Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Горельский А. Горнозаводская служба и общественная жизнь на Урале в крепостное время // Русская старина. 1905. №№ 10, 11.


Горнозаводская служба и общественная жизнь на Урале

в крепостное время

Горное ведомство, до уничтожения крепостного права, находилось, сравнительно с другими ведомствами, в особом и даже, можно сказать, исключительном положении.

Внутренняя организация громадного, заводского района Урала была устроена сообразно с духом времени и его требованиями и представляла собою нечто цельное, обособленное и совершенно отличное от организаций управлений других ведомств.

Все уральские заводы управлялись своим, горным начальством, имели свой суд, свою полицию, военную стражу, учебные и благотворительные заведения и свой контингент нижних чинов и рабочих людей, приписанных к ним на правах крепостных.

Не только горные инженеры, но и все чиновники, мелкие служащие, мастеровые и работники пользовались особыми правами и преимуществами.

Для горнозаводского населения было сделано все возможное для того, чтобы оно было вполне обеспечено не только в материальном, но и во всех других отношениях. И действительно, на Уральских заводах не замечалось такой бедноты, приниженности и беспомощности, какие проявлялись нередко среди крепостных людей, принадлежавших помещикам.

Уже состоя на городской службе, в семидесятых годах, слыхал я от стариков-мастеровых, как они добрым словом поминали те годы своей службы, которые провели на казенных заводах , при крепостном праве.

Это прежнее, своеобразное и соответствовавшее требованиям того времени устройство горной части на Урале мало кому известно.

Не только лица, чуждые горному миру, но даже большинство горных инженеров и чиновников вряд ли знают, при каких условиях и порядках доводилось служить и жить на заводах нашим отцам и дедам.

Но мне, до двенадцатилетнего возраста проведшему свое детство в одном из Уральских заводов, предоставлялась полная возможность если не изучать, то по крайней мере наблюдать общественную жизнь всех слоев заводского населения.

А большинство детей, как известно, крайне восприимчиво и не лишено наблюдательности. От их зоркого зрения и чуткого слуха не ускользнуть ни малейшей детали комедий или драм, разыгрываемых людьми на подмостках житейской сцены, и ни мысли их, громко и часто без стеснения выражаемые в дружеских беседах и словопрениях.

Поэтому естественно, что я, с пяти-шести-летнего возраста, т. е.в течение шести-семи лет, а именно с 1849 по 1853 год, имел возможность ознакомиться со служебным положением и обязанностями горных чиновников, с их домашним бытом, правами, обычаями, словом, со всем тем, из чего слагается повседневная жизнь каждого общества.

Не мог я также не приобрести некоторых сведений и о житье-бытье рабочего люда, о его зависимом положении, его правах и обязанностях.

Часть этих сведений приобреталась личными наблюдениями т общением с прислугой и низшими, подчиненными отцу, служащими. Другая же часть узнавалась из разговоров и рассказов их, когда они, не стесняясь, делились, в людских, между собою, и своими радостями, и своими печалями.

Тогда, в детстве, общественная жизнь всех слоев общества, а также и взаимные между этими слоями отношения казались обычными, и о возможности изменения этой жизни в какую-либо иную не приходило даже в голову, не только нам, детям, но и нашим родителям.

А между тем, достаточно было восьми-десяти-летнего периода, чтобы весь строй заводской жизни изменился и изменился настолько заметно, что новому поколению, выросшему при других условиях и знавшему о нем лишь по рассказам, казался чем-то архаическим, отжившим и ненормальным.

Вернувшись в завод через восемь лет из Петербурга, где все это время провел в стенах учебного заведения, я сразу заметил разницу между прежним и настоящим строем заводской жизни.

Да иначе и быть не могло.

Увезли меня в начале пятидесятых годов, когда об освобождении крестьян от крепостной зависимости еще не было и помина, а вернулся домой в начале шестидесятых, когда оно стало уже фактом свершившимся.

И вот, после этого, одного из важнейших, в истории Российского государства, события, условия заводской жизни на Урале, почти неизменно сохранявшиеся в течение нескольких десятков лет, стали постепенно и незаметно все более и более видоизменяться и делаться иными, очень мало похожими на прежние.

Полагая, со своей стороны, что ознакомление с горнозаводским бытом доброго старого времени будет небезынтересно для читателей, я взял на себя труд печатно поделиться с ними моими личными воспоминаниями и рассказами старожилов, относящимися исключительно к служебной и общественной жизни на казенных заводах Урала, в крепостное время.

I

Горное ведомство, до конца шестидесятых годов, состояло под непосредственным управлением министра финансов, как главноуправляющего корпусом горных инженеров. Он управлял этим ведомством через посредство высших, горных учреждений, а именно: штаба корпуса горных инженеров, департамента горных и соляных дел и местных начальств.

В составе чинов горного ведомства входили горные инженеры и классные чиновники. Первые заведовали преимущественно распорядительною и искуственною частями, а последние — письмоводством, хозяйственной, счетной и другими частями.

Управлению горного ведомства подлежали все казенные и частные заводы и промыслы, как Европейской, так и Азиатской России.

Уральские заводы и промыслы, сосредоточенные в Пермской, Вятской, Оренбургской, Уфимской и Казанской губерниях, подчинялись отдельному, местному начальству.

Все уральские казенные заводы делились на шесть горных округов, состоявших, каждый, из нескольких заводов и заводских селений.

Каждый завод представлял собой более или менее значительный город, или городок, с устроенными в нем фабриками, и был наделен особой дачей, состоящей из местных, пашенных, сенокосных и рудничиных площадей. (?)

К каждому заводу, на крепостном праве, было приписано известное число рабочих людей, часть которых проживала в заводе, а другая часть — в небольших селениях, разбросанных там и сям в разных местах заводской дачи. Помимо рабочих людей, в заводах проживали еще нижние чины линейных батальонов, исполнявших обязанности горной стражи.

Количество народонаселения в горных городах, заводах и заводских селениях, смотря по степени их значительности, составляло от нескольких сот до двадцати пяти тысяч и более душ обоего пола.

Контингент собственно заводского населения состоял из нижних чинов, мастеровых и работников; им присвоялись права военнослужащих, а поэтому они сравнивались: первые — с унтер-офицерами, а последние — с рядовыми военной службы.

Нижние чины занимали должности писарей, чертежников, уставщиков, межевщиков, пробирщиков, мастеров, фельдшеров и лекарских и аптекарских учеников. Сообразно с степенью образования и исполняемыми ими обязанностями, они носили звание урядников 1, 2 и 3 статьи и получали жалованье, положенное штатами. Кроме того, получавшим менее ста рублей в год выдавался еще провиант: холостым — по два, а женатым — по четыре пуда в месяц.

Уставщики, мастера, межевщики и пробирщики, пока числились в этих званиях, освобождались от телесного наказания. Званий же своих они могли лишиться только по суду.

Нижние чины и мастеровые, совершившие уголовное преступление, судились военным судом и были освобождены от рекрутского набора и от всех других государственных податей и повинностей.

