Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Попов Р.С. Через Урал до Балтики (Из путевых впечатлений) // Гражданин. 1872. № 18



Нам случилось сделать небольшое путешествие через Урал, от границы Тобольской губернии до берегов туманной Балтики. Чем мотивировано это путешествие, это, конечно, вопрос посторонний; но дело в том, что оно доставило нам возможность увидеть несколько новых местностей, сделать кое-какие наблюдения над жизнью людей их населяющих, и мы, имея в виду, что, может быть, и наше слово не будет лишено интереса, и надеясь на снисхождение читателей, намерены поделиться с ними впечатлениями путешествия и теми наблюдениями, которые нам удалось сделать. Только, мы должны заранее предупредить читателей, что главная масса наших наблюдений относится к местностям лежащим по обе стороны Урала. Это с одной стороны, зависит от того, что эти местности нам были ранее знакомы, ибо по ним приходилось потолкаться не мало, а с другой же от того, — что наблюдения за ними облегчаются некоторыми внешними, так сказать, обстоятельствами. — Уже не раз было замечено, что те пути сообщения, которыми наградила нас современная цивилизация, неудобны в том отношении, что представляют мало возможности познакомиться с жизнью местностей, по которым они пролегают. Для туриста, задавшегося целью ближе познакомиться с особенностями данной страны, представляют гораздо больше удобств патриархальные, так сказать, способы передвижения. Ехать по тракту, где каждая станция дает все новый и новый материал для наблюдения, далеко не то, что посмотреть на местность с палубы парохода, или, что еще хуже, из окна вагона железной дороги. Но мы думаем, что даже и сведения, которые мы имеем в виду сообщить относительно Приуралья и его жизни, уже сами по себе могут представить значительный интерес, вполне достаточный для того, чтобы оправдать появление настоящих заметок, — Приуралье представляет богатый, но почти еще непочатый угол для всякого рода исследователей: в нем найдет много интересного и археолог, и историк, и натуралист, и экономист. Его прошедшее представляет, бесспорно, одну из любопытнейших и наименее исследованных страниц истории. Есть основание полагать, что древняя Биармия, занимающая средний и северный угол, обладала уже значительною, сравнительно, цивилизацией, в то время, когда славянские области находились еще почти в диком состоянии. Из скандинавских саг видно, что эта Биармия еще задолго до Р. Хр., была страною торговою и промышленною. Найденные в некоторых местностях монеты сасанидские, византийские и индо-бактрийские относятся к V в. по Р. Хр. Таким образом археолог или древний историк найдет здесь для себя обильную пищу; но еще больше интереса найдет историк новый. Здесь он легко может проследить те пути, по которым совершалась колонизация нашего отечества, ему не нужно здесь летописей, он может располагать еще свежими преданиями. Богатства физической природы, рассыпанные на каждом шагу, как в недрах земли, так и на поверхности её, делают Приуралье любопытнейшею страною для натуралиста и не менее привлекательною для промышленника-капиталиста.

Но мы заранее должны также предупредить читателей, что в нашем очерке они не найдут каких- либо любопытных исторических сведений, — хотя в этом отношении представляется не мало интересного; они не найдут и ученого описания или художественного изображения природы, — хотя картины ее таковы, что способны человека, обладающего восприимчивою

21

душою, довести до состояния высокого лирического пафоса, не найдут они, наконец, и глубоких экономических соображений, — хоть прошлое и настоящее посещенных нами местностей представляют для этого богатый материал. Наши задачи гораздо скромнее, как увидят наши читатели из нашего рассказа, к которому мы и приступаем.

В один из весенних майских вечеров тащился я на паре немудрых лошадок по грязной черноземной дороге, то и дело перебираясь с опасностью если не для жизни, то, по крайней мере, для своих боков, по соломенным мостикам, проложенным через балки и овраги. Вечер был какой-то серенький и не то дождливый, не то просто только пасмурный. — Проселок, по которому я ехал, вел к уездному городу Шадринску (или Шадрину, как говорят местные крестьяне), первому городу Пермской губернии со стороны Сибири; по взятому мною направлению.

