толкнули: далеко ли растет от рек и речушек отобранный лес. Сами же они, господа заготовщики, в те года прохаживались лишь из избы на повит, по духовным чинам на чаи, да на посиделки девичьи, в лес же не ходили.

- Видишь, не сильны на то были. Да надо ведь и правду сказать, что они тем виноватым не были, были все убогие – куда по лесу бродить. То с толстыми ногами, то одна другой короче, видишь, тогда верно уж завод такой пошел – брать на службу лесную калек. Таким порядком лес и нарубили, а как понадобилось на реки возить, хвать - далеко, а лошадь по артелям - дрянь, с лета порядком не накормлена (*). Вот и услышал про эту задачу богатей (богач) на Мезени из деревни Нижней Березнин, забыл его имечко, да и заслал за мной. Заслал, да и давай канаться (**):

- Ты, говорят, у ижемцев работал, лес на оленях возил на тайболу. Дело это тебе под руку, пойди-ка с большаком моим, поезжай на рочугу на мои рочи (***), да распознай, подручно-ли будет мне на своих оленях стаскать корабельщину с горы на реки.

Вот я съездил, вот и осмотрел угодья рочугские, нашел много болот, рад (****) и высей не мало. А зима в тот год была дружная, дороги торные, я и притокнул хозяина взять подряд на вывозку. Как взяли подряд, согнали оленей все стадо, а оно было за тысячу, на

Стр. 141.

ладили сани большущие, работников взяли посильных, да и давай возить лесины на олешках, ровно на кобылах. Вывозили, сударь, все, и вывозили еще до Богородицына дня (Благовещения). Нечего сказать, зато и оленя измучили, и пало его немало, да все-таки вывозили и честь хозяину доставили.

Я полюбопытствовал спросить, сколько оленей закладывали под каждое дерево. Работник отвечал, что оленей брали по тяжести деревьев, полагая хорошую пару на 20 пуд, слабую на 15, а так как большемера не было, то более 50 скотин и не понадобилось; что тяжесть раскладывал сам хозяин, а упряжью занимался мой рассказчик. Посильность же для оленя была определяема тем, что пара оленей, идя обозом на Пинежскую ярмарку, свободно везет картелку (бочку) с салом или соленой рыбой в 20 пудов на расстоянии от села Ижма до города Пинеги почти до 800 верст. А так как деревья, над которыми был сделан опыт вывозки, не приходилось вывозить более 20 и 30 верст, то раскладывали на пару иногда вес и более веса картелки.

- Нечего сказать, - продолжал работник, - таким делом подивили народ, шум пошел по мезенским волостям от радости рубщиков, что стало возможным рубить лесину во всяком сюземке (дальнем месте) - олени на реки вытащат. Да не тут-то было, видишь, впервые нашему хозяину это дело, ваги в карман мало дало, а он с того и не мог большую почесть отдать барину-заготовщику. Тот, знать, обиделся, охулил все дело на городе. Рассказал, видишь, там, что и лес-то невзрачен, и плыть-то ему до порта приходится через много вод, да и через сердитую мезенскую губу и ссорливые луды. Поэтому бросили этой край и пошли опять добывать корабельщину на старые места, изводить лесок до той поры, что скоро некому станет и семечко бросить лиственничное для завода молодой корабельной лесинки. Ну, а все-таки скажу, жаль, что такое дело не пошло на лад. Оно поправило бы Пезскую сторону, и бедной

Стр. 142.

самоеди не нужно было бы выезжать на катанье в дальние города. Они бы с радостью пошли добывать ясак на вывоз корабельщины.