Мастеровые, кроме рабочей платы, получали еще провиант: холостые — по два и женатые — по четыре пуда в месяц. Семейным же, кроме того, выдавалось еще по одному пуду на каждого малолетка мужского и женского пола; причем на последнего только до восемнадцатилетнего возраста.

Малолетками мужского пола считались дети до 15 лет. Дети же от 15 до 18 лет назывались подростками.

Все дети, мальчики, с восьмилетнего возраста, поступали в заводские школы. По окончании школьного курса, лучшие из них, по успехам, определялись к занятиям, по письменной и другим частям, в разные заводские учреждения. Остальные же, до пятнадцатилетнего возраста, помогали родителям, в разных домашних работах, или, в случае надобности, употреблялись в легкие заводские работы, исключительно денные и продолжавшиеся не более восьми часов в сутки.

Во все время пребывания в школе, малолеткам производилось жалованье, по 15-ти копеек в месяц. С поступлением же в заводские работы, жалованье это увеличивалось до 22-х копеек. Кроме того, им выдавался также провиант: малолеткам — по полтора, а подросткам — по два пуда в месяц.

С восемнадцатилетнего возраста подростки перечислялись в разряд полных работников.

Каждый их горнозаводских рабочих, пожелавший заняться в заводе, или на стороне, каким-либо своим делом, ремеслом или торговлей, имел право нанять вместо себя, за свой счет, годного работника из мещан, крестьян, или иноверцев.

Все нижние чины и мастеровые пользовались медицинской помощью и призрением преимущественно за счет завода.

Больные лечились на дому и в госпитале. В последний обыкновенно поступали в случаях более или менее серьезных заболеваний. Во время пребывания в госпитале, они получали половинное жалованье; другая же половина и провиант, лично ими следующий, удерживался с них за лечение.

Престарелые, беспомощные и увечные содержались в богадельнях. Если, по недостатку мест, некоторые из них не могли быть приняты, то таковым, хотя бы они получали пенсии, выдавался еще провиант, в размере, положенном штатами.

Собственно мастеровыми назывались работавшие в заводских мастерских и фабриках.

Они делились на три статьи и, сообразно с этим, а также и местными условиями получали следующую рабочую плату: мастеровые 1-ой статьи от 6 до 7, второй — от 4 до 6 и третьей — от 3 до 5 копеек в день.

Заводские мастера, также делившиеся на три статьи, получали ежегодные окладные жалованья: Первой статьи — 72, второй — 54 и третьей — 36 рублей.

Куренным же мастерам, наблюдавшим за вырубкой дров и выжегом угля, полагалось еще по 10 рублей в год, каждому, на разъезды.

Нижним чинам и мастеровым, за тридцатипятилетнюю службу, выдавалась пенсия. Выдавали ее также и ранее этого срока, если увольнение в отставку последовало вследствие болезни или полученных ими, при исполнении заводских работ, более или менее серьезных увечий.

В сенокосное время, на один месяц, все мастеровые освобождались от работы. Но чтобы не остановить необходимых заводских действий, они увольнялись не одновременно, а поочередно, сперва одна половина их, а потом другая.

Для исполнения всевозможных, так сказать вспомогательных работ, вне завода, употреблялись непременные, или урочные работники. Урочными они назывались потому, что обязаны были исполнить, в течение года, известную часть работы, или урок. Размеры урока определялись сообразно с местными обстоятельствами, временем года, состоянием людей и свойством работы.

Урочные работники подразделялись на две категории: конных и пеших. Как те, так и другие делились, в свою очередь, на десятки и сотни.[1] Каждый десяток имел своего десятника, а каждая сотня — сотника.

Все же общество урочных работников, проживавшее в разных, принадлежащих заводу, селениях, имело особых старшин, по одному для конных и пеших.

Старшины, сотники и десятники избирались ежегодно самими работниками и утверждались: первые — начальником округа, а последние — управителями.

Старшины освобождались от всех казенных работ. Работы за сотников исполняло общество, а десятники отрабатывали свои уроки наравне с прочими работниками.

Эти выборные, должностные лица обязаны были наблюдать за успешным исполнением работ: старшина — своего общества, сотники — своих сотен и десятники — десятков. В случае неисполнения работниками какой-либо работы в обществе, сотне, или десятке, работы эти исполнялись или всем обществом, или сотнями и десятками.

На обязанности урочных работников лежало: конных — доставка в завод, с места заготовки, дров, угля, руд, флюсов и вообще всех строительных и других, необходимых для действия заводских фабрик, ремонта и содержания казенных зданий и прочих заводских потребностей, припасов и материалов, а также перевозка металлов и изделий из завода к его пристани, откуда, уже сплавом в барках, доставлялись они к местам их сбыта; пеших — вырубка дров, выжег угля, добыча руда и флюсов и т. п.

Как конные, так и пешие работники получали штатное жалованье, первые по 4, а последние от 3 до 4 копеек в день и по два пуда в месяц провианта.

Каждый конный работник обязан был иметь две лошади, на содержание которых, а равно и на ремонт сбруи и рабочих экипажей, получал особые, добавочные, фуражные и ремонтные деньги: первые — по 10-ти, а последние — по 6-ти копеек в день, на каждую лошадь. Из денегэтих одна треть выдавалась ему, по третям года, на руки, а остальные две трети, составляя его собственность, оставлялись при заводской кассе до тех пор, пока не составлялась из них сумма, необходимая на покупку двух лошадей[2], для замещения отслуживших срок и сделавшихся негодными для работы. Коль скоро такая сумма была скоплена, работнику выдавались на руки уже все, причитающиеся на его долю, ремонтные деньги.

В таких же случаях, когда лошадь делалась негодной прежде, чем скоплялось у работника достаточная для покупки новой лошади сумма, ему выдавались деньги заимообразно, из общей, ремонтной суммы.

Кроме того, каждому работнику отводились покосы. В случае неудовлетворительного урожая трав, надостающая часть сена закупалась заводоуправлением, а произведенный на это расход становился на работников долгом, который погашался незначительными вычетами из причитающегося им денежного довольствия.

Покупка лошадей, взамен убылых, производилась, в известные сроки, большими партиями, на разных, ближайших к заводу, конных ярмарках. Это поручалось обыкновенно или лесничему, или сведущему по конной части чиновнику, с прикомандированием к ним опытных мастеров или работников.

Каждый конный работник, по личному желанию и с согласия начальства, имел право или перечислиться в пешие, или перейти в заводские работы. Но, переходя в другую категорию рабочих людей, конный работник обязан был предварительно сдать двух лошадей, с упряжью и экипажами, своему заместителю, к которому переходила также и его ремонтная сумма. В случае же желания удержать лошадей за собой, он обязан был внести в заводскую кассу их стоимость.

Из всего вышесказанного видно, насколько заботливо и целесообразно было организовано устройство рабочего населения казенного завода.

Если среди мастеровых выделялось несравненно менее, чем ныне, людей зажиточных, богатеев, зато и беднота, а тем более нищенство, проявлялись между ними, как весьма редкие исключения.