Пейзаж кругом был не очень веселый, чему, может быть, много способствовала, со своей стороны, и погода. Местность носила чисто степной характер: кругом, насколько хватало зрение, простирались возделанные пространства вперемежку с пустырями. Поля были еще недавно, как видно, вспаханы и потому имели вовсе неживописный вид: редко-редко глаз с удовольствием останавливался на ярко зеленеющей полоске, вероятно, озимого хлеба, — а все остальное пространство выглядывало только черными длинными полосами, проложенными во всех возможных направлениях. Очень редко виднелись где-нибудь вдалеке, небольшие рощицы, только тут мало встречались группы деревьев, а все больше мелкий кустарник. Частенько попадались довольно населенные деревни, но они имели такой сонный и пустынный вид, что нисколько не оживляли картины, и обычные деревенские сцены не разгоняли овладевающей мною дремоты.

Изморенные лошадки неслись кое-как, шаг за шагом, и несмотря на все усилия моего возницы-старичка, мы подвигались вперед очень медленно. Но так как спешить было некуда, ибо в город было, как говорится, рукой подать, а как бы ни ехать, до ночи, все-таки, можно было добраться, то я не торопил его, и даже, из жалости к бедной скотинке, поудерживал его рвение.

- Ничего не поделаешь, – обратился ко мне старичок, как бы оправдываясь – вишь грязищи-то по пяти пудов на колесе. Да и скотинка больно обессилена от бескормицы да от работы, потому недавно еще пары подымали, – не отдохнула еще.

- Хочешь робить, – сказал я, чтобы поддержать разговор, – так кормить скотину надо; без корма какой уже она работник.

- Про эвто что и говорить, знамо дело. И сам я рад бы кормить, да кормы-то наши ныне плохи стали совсем. Порасшатались мы все своим хозяйством, да вот до сих пор поправиться не можем. Где уж тут скотинку соблюдать, когда и сам-от другой раз хоть зубы на полку клади, так в ту же пору. Ох, ох, хо! плохо совсем плохо, стало наше житье, – закончил он и задумался.

- А вон, – снова заговорил, после непродолжительного молчания, старик, – и Шадрино видать. Тебя куда прикажешь представить? Может к знакомым каким, или в гостиницу, примерно? А то на постоялый не хошь ли? Тут кум у меня один есть, постоялый и держит, и комната у него для господ чистая есть, так туда могу предоставить. Уж, одно слово, спокой будет!

Действительно, из тумана начали уже выделяться колокольни городских церквей и трубы заводов, и сам город чернел вдали темной массой. Сообразив, что все наши гостиницы провинциальных, и особенно уездных, городов отличаются двумя неизбежными качествами: дороговизной и отсутствием всяких удобств, я велел своему старику везти меня к его куму, и через несколько времени уже сидел в его комнате для господ за неизбежным самоваром, с нетерпением дожидаясь возможности насладиться обещанным, и столь необходимым для меня „спокоем".

На другой день я принялся осматривать город. Довольно странную картину должен был он представить, если бы взглянуть на него a vol d'oiseau. Одна половина его имела бы, в этом случае, ветхий, старый вид, между тем как другая выглядела совершенно новою, и еще даже неотстроенною. Это следствие недавнего пожара, следы которого не исчезли еще и до сих пор. — Эта разница вполне заметна и в то время, когда просто идешь или едешь по улицам города.

- Давно был здесь пожар? – спросил я извозчика, с которым ехал для осмотра города.