Все что рассказывал караульщик проверено на деле, и, оказалось, по большей части совершенно справедливо. Не известно, откуда распространилось понятие, что леса по Архангельской губернии так обширны, что даже при безрасчетной вырубке их не извести. Но, к сожалению, в натуре выходит не то. Леса по этой губернии на тысячу верст занимают одни лишь узкие полосы по берегам рек, особенно по рекам Печоре и Мезени. Эта ложная мысль о чрезмерном обилии леса породила немалую беззаботность в тех лицах, которым поручено блюсти за сохранностью лесов. И даже обнадежила заготовщиков корабельных лесов до того, что они, имея под руками все сведения о лесах и двухверстные подробные карты, даже и не справляются с ними, верят сказкам казенных приказчиков и подрядчиков; не переносят заготовок от одной лесной дачи в другую, доводя леса до того самого положения, в каком обрисовал их караульщик. Каждый подрядчик идет рубить лес туда, откуда ближе ему деревья вывозить на сплав, не роняя, между прочим, цены подряда. Распорядитель же заготовки, веря подрядчику и не имея охоты собрать лично сведения о местах более выгодных для вырубки, из ложной гордости не спрашивал о том и у местных лесничих. А те, в свою очередь, считая дел заготовок чужим и не увеличивающим лесные доходы, так как корабельные деревья рубятся без платежа попенных денег, - молчат. Молчат еще и потому, чтобы с заготовкой корабельных лесов не открылись бы грешки, которые могут остаться вековой тайной, если не нападут на них заготовщики при приеме или землемеры при выделке корабельных рощ. Все представления о мерах для сбережения леса, как, например, о возможности улучшить вывозку и сплав деревьев из мест, считавшихся тогда неприступными, все способы сократить пути для доставки деревьев

Стр. 143.

к Архангельскому порту, оставлялись без внимания, подвергались насмешкам старых служак по заготовочной части и гибли в Архангельске, не подавая отголоска в Петербург. Множеством примеров можно было бы подтвердить сказанное, но довольно и одного. Не обозначая времени, если была нужда в Архангельском порте в стеньговых деревьях, заготовщикам показали непочатые сосновые леса по реке Соже, впадающей в реку Онегу, в 45 верстах от города Онеги. Они их опорочили на том основании, что по дедовскому пути к Архангельску через реку Емцу должны поднимать деревья через Бирючевские пороги, что очень опасно. Не смотря на то, что было предложено или перевезти лес около порогов зимою по берегу, или доставить его к порту морем через Онежскую губу в особо-составленных морских плотах, эти предложения не были испробованы. И стеньги продолжали рубить в Нейско-Какшинских дачах Ветлужского уезда Костромской губернии, доставка которых в порту обходилась весьма дорого, а показанные леса в Онежском уезде остались на жертву лесопильным заводам: Онежским и Андогским.

К концу рассказа тундру начала румянить утренняя заря, самоеды закопошились, и к чуму старшины подъехала пара оленей. На санях сидел самоед в малице, ушитой звериными хвостами и побрякушками. Рассказчик мой сейчас же погнал к чуму старосты, сказав мне:

- Знать, староста затеял бить кудес по брату, видишь, Тадибей едет, по севбоцу (особенная шапочка кудесников) вижу. Пойду в чум, увижу что, расскажу твоей милости.

Я отправился пить чай в свой чум, куда уже начинали доноситься из чума старосты крики самоедов, слитые с ударами Тадибея в пензер (бубен). Значит, началась самбодова.

** Река Ухта очень быстра, полноводна, и правый берег ее, начиная от устья на 40 верст, обилен нефтяными ключами, а полотно покрыто особенного рода плитняком в виде аспида, называемым местно Доманитом.

*** Ижемцы, вообще, а Ижемские Зыряне большей частью, считают расстояние от места до места по тайболам - пустым и диким дорогам, чомкосами, полагая их иногда в 4 и никак не более 5 верст. Название же «чомкос» произошло от слова чомка - промышленная избушка, которую обыкновенно ставят по берегам лесных рек и почти постоянно в расстоянии меры чомкоса, т.е. 4 и 5 верст.