Все они жили более или менее домовито, хозяйственно. Домики у большинства были приличные, о двух избах, черной и чистой, а у иных еще и с горницей. При каждом домике имелись огороды, доставлявшие, на круглый год, необходимые для семьи овощи. Не ощущалось недостатка и в скотинке. В конюшне и стойке каждого домохозяина можно было увидеть и лошадку, и коровушку, и прочую, мелкую скотину, а по дворам и около домов копошилась всевозможная, домашняя птица. Многие имели даже самовары, но пили чай большею частью только по праздникам; а щи с говядиной и вообще мясную пищу употребляло большинство почти ежедневно. Мужчины и женщины одевались чисто, опрятно, а в праздничные дни даже нарядно и франтовато.

Словом, можно сказать без преувеличения, что рабочий люд на казенных заводах Урала был, по возможности, достаточно обеспечен в материальном отношении и на судьбу свою не даловался.

II

Кроме рабочих, заводы имели еще горную, лесную и полицесйскую стражу.

Горная стража состояла из откомандированных в распоряжение главного начальника Уральских заводов трех линейных батальонов, составлявших части отдельных корпусов, Оренбургского и Сибирского. Она была респределена по заводам частями, т. е.ротами, полуротами и четверть-ротами, смотря по тому, где и сколько нижних воинских чинов, по местныи условиям, было необходимо.

Жалованье и провиант, по военному положению, горная стража получала от заводов.

Обязанности нижних военных чинов заключались: в охранении денежных кладовых и магазинов; в содержании караулов при заводских управлениях, в препровождении и охранении тренспортов с золотом, денежными суммами и металлами; в содействии, в экстренных случаях, заводской полиции к охранению казенного интереса и сохранению порядка и безопасности и, наконец, в исполнении экзекуций.

Во всех этих случаях, батальонные и ротные командиры, а также состоявшие при батальонах штаб- и обер-офицеры и нижние чины обязаны были исполнять все законные требования горного начальства и отдавать ему полный отчет.

В царские дни, горная стража, с ротным командиром во главе, в полной, парадной форме, выстраивалась на площади, напротив церкви, и ожидала выхода из нее, после молебна, горного начальника.

К этому времени собирались обыкновенно, около церкви, изрядная толпа разного заводского люда, особенно женщин и ребятишек, которых очень занимал этот, как они его называли, военный парад. А между тем, весь парад заключался только в том, что, по выходе из церкви горного начальника, рота брала на караул, ротный командир подавал рапорт, а начальник, приняв его, поздоровавшись с ротой и обойдя фронт, отдавал приказание вести ее обратно, в казармы.

Офицер командовал: «На плечо! Налево кругом! Вольным шагом марш!», и солдаты стройными рядами проходили мимо начальства и глазеющей на них публики.

Вообще служба солдат на заводах была не особенно тяжела и обременительна; им, кажется, как и заводским работникам, жилось недурно.

Самая тяжелая и неприятная для низ обязанность заключалась в исполнении экзекуций.

Один раз в жизни, когда мне было не более семи лет, я был свидетелем одной из таких экзекуций.

Дети вообще очень впечатлительны, и процесс экзекуции произвел на меня такое тяжелое и сильное впечатление, что вся эта ужасная картина, со всеми ее деталями, до сих пор отчетливо и ясно сохранилась в моей памяти.

Узнав, что в такой-то день и час, на нижней, заводской площади, будут наказывать палками, или прогонять сквозь строй, одного мастерового, совершившего какое-то тяжкое преступление, я, без спроса и тайком, пробрался туда и замешался в толпу зрителей.

Там я застал следующую картину: на некотором расстоянии друг от друга, в два ряда, стояла рота солдат, вооруженных, вместо ружей, тонкими и гибкими, деревянными тростями. Около них прохаживался офицер, и тут же, недалеко, находился барабанщик. А всю эту военную команду окружали толпы заводского люда.

Вскоре по моем прибытии, в сопровождении обычного конвоя, появился на сцену преступник, которого освободили от кандалов и вообще приготовили к экзекуции.

Вот офицер махнул рукой, раздался звук барабана, и к началу ряда подвели преступника. Спина его была оголена, а руки привязаны к прикладу ружья, дуло которого держал солдатик.

Офицер крикнул «Начинай!». Солдат двинулся вперед и медленно, под звуки барабанного боя, повел за собой, между рядами, преступника. Солдаты взмахнули тростями, и удары их, справа и слева, посыпались на его спину.

Справа слышались только резкий визг прутьев, да заунылая, неприятная дробь барабана. Но вот стали раздаваться стоны и вопли наказуемого; чем дальше шел он, тем сильнее и пронзительнее они становились. Спина его, покрываясь рядом рубцов, делалась все краснее и краснее; кровь проступила всюду и струилась по голому телу; местами оно было так сильно рассечено ударами прутьев, что клочьями отделялось от спины и свешивалось наружу. Чем долее продолжалась экзекуция, тем угрюмее и мрачнее становились выражения солдатских лиц. Толпы зрителей стояли безмолвно. Какое-то гнетущее чувство жалости, страха и недоумения подмечалось на лицах зрителей. Почти у всех женщин проступили на глазах невольные слезы, а из взволнованных грудей большинства вырывались тяжелые вздохи, оханья и даже громкие всхлипывания.

Между тем преступника продолжали водить, между солдатскими рядами, до тех пор, пока не было дано ему назначенного судом числа ударов.

Это число, начиная от сотни, доходило до ужасной цифры — пятисот, тысячи и даже более.

Нередко случалось, что преступник лишался сознания, не перенося и половины определенного ему числа ударов. Тогда его отправляли в госпиталь, залечивали раны и, по излечении, снова подвергали экзекуции.

Ужасная, мрачная картина! И радуется современное человечество, что подобные жестокие наказания уже отжили свое время и отошли в область преданий.

Лесная стража формировалась из заводских мастеровых и работников. Она состояла из конных и пеших лесовщиков.

Обязанности ее заключались как в охранении лесов от самовольных порубок и пожаров, так и в наблюдении за правильной, в отведенных для того местах, рубкой дров и лесных материалов. Кроме того, они, поочереди, отбывали еще, при местных лесничих, ежедневные дежурства, во время которых исполняли различные касающиеся служебных дел поручения.

Само собой, что они, между прочим, а пожалуй и чаще всего, отбывали немалое число и частных, домашних работ своего начальника.

Каждый конный и пеший лесовщик имел, для наблюдения, известный участок лесной дачи.

Число всех лесовщиков определялось штатами.

Для отличия от других должностных лиц рабочего сословия, им присвоялись особые металлические значки, или бляхи, нашивавшиеся на груди их кафтанов или вообще верхнего платья.

Конные лесовщики получали в год 12, а пешие 6 рублей жалованья и, кроме того, первые — 39, а последние — 7 рублей на обмундировку и вооружение.

Пожары в лесных дачах бывают двух родов: лесные и напольные.

Первыми называются, когда горит самый лес; они случаются в течение всего летнего времени. Последними же — такие, когда пламя, обхватив сухую траву, ветви и хворост, оставшиеся от вырубленных деревьев, огненной волной несется по полянам, по направлению ветра. Напольные же пожары бывают исключительно во время жаркой весны, когда новая, молодая трава еще только что начинает пробиваться из почвы.