- Да уж два года почесть прошло, – отвечал он. – Прогневили мы Господа Бога, – вздохнувши продолжал он. – За грехи наши, не иначе, наслал он на нас такую страшительную беду. Ведь все это, что теперича отстроено, каких-нибудь в три часа очистило. А сгорело-то, сударь, не мало: домов одних четыреста с половиной, а не то и больше сгорело, лавок тоже больше сотни спластало, да и людей тут не одна христианская душа погибла. Купец один тут был здешний, богатеющий человек, так тот сундук это, видно, с деньгами, потащил, да силы, видно, не хватило, потому стар был, только пал он, да сам тут и сгорел, только уголье как бы осталось. Старичок тут со старушкой, из благородных, еще были, так те тоже сгорели, ну и другие еще кой-кто. Я, признаться, спервоначалу-то не был тут, а к кресту ездил — эта за двадцать верст ярмарка у нас такая живет, — может, слыхали. И что это там сделалось, как депеша из городу пришла, что Шадрино горит, так это уму непостижимо: настоящее светопреставление. А надо вам сказать, что половина шадринцев, а то и больше, там же была; и начальство тоже почитай все там было. Каких-нибудь в три минуты по всей ярмарке это разнеслась весть, — посмотрели, а и зарево, и дымище это стало видно. Шум это такой поднялся, что Боже упаси! У кого тут подводы были, те на них кинулись, да и марш, а у кого не были, те пехтурой улепетнули. Я тоже, почитай, уж к концу поспел, уж все как есть обнялось и к городу што есть и приступу не было. Ветер, потому, был страшнеющий, так что отстаивать и думать было нельзя; народ руки опустил. На ярмарку это, за двадцать верст, головни приносило, а как уездный суд загорел, так дела эти, да бумаги так целиком и прилетали.

- А что, – спросил я, – неизвестно, от чего случился этот пожар?

- Да Бог его знает! Толковал это спервоначалу народ, что будто поджоги тут были, да только едва ли правда! Следствие тут было, губернатор наезжал, так дошли, говорят, что одна повитуха тут господская, вот что акушеркой прозывается, корову подкуривала, купимши, — потому у их тогда на коров-то мор был, — да заронила, что ли, так от этого, будто, пошло. А сверх того, Бог знает, сухота тогда была большая, ну да и ветер ахтительный. А что, – помолчавши продолжал он, – вы неужто ничего не слыхали про нашу беду? Ведь это, почитай, во всех, што есть, газетах было пропечатано...

- Как не слыхать, слыхал; да все же от живого человека любопытно послушать; особливо, если он сам тут был, и все своими глазами видел.

- Оно действительно, что так. А то я так полагаю, что Шадрин наш на всю, теперича, Рос-

С. 22

cию своим пожаром прославился; потому сколько в газетах про него было пропечатано, так дивиться надобно. (По-видимому, его очень занимало последнее обстоятельство).

Расположен Шадрин на низменных берегах реки Исети, не замечательной ни длиной, ни шириной, с илистым дном. До своего пожара он был очень порядочным уездным городом и, вероятно, когда окончательно отстроятся погоревшие дома, опять сделается таким. Дома порядочной архитектуры и размеров попадаются довольно часто; не редко встречаются и каменные постройки. Три или четыре церкви очень хорошей архитектуры придают городу еще более приличный вид. Множество лавок и лавочек и сильное движение, по крайней мере, для уездного города, по улицам свидетельствуют о торговом характере населения. Здесь существует общественный банк, операции которого довольно обширны. По торговле Шадринск занимает одно из первых мест Приуралья. На нескольких, бывающих здесь, ярмарках совершаются довольно крупные торговые операции: так, ежегодный оборот хлебной торговли простирается здесь на 1.025,000 р. сер. Кроме того, здесь ежегодно скупается до 60,000 пудов сала на 120,000 р., до 100,000 п. мяса, на 90,000 р., щетины и волоса на 120,000 р. Коровье масло отправляется отсюда значительными партиями в Казань, Москву, Петербург и Ростов-на-Дону; его ежегодно скупается здесь до 80,000 п. на 400,000 р. сереб. Вместе с торговлей здесь значительно развита и промышленность: двадцать четыре завода занимаются переработкой сырых продуктов. Винные заводы перерабатывают значительное количество хлеба в спирт, салотопенные заводы приготовляют сало для отправки к портам, — крупчатные переделывают местную пшеницу в очень хорошую муку и, наконец, кожевенные – занимаются обработкой местных и привозных кож.