**** Гидр. Опис. Сев. бер. России. М. Ф. Рейнеке. Часть I. н. оф.

** При переездах на большое расстояние, Самоеды, и вообще все оленевозчики, для безопасности ездят обыкновенно вместе, и, когда наберется до восьми саней, то поезд называют оргиш.

*** Совик – мешок вроде рубахи, сшитый из двойной оленины, надеваемый на малицу и закрывающий голову и руки. Малица тоже нечто вроде рубахи, надевается Самоедами прямо на тело, но шьется из одного ряда оленины, обращенной шерстью вниз. С малицей Самоеды, и вообще, жители Печоры и Мезени, близких к тундрам, не разлучаются и летом.

** Олени при шибком беге останавливаются отдохнуть, пробежав иногда 10, а иногда 20 верст, смотря по своей тучности, чтобы перевести дух; остановки эти оленеводами называются самоедским духом; из них большим именуется остановка после 20 верст, а малым - после 10.

**** Верх у повозки, кибитка.

** Половинщицей здесь называют реку Усу, впавшую в Печору с правой руки на половинном ее течении Мезенским уездом.

**** Большеземельская тундра. Не только Самоеды и Ижемцы, а Печоряне и Мезенцы говорят вместо «тундра» – трунда.

****** Церковь Большеземельских самоедов; она стоит при реке Колве, впадающей в реку Усу, и при ней - самоедское селение.

** Женское верхнее платье, тоже малица.

**** Самбодова – кудесничество или колдовство

** Тадибеи – жрецы, кудесники.

**** Место внутри чума против дверей, где хранятся истуканы и кладутся съестные припасы. Оно считается у Самоедов святым; но крещеные образов в Синукуй не ставят, говоря, что для образа и кроме Синукуя всякое место свято.

** Тадебции – духи. Они сотворены Нумом, главным богом, но не все ему покоряются: некоторые духи делают много зла, и все они разделаются на белых, зеленых и черных. Тадибеи со всеми мольбами и просьбами к Нуму обращаются через Тадибциев.

** Слово «бабушка» означает игрушку, иногда – шутку, а также и хитрость, обман.

**** Так по рекам Каме и Чусовой называют чердынских мужиков.

** По всей Архангельской губернии говорят вместо «Самоеды» – самоедь, не изменяя это название даже в падежах.

**** Эти скиты и доселе совершенно не уничтожены. Они находятся в верховье реки Печорской Пижмы и называются Временно-Пижемскими или Поженскими, последнее название усвоено им от обилия сенокосных и хлебных угодий, называемых как на Печоре, так и Мезени и Пинеги – пожнями.

****** В Пижемских скитах Богослужение отправляют женщины и их, да и вообще весь женский пол, живущий в скитах, народ называет набожницами.

** Так на всем севере зовут корабельные деревья.

**** Совы – шапки из пыжиков - оленьих телят; они шьются с длинными ушами, которыми завязываются вокруг шеи.

****** Так называют Архангельск.

******** Так в северном краю называют всю команду 10 Рабочего экипажа, употребляемую по заготовкам корабельных лесов. А на реках Волге, Каме и в Вятчине под этим же названием слывут и конные лесные объездчики.

********** Билеты на вырубку леса.

** На реке Мезени лошадей кормят досыта лишь летом, да по осени, выпуская их на выгоны; зимой же лошадь, которая не употребляется в дорогу, должна питаться лишь мерзлым мхом, редко сеном, а уж жита (ячменя) не видит никогда.

**** Допытываться, дознаваться, выспрашивать.

****** Здесь почти у каждого исправного крестьянина, вдали от селения при лесных речках есть избранные места, где стоят промышленные избы и куда собираются после промысла; такие места или уречищи называются роча.

******** Радою называют низменные места, покрытые редким и мелким сосняком.адою называют низменные места, покрытые редким и медки

16


Материалы подготовлены к публикации при поддержке гранта РГНФ 13-14-59010 «Формирование уральского дискурса в российской периодике XIX века»

вернуться в каталог