Как те, так и другие являются следствием неосторожного обращения с огнем. Особенно способствуют возникновению пожаров бродяги и беглые. Скрываясь от полиции в заводских лесах, они по ночам зажигают всегда большие костры и по уходе с места ночлега оставляют их обыкновенно или вовсе незатушенными, или затушенными недостаточно тщательно.

Небольшие пожары, замеченные в самом начале их, тушились обыкновенно лесною стражей, при помощи нескольких находившихся поблизости рабочих людей. Но коль скоро пожар усиливался, то для борьбы с ним вызывались из ближайших селений работники в тем большем количестве, чем большие размеры принимал пожар.

Для прекращения напольных пожаров спешили выкапывать более или менее широкие канавы, перпендикулярно направлению ветра. Пламя, дойдя до этих канав и не встречая далее материала для своего питания, вскоре же потухало.

Но не так легко было справиться с пожарами лесными. Тут могли помочь или естественные, среди леса, оголенные площади (поляны), или более или менее широкие просеки, спешно, во время пожара, прорубаемые работниками. Поэтому для тушения больших лесных пожаров требовалось всегда большее число рабочего люда. Как городские пожарные команды, забираясь, с опасностью для своей жизни, на крыши горящих зданий в поте лица и до крайнего истощения физических сил трудятся над отстаиванием их от огня, так, с не меньшею опасностью и с не меньшей затратой сил, трудятся и заводские рабочие при тушении пожаров.

Я слышал от одного заводского лесничего, лично всегда, во всех серьезных случаях руководившего тушением лесного пожара, как он однажды едва не сделался его жертвою.

Картина этого достопамятного для него пожара была, поистине, эффектна и грандиозна. Пламя бушевало на пространстве нескольких верст. День был ветреный. Громадные, хвойные деревья, объятые огнем, издавали какой-то особый гул и треск и быстро превращались в сплошные огненные стены. Горящие ветви и сучья, оторвавшись от своих стволов, носились в воздухе и, падая дальше, в лесную чащу, зажигали все большее и большее количество леса.

Сотни людей энергично боролись с огнем, но последний туго и медленно поддавался их дружным усилиям.

Появляясь то тут, то там, верхом на привычной к пожарам лошади, лесничий отдавал соответствующие обстоятельствам распоряжения и руководил работами по тушению.

Увлеченный своей обязанностью, он не видел и не замечал, что положение его с каждой минутой становилось все опаснее и грозило весьма серьезными последствиями. Действительно, пламя разрасталось и стало окружать то место, где находился он с частью рабочей команды.

К счастью, это не укрылось от зорких глаз опытного лесовщика, который не без труда пробрался к лесничему.

- Ваше высокоблагородие, спасайтесь! Огонь обходит кругом! - подъехав к нему, крикнул лесовщик.

Лесничий оглянулся и замер от ужаса: он стоял в центре огненного моря. Кругом и пламя, и дым, и треск, и гул стояли невообразимые.

Приказав рабочим мигом убираться с этого опасного места, он пришпорил лошадь и пустил ее по направлению ветра.

- Не туда, не туда, ваше высокоблагородие! - крикнул лесовщик, - Там не проехать. А, вот сюда, здесь недалеко лесная тропа, да и лес пореже.

И, стегнув лошадь, лесовщик понесся вперед, указывая дорогу. Лесничий последовал за ним.

Оеоло сотни сажен пришлось им мчаться между пылавшими деревьями, пока удалось достигнуть тропы. Но и тут еще не избежали они опасности. Хотя хвойный лес, между которым пролегала тропа, перемежался лиственными и был значительно реже и мельче, но тем не менее горел уже почти сплошь, и казалось, не виделось конца этой лежащей перед всадниками огненной аллеи.

Низко нагнув головы для предохранения лица от сыпавшихся на них искр, и едва не задыхаясь от густого и едкого дыма, марш-маршем неслись они по тропе, пока не выбрались, наконец, на безопасное место.

Недешево обошелся лесничему этот пожар. Не говоря уже про сожженное, во многих местах, платье, он получил настолько сильные ожоги лица, шеи и рук, что несколько недель должен был лежать в постели.

Не менее пострадал и его спутник — лесовщик. Из рабочих тоже оказалось изрядное число пострадавших от огня и даже более или менее изувеченных.

Для исполнения разных полицейских обязанностей при заводах из мастеровых формировался определенный, для каждого круга, штатами, контингент конных и пеших стражников.

Первые носили казачью форму и обмундировку и назывались казаками.

Последние же именовались десятниками и будочниками.

Казаки получали в год по 10 рублей жалованья и по 28 рублей 60 коп. на обмундировку и содержание лошади.

Десятникам выдавалось одно только жалованье, по 7р. 50 к.в год каждому.

Как тем, так и другим полагался, кроме того, провиант в размере, установленном штатами, а именно: женатым — по 4, а холостым — по 2 пуда в месяц.

III

Главное управление Уральскими заводами сосредоточено в городе Екатеринбурге, который таким образом представляет собой одновременно и горный и уездный город.

Лет тридцать тому назад он считался лучше, красивее и больше Перми, о чем и значилось даже и в прежних учебниках географии. Но в настоящее время он уже несколько уступает своему губернскому городу, превосходя последний лишь количеством народонаселения.

По последней народной переписи, в Екатеринбурге значится 55,5, а в Перми — 45,5 тысяч душ обоего пола.

Проведение Уральской железной дороги быстро и благотворно повлиявшее на всестороннее развитие и улучшение губернского города, очень мало отразилось на его уездном сопернике.

Кроме главного, в Екатеринбурге находилось и местное управление Екатеринбургским округом.

Главное горное управление состояло из главного начальника и горного правления.

Главный начальник, непосредственно подчиненный министру, представлял собой главного хозяина заводов, директора горного правления и командира и инспектора горной стражи.

В отношении военно-судных и следственных дел по линейным батальонам ему присвоялись права начальника дивизии. А как командир и инспектор батальонов он починялся командиру отдельного, Оренбургского корпуса.

Следующую ступень административной, служебной лестницы главного горного управления занимал берг-инспектор, считавшийся помощником главного начальника.

При главном начальнике имелась особая канцелярия, с делопроизводителем и другими необходимыми служащими.

Главным городом или, как и по сейчас называют его, столицей Урала был Екатеринбург. В прежнее крепостное время он считался очень боагтым городом. Благодаря золотопромышленникам, крупнейшие из которых проживали в нем постоянно, он украсился многими видными частными домиками и дачами.

Благодаря этому же обстоятельству, и общественная жизнь его текла широко, шумно и весело.

Остальные горные городки, или центральные заводы горных округов, мало чем отличались друг от друга и от большинства порядочных, второстепенных, уездных городов. Одни были побольше и покрасивее, а другие — поменьше и похуже.

Также разнились они и по числу народонаселения, которое составляло от 10 до 15 тысяч и даже более душ обоего пола.