Причиной такого развития торговли и промышленности Шадринска служит его положение в центре густонаселенной местности и близость к азиатским рынкам, так что он становится, в этом случае, как бы посредником между этими последними и остальной промышленной Poccией. Этому еще более способствует близость Шадринска (в 20 верстах) к так называемой, Ивановской крестовской ярмарке, бывающей по осеням. Ярмарка эта получила начало, сравнительно, еще в недавнее время, но так как она служит одним из главных рынков нашей торговли с Азией, то и обороты ее быстро увеличиваются с каждым годом. В прошедшем году на нее было привезено товаров на 5,931,025 р. и из них продано на 4,317,450 руб. Главное место в торговых оборотах ярмарки принадлежит мануфактурным товарам бумажным, (привезено на 1,858,000 р., а продано на 1,640,000 р.), и шелковым (привезено па 766,000 р., а продано на 480,000 р.) и затем бакалейным (привезено 440,000). В том числе собственно азиатских товаров привезено: бухарских бумажных товаров на 132,200 р. (а продано на 94,000 р.); ягод, изюму и стрюку на 29,000 р. (а продано на 20,500 р.) и чаю на 100,000 р. (продано на 70,000 р.). Но нет сомнения, что обороты ярмарки в недалеком будущем еще значительно увеличатся и скоро достигнуть десятка и более миллионов.

Население Шадринска простирается до десяти тысяч человек. Специального и преимущественного занятия, как это не редкость встретить в наших небольших городах, в среде его не распространено; а так, занимается кто чем, тем, что считает для себя более выгодным. Кто ремеслом каким-нибудь занимается, кто работает на местных заводах; большинство же живет мелкой торговлей. В этом крае сильно распространены мелкие сельские торги и ярмарки, и по ним-то и ездят здешние мещане в качестве торговцев различными товарами; вместе с продажей они занимаются и куплей: скупают по мелочам различные продукты крестьянского хозяйства и потом сдают оптовым торговцам, разумеется, пользуясь при этом приличным вознаграждением. Вообще же население Шадринска пользуется, сравнительно, сносным благосостоянием. Но что оно далеко не достигло еще нормальной величины, за это ясно говорит уже один тот факт, что здесь смертность достигает ужасных размеров (здесь по статистическим выводам, умирает один из 14 ежегодно) и почти вовсе не существует естественного прироста населения (одно рождение приходится на 13 человек). Впрочем, это последнее обстоятельство, вероятно, обусловливается отчасти противо-гигиеническими условиями самого положения города. Я уже упоминал, что он расположен на низких берегах реки, которые, к тому же, очень илисты; поэтому их почвы, естественно, должны поднимать постоянные испарения, и грязь по улицам города почти никогда не просыхает. К этому, естественно противо-гигиеническому условию, вместо того, чтобы постараться парализовать его вредное действие, шадринцы еще прибавляют другое — берега реки, площади и окрестности города буквально загромождены навозом, от которого постоянно поднимаются такие миазмы, которые способны поглощать только разве привычные легкие шадринцев, а отнюдь не свежего человека. Результатом всего этого является постоянная изнурительная лихорадка, от которой страдает поголовно все население Шадринска, особенно в весеннее время. Посетившая, в прошлом году, город холера в короткий, сравнительно, период времени унесла до пятисот жертв, и если она вздумает посетить его и ныне, то найдет не менее удобную для себя почву, ибо никаких мер к достойному принятию ее, не принято, по крайней мере до сих пор.

Глядя на такие общественные безобразия, поневоле задаешь себе вопрос: что же делает здесь интеллигентная, так сказать, часть общества, почему она не направит свою деятельность хоть бы на уничтожение этих противо-гигиенических условий, от которых, без сомнения, в равной степени страдает и она; что делает, наконец, земство? Я старался по возможности найти разрешение этих вопросов и лучше всего дает его следующий разговор мой с одним местным жителем, который я и воспроизведу здесь.

Во время моего пребывания в Шадринске зашел я как-то в гостиницу. Народу, несмотря на довольно позднее уже время, почти никого тут не было: сидел только за одним столом нестарый еще господин за бутылкой пива, да за другими с виду приказчик со своим подручным распивали чай.

Господин, сидящий за пивом, читал какую-то газету. Распорядившись подать себе закусить, я обратился к нему с просьбою передать мне газету по прочтению, так как другой, по справкам, не оказалось.