Состав общества в каждом горном городе был почти одинаков и состоял из следующих лиц: горного начальника, его помощника, управителя, механика, одного или двух городских смотрителей и нескольких практикантов.

Это все были горные инженеры.

За ними следовали горные чиновники, а именно: второй член и секретарь главной конторы, чиновник разных поручений, архитектор, полицмейстер, горный исправник; аудитор, смотритель окружного училища и смотрители магазинов, провиантского, припасного и металлического. Последние три хотя и низшие, сравнительно, но выгодные, в материальном отношении, заводские должности замещались, в прежнее время, преимущественно лицами, учившимися в Горном корпусе, но не кончившими там курса и выпущенными из него без чина, или же с чинами XIV-го и XII-го класса.

Далее шли старший и младший лекари, аптекарь, старший и младший лесничие, старший и младший артиллерийские приемщики, батальонный[3] и ротный командиры, и положенное при них число офицеров.

Для наблюдения за изготовлением артиллерийских снарядов и для приема их, от заводоуправлений, было откомандировано несколько артиллерийских офицеров, на те из Уральских заводов, где они изготовлялись.

Все эти офицеры, называвшиеся старшими и младшими приемщиками, починялись своему, местному начальнику — главному приемщику, имевшему резиденцию в Екатеринбурге.

Что же касается до военных офицеров, то они имелись только в тех горных городах, где были расквартированы целые роты... В остальных же, где стояли половина или четверть роты, находилось по одному только офицеру, считавшемуся командиром этих частей.

Кроме того, в каждом центральном заводе проживал еще доверенный откупа, который, по своему положению и довольно крупному окладу содержания играл не последнюю роль в заводской общественной жизни.

Все перечисленные выше лица с их семействами составляли, так сказать, высший круг общества, к которому принадлежали также и священники.

Отдельные маленькие заводы имели вид небольшого уездного городка, или более или менее значительного села, с населением, не превышавшим трех-четырех тысяч.

Очень небольшое общество их состояло из управителя, смотрителя, младшего лекаря, лесничего и одного или двух священников. В заводах, изготовлявших артиллерийские снаряды, кроме того, проживал еще артиллерийский приемщик.

Только в Миасском и Березовском заводах, да на Турьинских медных рудниках общество было несколько больше, ибо, к перечисленным должностным лицам там прибавлялись еще.6 помощник управителя, несколько горных смотрителей, из инженеров и чиновников, горный исправник, секретарь и полицмейстер.

К среднему кругу общества принадлежали все остальные мелкие чиновники и урядники первой статьи[4], занимавшие штатные и более видные должности в главной и заводской конторах и других местных учреждениях.

Эти личности никогда не переступали границы высшего круга и появлялись в домах последних исключительно лишь по делам службы, для личных докладов своему непосредственному начальнику, или за получением от него каких-либо распоряжений.

Смотря по занимаемой ими должности, они принимались последним или в передней, или в кабинете; деловой разговор вели, стоя на почтительном расстоянии от начальника, а если более заслуженному из них и предлагалось садиться, то садился он как-то неловко, робко и при этом на самый кончик стула.

Вообще горные инженеры и высшие чиновники держали себя с низшими должностными лицами несколько свысока, но не резко и грубо, а скорее степенно и благодушно.

В разговоре всех вообще начальствующих лиц со своими подчиненными звучал всегда какой-то особенный покровительственно-начальнический тон, причем первые, обращаясь к последним, хотя бы даже имевшим классные чины, говорили им обыкновенно «ты».

Впрочем, такое обращение, в доброе старое время, начальников с подчиненными было обычно, не только в горном, но и во всех других ведомствах, и нисколько не шокировало и не унижало последних. Вся суть заключалась не в местоимении ты и вы, а в самом тоне, которым произносились эти местоимения.

Иное, грубое ты, сказанное ласково и приветливо, куда как приятнее звучало в ушах подчиненного, чем вежливое вы, произнесенное с иронией, сарказмом или явным презрением.

IV

Высокий пост главного начальника горных заводов хребта Уральского[5] в течение четверти века, с начала 30-х и до конца 50-х годов, занимал генерал от артиллерии Владимир Андреевич Глинка.

Власть его была, можно сказать, почти независима и чрезвычайно обширна.

Назначения, награды, увольнения, административные взыскания, предание суду, словом, вся служебная участь всех чинов главного и местного управлений Уральских заводов зависела от усмотрения и воли главного начальника.

Он ежегодно обязан был объезжать заводы, как для наблюдения за их состоянием и успешным выполнением работ, так и для разъяснения на месте всевозможных недоразумений и затруднений.

Приезд Глинки в заводской округ представлял для последнего ненормальное событие и ожидался каждый раз со страхом и трепетом всеми служащими, за исключением разве что только горных начальников, которые, сравнительно с прочими должностными лицами, считались более, или менее самостоятельными и прочно поставленными в своем округе.

Встреча Владимиру Андреевичу устраивалась всегда самая торжественная.

Уже за несколько недель до его приезда все казенные здания тщательно ремонтировались, заводские площади очищались от сора и хлама, внутри фабрик водворялись чистота и порядок; словом, всюду, куда только мог заглянуть глаз его превосходительства, красилось, белилось, мылось и принимало какой-то особый чисто праздничный вид.

Хотя, строго говоря, эти объезды или обозрения заводов должны были представлять собой нечто вроде внезапных ревизий и совершаться без предупреждения местного начальства о времени прибытия в округ главного начальника, - но в канцлярии последнего были свои, знакомые люди и каждый раз заблаговременно извещали горных начальников о предположенном выезде главы Урала из Екатеринбурга, с приложением подробного и точного маршрута.

За несуществованием в прежнее время телеграфных сообщений, горные начальники дня за два-за три до приезда Глинки, выставляли нарочных, которые, начиная с крайнего пункта границы округа и вплоть до его центрального завода, представляли собой передаточную, с 8-10-ти верстными перерывами цепь.

Едва поезд главного начальника показывался у границы округа, где ожидали его выехавшие ему навстречу старший лесничий и горный исправник, как первый нарочный мчался уже во весь дух до места расположения следующего нарочного, который, выслушав известие, летел, в свою очередь, далее.

Таким образов весть о приезде главного начальника в центральный завод округа опережала его по крайней мере на час или полтора, несмотря на то, что его превосходительство, благодаря выставленным подставам и лихим ямщикам, ехал чрезвычайно быстро, по тщательно исправленной заблаговременно дороге, делая в час верст 18-20 и даже более.

С самого утра в день ожидаемого приезда начальства, все заводские служащие находились на заметной ажитации.

Полицмейстер, на паре с пристяжкой, сопровождаемый двумя верховыми казаками, рыскал по улицам, зорко высматривая малейшую неисправность и с чрезмерным усердием всюду проявляя свою распорядительность.

Заводские надзиратели и старшие мастера суетились, в свою очередь, в фабриках и мастерских, где приходила уже к концу генеральная чистка внутри зданий и на площадях, производившаяся там и сям группами маляров, плотников и рабочих.

Мальчики и девочки заводских училищ и школ со своими наставниками толпились уже в просторных оградах учебных заведений.

Даже больные в госпитале и богадельщики в богадельнях казались возбужденными и озабоченными.

Не один раз заезжал в заводские фабрики управитель, торопя подчиненных скорейшим окончанием приведения в надлежащий порядок зданий и площадей и лично следя за точным исполнением всех отданных им на сей предмет распоряжений. Из фабрик спешил он в контору, где заготовлялся почетный рапорт, а из конторы к горному начальнику, с донесением о всем том, что им сделано по своей части.

Все горные инженеры в полной парадной форме в однобортных, с фалдами, мундирах, с серебряным шитьем по бархатным, с синими выпушками, воротнику и обшлагам, с такими же эполетами и шарфом, с двумя длинными кистями, при шпаге на левом боку и в трех-угольных шляпах с султанами; лесничие в таких же мундирах, с серебряным, по зеленым, суконным воротнику и обшлагам, шитьем, в довольно высоких, лаковых, с серебряною арматурою, киверах; артиллерийские приемщики и офицеры местной воинской команды в современных формах; горные чиновники в синих, с высокими, черными бархатными воротниками, с золотым шитьем, мундирах и в трех-угольных, без султанов, шляпах; все эти лица, то пешком, то в экипажах, проходили и проезжали по главным заводским улицам.

Одни из них направлялись к фабрикам, другие — к конторам и прочим учреждениям, третьи — к дому горного начальника.

Менее же занятые служебными обязанностями заезжали на часок к знакомым потолковать о приезде начальства, пропустить за компанию рюмку-другую водки и подкрепить свои силы приготовленной на скорую руку, хозяйкой, простой, но сытной закуской.

Словом, в такие дни в центральном заводе царило всегда необыкновенное оживление и движение, невольно заражавшее и остальных его обитателей.

Мелкие служащие, мастеровые, их жены, дочери и вся заводская детвора тоже повысыпала из своих домов и заполняла те улицы, по которым должен был проследовать поезд высокого гостя.

На границе дачи округа встречали его старший лесничий и горный исправник с конными лесовщиками и казаками, а при въезде в завод, у существовавших в то время застав, - полицмейстер с сопровождавшими его двумя полицейскими стражниками.

Приняв от последнего почетный рапорт, Глинка мчался далее по заводским улицам, где его приветствовали толпы по-праздничному разодетого рабочего люда, и останавливался, наконец, у дома горного начальника, который ожидал его на парадном крыльце, и также с почетным рапортом.

Молодцевато, слегка поддерживаемый адъютантом, выходил из дормеза Владимир Андреевич и принимал рапорт от начальника округа. Затем, поздоровавшись с последним, в сопровождении его и прочей свиты, бодро и высоко неся голову, входил в зал, где предоставлялись ему остальные горные военные и гражданские чины местного управления.

Далее следовали, одно за другим, завтрак, обозрение заводских фабрик и учреждений, парадный обед, вечерний чай и ужины.

А на другой день, не менее торжественно, т. е.в полных же парадных формах, весь служащий персонал провожал главного начальника и расставался с ним до следующего его приезда.

Лично известный императору Николаю I-му и имевший в Петербурге значительные связи, Владимир Андреевич Глинка пользовался большими полномочиями и громадной властью.

Такие полномочия и власть были как бельмо на глазу крайне неприятны современному Глинке, пермскому губернатору Огареву, считавшему себя единственным властелином всей губернии.

Немудрено, что оба эти начальника, будучи одинаково властолюбивы, как два медведя в одной берлоге, плохо уживались между собой и ревностно, где только можно, отстаивали прерогативы своей власти. Подобные отношения порождали между ними нередкие недоразумения и столкновения по делам службы.

Этим антагонизмом начальников края частенько пользовались приближенные к ним лица и, при случае, науськивали друг на друга.

Так, между прочим, кто-то из губернских чиновников, в присутствии Огарева, намеренно преувеличил власть Глинки и влияние его на Урале.

Огарев вспыхнул и возразил: - Да, да, конечно, и у него есть власть, но меньше, гораздо меньше, мой милый. Он — начальник только хребта, а я — всей шкуры.

Это удачное выражение долго ходило по всему Уралу и, разумеется, было своевременно сообщено и Владимиру Андреевичу.

Последний в долгу не остался и находчиво отпарировал его, в свою очередь, следующим изречением:

- Зато хребет-то здоровый, по пяти губерниям растянулся.

Антагонизмом этих двух начальников пользовались нередко разные мелкие чиновники.

Выгнанные со службы Глинкой спешили в Пермь, к Огареву, с жалобой на причиненную будто бы обиду и несправедливость и с почтительнейшей просьбой не допустить погибели безвинно пострадавшего.

Точно так же поступали и терявшие места у Огарева, прибегая к заступничеству Глинки.

И подобные просьбы большей частью уважались враждующими между собой начальниками, и часто негодные и плутоватые чиновники получали приличные и выгодные должности.

В данном случае старинная поговорка «паны дерутся — у хлопцев чубы трещат» не всегда оправдывалась. Напротив, иные хлопцы благодаря этому бывали не по заслугам взысканы и облагодетельствованы.

В заключение настоящей главы скажу несколько слов о современнике и сопернике Владимира Андреевича, тайном советнике Илье Ивановиче Огареве, который по своему характеру во многом походил на Глинку.

Илья Иванович пятнадцать лет управлял Пермской губернией и оставил по себе долгую и светлую память.

Он всеми мерами способствовал соединению общества, в котором держал себя просто и приветливо; принимал участие во всех его развлечениях и удовольствиях; никогда не отказывался быть крестным или посаженным отцом у детей своих чиновников; заезжал к ним иногда запросто и не отказывался от предложенных хозяйкой чашки кофе или стакана чая.

Человек одинокий, он очень любил детей и доставлял им немало развлечений, устраивая у себя для них танцевальные и костюмированные вечера и гуляния с разными играми, в большом саду при губернаторском доме.

Будучи попечителем частного пансиона благородных девиц, Огарев часто посещал это заведение. Он знал всех его воспитанниц и помогал тем из них, которые, по недостатку средств родителей, были не в состоянии удовлетворять некоторые из своих нужд и потребностей.

Не говоря уже о конфектах, которые он посылал или лично привозил пансионеркам, беднейшим из них он делал, на свой счет, к танцевальным или костюмированным вечерам, нарядные туалеты и костюмы. На его же счет постоянно воспитывалось в пансионе несколько недостаточных девочек, которых он снабжал необходимыми учебными пособиями, а иным доставлял даже и платье и обувь.

Все это я сообщаю об Огареве не по рассказам других, а как очевидец, ибо в конце 40-х годов мне, девятилетнему мальчику, удалось пожить в Перми более полугода, у одного из учителей гимназии, подготовлявшего меня к поступлению в это заведение. Маленький сынишка этого учителя был крестником Ильи Ивановича, который поэтому изредка заезжал к нему и имел возможность лично познакомиться с губернатором.

Благодаря этому обстоятельству, я также изредка принимал участие в устраиваемых им танцевальных вечерах и прочих детских забавах и развлечениях.