- Да кстати, – сказал я, – не можете ли вы сказать мне, где я могу найти здесь библиотеку?

- Ну, библиотеки-то вам пока здесь не найти, – отвечал он, – предполагает тут один ее завести, да только едва ли что выйдет от этого путного.

- Что так? – полюбопытствовал я, чтоб завязать разговор. – Ведь есть же здесь какое-нибудь общество, на поддержку которого можно рассчитывать библиотеке?

- Как не быть обществу, общество есть и здесь. Да только ему не до библиотеки вовсе. Общество наше служит, торгует, ест, пьет, спит; а что от этих занятий останется времени, то оно его за зеленым столом проводит, да разве попляшет

С. 23

еще малость. А чтобы книжкой заняться, этого у нас здесь не полагается. Конечно, в семье не без урода, или лучше, не вся же семья состоит из уродов, но исключения эти так редки, что их можно, как говорится, по пальцам пересчитать.

Я невольно улыбнулся такой нелестной характеристике шадринского общества. Ого! – подумал я, – вероятно, я натолкнулся на местного обличителя развращенных праздностью нравов своих сограждан. И мне невольно вспомнилось, что эти жалобы на всепоглощающий сон, бездеятельность и картоманию мне нередко случалось слыхать и прежде: карты – это такая же общая язва наших провипциальных, quasi-образованных обществ, как грязь и нечистота — общая язва наших больших и малых городов.

- А вы, вероятно, не принадлежите к числу шадринских жителей, – обратился я к своему собеседнику, – что так неодобрительно о них отзываетесь?

- Да как вам сказать. Хотя я не здесь родился, однако, уже давно в здешних местах перебиваюсь, а теперь служу в здешней земской управе.

- А что, каково у вас здесь земское дело идет? Ведь сколько мне известно, здесь это дело еще новое; кажется, и двух лет еще не прошло со времени введения земских учреждений в Пермской губернии?

- Да как идет, – отвечал он, – идет так себе, как говорится, ни шатко, ни валко, ни на сторону. Наши земские люди и дела не делают, да и от дела не бегают.

- Отчего так?

- Да от чего, как не от невежества. Вот вам невероятно, может быть, покажется, а между тем должно признаться, и даже фактами можно подтвердить, что когда вводились земские учреждения, то даже средние классы понятия не имели о сущности и назначении земских учреждений; а о крестьянах уж и говорить нечего. Они даже почли земство повинностию и в гласные выбирали вместо наложения штрафов, в наказание. А разъяснять им дело никто даже и не потрудился попытаться. Вот хоть бы мировые посредники, которым, к слову сказать, здесь решительно нечего делать, даже палец о палец не ударили, как говорится, при этом. Велели крестьянам выбрать гласных или властных, как они выражаются, а для чего эти гласные, каких людей тут надо, — они и понятая не имели. А народ здесь плохо развитый, малограмотный, да к тому же измученный. Для него и теперь еще не только что становой, а даже и писарь — такая власть, перед которой он и пикнуть не смеет. Ну, конечно, кому хотелось, так и половил рыбку в мутной воде. В председатели, да и в члены управы попали здесь посредники, тоже, в своем роде, немалое пугало для крестьян. Впрочем, вы не думайте, что наше земство уж совсем ничего не делает; нет, в бездеятельности его, пожалуй, нельзя упрекать. Вот хоть бы, примерно, и о народном здравии оно заботится: трех врачей на уезд на нынешний год наняло, трех акушерок, да двенадцать фельдшеров; 17,000 р. на все это ассигновало. Ну, и о народном образовании тоже печется: восемнадцать мужских училищ содержит, да два женских, 10,000 р. на них тратит, а ведь это уже не шутка.Ну и другое кое-что еще сделало. Только, ведь, делается это домашним, кабинетным образом; все равно, как прежде, бывало, начальству какому благие мысли в голову западут. Нет самодеятельности-то народной в земском хозяйстве; все прежним бюрократизмом пахнет; педагогического-то влияния земство не оказывает, вот что худо. — Впрочем, надо и то сказать, что отчаиваться в будущем нет резону; вероятно, скоро народ и сам проснется, и примется за дело, которым за него теперь другие орудуют. Если присмотреться попристальнее, то можно заметить, что и признаки этого пробуждения начинают, как говорится, проклевываться.