За все это, за его приветливость, доброту и внимание ко положению своих подчиненных, Огарев пользовался любовью и симпатией всей губернии и широкой, в пределах ее, популярностью.

V

Владимир Андреевич Глинка был человек общественный, а потому старался соединить общество и заботился о том, чтобы оно в часы досуга так или иначе развлекалось и не скучало.

Раза два в году он задавал екатеринбургскому обществу у себя на дому великолепные балы, на которые со всех заводов съезжались горные инженеры, преимущественно молодежь. В этих случаях им давались обыкновенно какие-либо казенные командировки.

На балах Глинка был всегда крайне радушным и любезным хохяином; занимал светским разговором дам и девиц, особенно хорошеньких, и открывал с одною из них бал, выступая молодцовато, во главе полонеза.

Но, принимая у себя, и сам не отказывался от приглашений, охотно посещая устраиваемые разными лицами вечера, балы и обеды.

Последние он даже очень любил, ибо был большим гастрономом и охотником покушать, но покушать не простые, заурядные, а изысканные и вкусные блюда. Поэтому, когда он объезжал заводы, каждый начальник и управитель первым делом озабочивались насчет обеда, стараясь приготовить его, сообразно со вкусом своего принципала.

И курьезные же случаи бывали иногда благодаря этим обедам, а главным образом — неумеренному аппетиту Владимира Андреевича, который нередко испытывал после них не только тяжесть, но и легкое расстройство желудка.

Усевшись в дорожный дормез, катит он, бывало, после одного из таких сытных и вкусных обедов, в веселом и благодушном настроении духа, из какого-нибудь завода в другой, на пути лежащий, и заводит речь со своим неизменным спутником-адъютантом.

- А ведь обед-то был недурен, любезнейший? - спрашивает он между прочим.

- Очень даже, ваше превосходительство, - отвечает почтительно адъютант.

- Да, да. Видно, что Петров хороший хозяин. А кто хорошо ведет домашнее хозяйство, тот сумеет вести и заводское. Ведь все у него, кажется, было исправно?

- Точно так, ваше превосходительство.

- Надо будет дать ему к Пасхе награду. Отметь-ка, любезнейший, в записной книжке.

- Слушаюсь-с.

Адъютант вынимал из кармана книжку и вносил в нее распоряжение генерала.

А генерал, под влиянием плавно качавшегося рессорного экипажа, начинал сладко подремывать.

Но вот, от качки ли дормеза, или от неумеренной еды за обедом, Владимир Андреевич начинает ощущать в желудке что-то неладное, не то боль, не то спазмы. Он просыпается, морщится и начинает ворчать.

- Черт знает, что такое! Чем это накормил нас Петров? - не то спрашивая, не то сам с собой рассуждая, недовольным тоном говорит Глинка.

Адъютант молчит.

- Что-нибудь да было не так. Наверное, масло несвежее. А? Ты не заметил, любезнейший?

- Нет, не заметил, ваше превосходительство.

- Немудрено, ведь ты плохой гастроном. А я тогда же заметил, что в соусе специй было много... Это недаром, чтобы замаскировать несвежесть масла. Фу, черт, как больно! - хватаясь за живот, вскрикивает Владимир Андреевич.

- Не прикажете ли остановиться, ваше превосходительство?

- Нет, нет, не надо... Скоро станция. А ты, любезнейший, вычеркни-ка Петрова. Не дам ему награды... Плохой хозяин... Черт знает, чем накормил... Верно, и в заводе такие же порядки...

Адъютант опять вынимает из кармана записную книжку и зачеркивает в ней сделанное ранее распоряжение начальника.

Кроме страстишки хорошо и плотно покушать, Владимир Андреевич не лишен был и других, маленьких, общечеловеческих слабостей.

Любил он полюбезничать с дамами и барышнями, разумеется, молоденькими и хорошенькими; любил после сытного обеда или во время танцевальных и других семейных вечеров, поиграть в карты, преимущественно в бостон, и при том с постоянными своими партнерами; имел своих любимцев и нелюбимцев, из которых первые всегда и во всем преуспевали и награждались далеко не по заслугам, а последние, наоборот, как бы затирались и были частенько обходимы повышением по службе и другими наградами.

Но, впрочем, последняя слабость проявлялась очень умеренно, а в отношении нелюбимцев — даже и весьма редко. Поэтому за двадцатипятилетнее управление Глинкой Уральскими заводами можно было насчитать не более десятка служащих, которые были им недовольны и ругали его, разумеется, заглазно.

Он был доступен для каждого. Никогда не отказывался, если кто-то из чиновников и купцов обращался к нему с просьбой быть крестным отцом новорожденного, или посаженным отцом у вступающих в брак деток.

Таким образом, за четверть века крестников и крестниц Владимира Андреевича, а также лиц, которых он благословлял перед их бракосочетанием, приходилось считать чуть не сотнями.

Нередко случалось видеть Глинку благодушно восседающим на диване простенькой гостиной какого-либо маленького и скромного чиновника, который, по случаю именин крестника или крестницы Владимира Андреевича, почтительно просил его удостоить чести откушать именинного пирога.

Мало того, что Глинка никогда почти не отказывался от подобного приглашения, но являлся еще не с пустыми руками, а с каким-либо приличным и ценным подарком.

А к любимцам своим, к какому бы кругу общества они не принадлежали, он заезжал иногда и запросто, без всякого с их стороны приглашения.

Любил также Владимир Андреевич, чтобы всюду, где только можно, соблюдалась симметрия. Сохрани Бог, если в конторах или канцеляриях он увидит, что стол поставлен не по середине стены, или стоят рядом два шкафа у одной стороны последней, а остальная часть занята стульями.; сейчас же заметит и сделает распечку.

За исправное состояние заводов он милостиво изъявлял свою благодарность местному начальству. Но зато за всякую неисправность, иногда даже совершенно незначительную, кричал на подчиненных и нещадно мылил тих повинные головы.

Так, однажды, подъезжал он, сопровождаемый обычной свитой, к К-му заводу, перед въездом в который были посажены липы, огороженные на всем протяжении сквозным деревянным заборчиком.

А как, местами, заборчик этот был поломан, то, незадолго до приезда Глинки, был тщательно починен, а починенные части подкрашены под цвет старого дерева.

Это было сделано с целью не дать заметить начальству, что ремонт был произведен недавно и, разумеется, ввиду его ожидавшегося приезда.

Но или подкраска вышла не особенно удачной, и цвет новых деревянных частей довольно заметно разнился от цвета старых, или Владимир Андреевич был в дурном расположении духа, только обстоятельство это было им замечено.

- Стой! - крикнул он ямщику.

Дормез остановился.

- Старшего лесничего! - приказал Глинка.

Адъютант вышел из дормеза и подбежал к следующему за ним экипажу, в котором ехал лесничий, и передал ему приказание генерала.

Лесничий поспешно зашагал к генеральскому дормезу и, приложив руку к киверу, почтительно остановился перед главным начальником.

- Это что, любезнейший? - спросил последний, указывая рукой на липы.

- Липы, ваше превосходительство.

- Вижу, что липы. Я не о них, а о загородке. Почему она разного цвета?