Был тихий, ясный вечер, когда я распрощался с Шадринском. Дорога на Екатеринбург, составляющая боковую ветвь большого сибирского тракта, и проходящего через Камышлов, Тюмень и т. д., была не дурна и содержалась, как видно, в порядке; особенно в сравнении с грязним проселком она была хоть куда. Грязи почти не было видно, и мосты были настоящие деревянные, а не соломенные, как раньше. Лежит эта дорога по местности представляющей слегка холмистый вид, вперемежку с озериками и болотами, поросшими камышом. По сторонам, как прежде, виднелись почти сплошь возделанные пространства, частенько попадались деревни и села, с живописно белеющими в вечернем полумраке церквами. Небольшие группы деревьев и кустарников также редко переходили в густой лес; словом, были те же знакомые родные картины, что и прежде.

Шадринский уезд представляется одною из густонаселенных местностей Приуралья, что и не мудрено. Он обладает всеми необходимыми условиями для благосостояния его обитателей. В нем прежде всего зародилась русская колонизация и еще недавно он считался житницей всего Приуралья, и считался не без причины. Большая часть занимаемой им территории покрыта тучным черноземом, по мнению знатоков, не уступающим малороссийскому, который, несмотря на вековое, систематическое истощение, до сих еще пор сохранил способность произращать хлеб без всякого удобрения. Поэтому главный продукт здешнего хлебопашества — пшеница, так что и теперь еще, несмотря на многолетние неурожаи, пшеничный хлеб составляет обычную пищу для большинства здешних жителей, между тем как для других, менее счастливых местностей того же Приуралья, он составляет уже большую редкость.

Нo несмотря на такое счастливое положение Шадринского уезда, население его все-таки, по крайней мере, в настоящее время, не пользуется большим благосостоянием; это заметно даже при самом беглом взгляде на придорожные селения. Общий голос говорит, что упадок благосостояния совершился в последнее десятилетие.

- Еще на моих памятях, – толковал мне один из местных крестьян, – жили мы как у Христа за пазухой. Да вот уж десять годов шлет на нас Бог беду за бедой. В последние-то годы как будто полегче стает, а то было совсем пропащее дело. В шестидесятом, видно, году задалась у нас весна самая, прости Бог, пакостная: дождь это, да снег, почитай, без перерыву шли. Обсеялись мы тогда, чего по нашим местам и от века не слыхано, перед самым, без малого, Петровым днем. Сам рассуди, какого тут было урожаю ждать: и семена-то собрать дай Бог! На другой год тоже не лучше было: собрали мы хлебушко зеленым-зеленешенек, так что спекут, бывало, бабы каравай, так срамно и в рот взять, а не то что есть. После мокроты такой опять Бог засуху послал: земля нально матушка трескаться стала, невмоготу знать ей было; речки, это, кои завсегда текли, так сократились, что и воробью напиться негде было, а от болот иных что и знаку не осталось. И сухоты этой опять не один год был. А напоследок и еще на нас беда пришла: гнус этот да кобылка одолели. Видимо-невидимо этого гнусу

* Гнус – мыши, кобылка – особый род саранчи

С. 24

отколь-то взялось; из земли, будто, другие болтают, он выходить. Только начал это хлебушко у нас, почитай, весь в суслонах сожрала, да и до кладей добралась. А на другой год опять кобылка, почитай, на корню весь хлеб сожрала, так что па поле ином совсем чисто стало. Окромя того, и на скотинку вот уж не по один год валеж приходит, — а ноне и на людей холера пришла. Вот и я зятя схоронил.

- Ну, а прежде-то, – спросил я, – ты говоришь, лучше здесь жили?

- Еще бы не лучше: одно слово, как у Христа за пазухой. Хлебушка этого у каждого крестьянина полны сусеки были, и девать некуда. По гривеннику за пуд продавали, да и то рады были, как покупатель был. А тут так дело дошло, что и сами по целковому пуд хлебушки покупали. А то раньше, ты не поверишь, пшеницей другие свиней откармливали, да другой скот; одно слово, зря бросали, потому в волю было.

Но эти невзгоды, посетившие население Шадринского уезда, имели и свои благотворные последствия, по пословице: нет худа без добра. Прежде земледелие составляло единственное занятие этого населения, что и понятно, так как оно вполне обеспечивало его благосостояние; но когда земледелие оказалось не в силах пропитывать его, то оно должно было обратиться к посторонним источникам — промыслам и ремеслам, которые, утвердившись уже, не оставятся жителями и в то время, когда минуют физические невзгоды, тормозящие успех земледелия. Действительно, и теперь уже заметно в Шадринском уезде развитие кустарной промышленности; здесь есть целые волости, занимающиеся выделкой из шерсти различных предметов (шляп, сапогов, войлоков и т. п.), есть другие — занятые выделкой кож и сыромяти, третьи — приготовлением железных изделий для крестьянского обихода и т. д. По показаниям местного исследователя г. Зырянова, одних крестьянских кожевенных заводов в уезде более 150 и на них выделывается до 75,000 кож, на сумму 114,000 рублей. Но, по словам его же, развитию промыслов и благотворному их действию, на экономическое положение населения сильным тормозом служить недостаток капитала, заставляющий, с одной стороны, промышленников значительно сокращать размерь своего производства, а с другой — прибегать к помощи капиталистов из местных крестьян, посредничество которых слишком убыточно для производителей. Помочь этому делу можно только сколь-возможно обширною организацией кредитных учреждений в среде населения, и, поэтому, мы настоятельно рекомендовали бы местным земским деятелям позаботиться об устройстве получивших уже всеобщую известность кредитных ссудо-сберегательных товариществ, примеры которых существуют уже и в самой Пермской губернии. Их же благосклонному вниманию мы рекомендовали бы и следующее.

Когда мы проезжали по селениям Шадринского уезда, то нас немало удивляли огромные массы навоза, которым иные из сел положительно завалены: не только окрестные поля, но даже и луга и речки засыпаны им. Это, конечно, следствие того, что почва не требует удобрения, а потому и навоз считается здесь совершенно излишним бременем. Все эти огромные массы не только теперь не приносят никакой пользы, а даже наносят положительный вред населению, наполняя своими миазмами воздух и делая его источником различных болезней. Между тем, ничего нет проще, как сделать из этого вредного теперь навоза полезное употребление. Чего бы легче, например, образовать в среде местного населения селитроварение на артельном начале? А выгоды от подобной комбинации получились бы немалые, такие выгоды которые покрывали бы большую часть дефицита в крестьянском хозяйстве. Конечно, собственной инициативы массы в подобном деле едва ли можно ожидать; необходимо, чтобы явился кто-нибудь, кто мог бы агитировать массу в пользу предприятия, а потом взял бы на себя и его инициативу, как это было, например, с артельным сыроварением. Ждать, пока в этой отрасли производства явится свой г. Верещагин, — нет резону; до тех пор, пожалуй, как говорится, много воды утечет. Дело может устроиться гораздо скорее и проще: стоит только местному земству взяться за ведение предлагаемого нами дела. И земство не только может это сделать, — оно даже должно поступить так: его прямой интерес, его обязанность озаботиться улучшением экономического положения населения; что же может удержать его от пользования средством имеющимся у него под руками? К тому же, надобно прибавить и то, что успех дела гораздо более гарантирован для земства, чем для частного лица; ибо для первоначального устройства заводов, найма мастеров и т. д. потребуется, хотя и незначительный, капитал, которым частное лицо не всегда может располагать. Пример других земств, уже давно выступивших на путь вспомоществования населению в деле организации промыслов, как нельзя более доказывает, что деятельность земства, в этом случае, как нельзя более у места. Отчего же шадринскому земству не последовать бы этому примеру? Неужели в среде его не найдутся люди, способные потрудиться на этом поприще?

Без особенных приключений продолжал я свой путь. Только в одном месте немного испугали меня бродяги, которые, впрочем, здесь ведут себя очень скромно, несмотря на свою многочисленность. Приуралье составляет как бы ворота, соединяющие Сибирь с Европейской Россией, и потому все бегущие из Сибири не могут миновать его. Существуют два направления, которым двигаются беглые, или два, как здесь выражаются, варнацких тракта. Один из этих трактов можно назвать северным, другой — южным. Первый пролегает по Верхотурскому уезду и идет по совершенно пустынным, почти незаселенным местностям и большею частью тропами и дорогой мало проезжей. Этот путь для беглых самый безопасный, но зато и самый трудный. Здесь, независимо от опасности сбиться с дороги, встречаются еще значительные затруднения со стороны продовольствия. На пространстве нескольких десятков верст там не редкость не встретить ни одного селения, да и встречающиеся-то селения по большей части не очень многолюдны. Другой же путь, который касается отчасти и Шадринского уезда, проходит по местности густонаселенной, и потому представляющей более обеспечения со стороны продовольствия, но зато и более грозящей опасностью поимки. И действительно, в Шадринском и соседнем с ним, Камышловском уездах, число пойманных бродяг достигает за год весьма солидной цифры. Но, конечно, все эти пойманные составляют, может быть, пятую, а не то и десятую, часть общего числа беглых; главная же масса преспокойно минует опасные пункты и добирается до России, — этой заветной цели своих стремлений. В прежнее время значительная часть этих бродяг поселялась здесь же, и теперь, в здешних местах, не редкость встретить потомков этих бродяг, или даже и их самих, преспокойно проживающих своим хозяйством.

Я уже говорил, что дорога лежала по местности густонаселенной. Самым замечательным пунктом из придорожных селений, бесспорно должно признать Далматов. Далматов слывет под именем упраздненного или заштатного города; это один из

С. 25

многочисленных русских городов, которые возникли во время оно по воле Екатерины Великой и прекратили свое административное существование при ее преемниках. Теперь это не более как большое село; так называемое городское сословие составляет здесь самый незначительный элемент населения; преобладающее же население чисто крестьянское. Постройка Далматова не очень завидна: он несколько раз, уже в сравнительно недавнее время, быль истребляем, почти совершенно, пожаром.

В истории колонизации этого края Далматов играл заметную роль. Он служил как бы центральным пунктом, около которого сосредоточивалось население края; неоднократно он, особенно в первое время своего существование с большим успехом защищал окружающие его юные колонии от теснивших их степных кочевников, которые теперь уже отодвинуты далее или затерялись в массе русского населения. В виду таких-то стратегических целей и выстроена здесь была крепость, в которой помещается теперь здешний монастырь с духовным училищем. Во время пугачевщины и других многих местных крестьянских волнений, которыми наполнена вся прошедшая история здешнего края, Далматов также играл заметную роль как стратегический пункт. С бастионов его крепости храбрые монахи отражали, с помощью самопалов и пищалей, серые народные массы, вооруженные только дубинами, посылая в них если не дождь ядер и картечи, то, по крайней мере, гороху (эпизод из времен так называемой дубинщины). Надобно сказать, что частенько-таки приходилось монастырю выдвигать свою храбрую артиллерию. Волнения следовали здесь одно за другим почти без перерыва. Население этих мест есть потомство тех вольных гулящих людей, что, наскучив гнетущим влиянием метрополии, искали воли и корму в иных селениях, на новых местах. И свободолюбивые инстинкты предков долго жили в этих потомках и проявлялись при всяком удобном случае. То пройдет слух, что начальство и духовенство продали народ в удел помещику, то появится какое-нибудь правительственное распоряжение о сеянии картофеля, или образовании запасных складов хлеба, то просто невтерпеж станет от сильной прижимки властей, и вот восстание вспыхивает, начальство, а нередко и священники, случается, и убиваются; а затем не оставляет себя ждать и кровавая расправа с мятежниками. Но, слава Богу, теперь эти времена прошли и о них можно только вспоминать с сожалением, а опасаться их возвращения нет основания.

Продолжение будет.

Р.С. Попов



Материалы подготовлены к публикации при поддержке гранта РГНФ 13-14-59010 «Формирование уральского дискурса в российской периодике XIX века»

вернуться в каталог