- Одни части старые, постаревшие от времени, а другие, новые, подкрашены под цвет старого дерева. Поэтому...

- И скверно подкрашены, -прервал объяснение лесничего, продолжал, горячась, Глинка. - Так нельзя... Это — небрежность, упущение!

- Невозможно найти здесь, ваше превосходительство, таких маляров, которые бы сумели искусно составлять цвета, - оправдывался лесничий.

- Вздор! Все возможно, лишь бы было раденье, а не делалось кое-как, спустя рукава.

- Смею уверить, ваше превосходительство, что маляры старались, но не смогли. Надо быть художником, чтобы из смеси красок составить натуральный цвет старого дерева.

- Э-ге, любезнейший! Да ты еще рассуждать вздумал... оправдываться. Это тебе даром не пройдет. Я научу, как надо служить... Ты у меня будешь вечным штабс-капитаном... Ни шагу вперед... Слышишь! Так и знай! - все более и более горячась и возвышая голос, разносил старшего лесничего Владимир Андреевич.

Излив на главу подчиненного весь свой начальнический гнев, Глинка жестом отпустил лесничего и крикнул ямщику: пошел!

Генеральский дормез, а за ним и другие экипажи помчались далее и остановились у дома горного начальника, где произошла уже описанная нами в предыдущей главе встреча главного начальника с заводскими служащими.

Поездив и походив несколько часов, после завтрака, по заводу и обозрев все его учреждения, Владимир Андреевич, благодушный и довольный, восседал за обеденным столом, по правую руку хозяйки.

Обед был официальный. На нем присутствовали все инженеры, лесничие, артиллерийские и горные чиновники.

В начале обеда, как всегда, все вели себя тихо и молчаливо; только после второго блюда начинался разговор, преимущественно на том конце стола, где помещался почетный гость. Когда же покончили с жарким и полилось шампанское с неизбежными тостами, то разговор пошел оживленнее и уже в разных местах стола. Но громкий и звучный голос Владимира Андреевича выделялся среди других голосов, подобно тому, как большой колокол колокольни заглушает своим звоном других, маленьких колоколов.

- А бостончик, надеюсь, у нас будет? - обратился Глинка к хозяину.

- Конечно, ваше превосходительство; уже и столик готов, - отвечал последний.

- А партнеры, разумеется, прежние?

- За исключением Григория Михайловича.

Так звали старшего лесничего, которому Владимир Андреевич успел задать уже изрядную головомойку за заборчик.

- Как? Разве его нет? - оглянув сидящих за столом, спросил Глинка.

- Он отказался от обеда, известив меня, что чувствует себя не вполне здоровым.

- Вздор! Не верю. Это не нездоровье, а злится на меня за распечку. Пошлите за ним: без него я не сяду.

Горный начальник тотчас же вышел из-за стола и отправил лесничему записку с просьбой составить партию Владимиру Андреевичу.

Григорий Михайлович действительно не был болен, но, крайне возмущенный грубой распечкой главного начальника, решил не быть на обеде и не играть с ним в карты.

В ответ на пригласительную записку горного начальника он ответил отказом.

Будучи человеком крайне добрым и искренне расположенным к Григорию Михайловичу, горный начальник не удовольствовался полученным отказом последнего, а тотчас же, после обеда, поехал за ним лично и сумел убедить его не противиться желанию Глинки.

Таким образом бостончик состоялся, и все обычные партнеры занялись знакомым и приятным для них удовольствием.

Владимиру Андреевичу страшно не везло, и он проиграл довольно крупную сумму, которая почти целиком перешла в карман старшего лесничего.

Тем не менее Глинка, против обыкновения, не особенно сердился и даже шутливо заметил, высыпая на стол довольно изрядную кучку золота.

- Ишь, отомстил ведь, злодей!

- Уж видно судьба такая, ваше превосходительство, - почтительно говорил, забирая и пряча в карман деньги, Григорий Михайлович.

- Судьба, судьба! Погоди, любезнейший, не в последний раз играем.

Подобные казусы попадались нередко, и рассказы о них долго хранились в памяти заводских служащих.

Вообще же, Владимир Андреевич был хороший, добрый и честный администратор, но несколько вспыльчивый и часто за пустяки разносивший в пух и прах своих подчиненных, которым всем, кроме горных начальников, говорил «ты» и «любезнейший». Впрочем, вспыльчивость его проходила скоро, и если распечки подчас бывали несправедливы или чересчур строги, то он впоследствии, так или иначе, старался вознаградить невинно потерпевшего.

Глинке же обязан был Петербург устройством городского театра, в котором, с тех пор и до сего времени в течение зимнего сезона, даются драматические и оперные представления. Для этого были приспособлены и переделаны оставшиеся без употребления казенные соляные магазины.

В первые годы основания театра Владимир Андреевич оказывал полное содействие и материальную помощь антерпренеру, который благодаря этим обстоятельствам имел возможность не без выгоды для себя держать весьма порядочную труппу, тем более, что в его распоряжении находился и ирбитский театр, дававший во время ярмарки очень хорошие сборы.

Словом, Глинка, по собственному почину, чем только мог, содействовал постоянно соединению общества и разнообразным общественным развлечениям. Он твердо держался в этом случае известного правила императора Петра Великого, что, уделяя время делу, следует хотя час уделить и потехе.

Получив новое назначение, Владимир Андреевич с грустью в сердце и со слезами на глазах расставался с Уралом, оставив по себе добрую память и приятные воспоминания среди большинства заводских служащих.

VI

В главе каждого заводского округа стоял горный начальник, а каждого завода и промысла — управитель. Первый назначался на должность Высочайшим приказом, а последний — приказом главного начальника.

По отношению к горным городам и заводским селениям горный начальник пользовался одинаковыми правами с губернаторами. По отношению же к военным командам состоял на правах полкового командира.

Поэтому у парадного крыльца обширного казенного дома, занимаемого горным начальником, помещалась военная будка с неизбежным при ней часовым.

К предметам управления горного начальника и управителя относились: часть хозяйственная, части искусственная и ученая, гражданское благоустройство и часть судная.

Делопроизводство по всем этим частям было сосредоточено в главной и заводской конторах, в первой — под председательством начальника, а в последней — управителя.

По судной части, ведавшей дела гражданские и уголовные и не имевшей на заводах особого учреждения, на обязанности горного начальника лежало:

1) Учреждение временных судов в тех горных городах, где не было уездного суда, ратуши или магистрата.

2) Учреждение, в случаях преступлений уголовных, военного суда.

3) Надзор за производством и решением судных дел.

4) Личный суд по маловажным служебным упущениям, а также по распрям и обидам, возникавшим между заводскими людьми округа.

Только последняя из этих четырех категорий судных дел относилась к обязанности управителя.

Военный суд, состоявший из презуса, ассесора и аудитора, учреждался в каждом округе исключительно для преступлений уголовных, совершенных состоящими на горной службе чиновниками и нижними чинами.

Вторым лицом по управлению округом стоял помощник горного начальника, исполнявший одновременно обязанности первого члена главной конторы, инспектора заводских школ и презуса военного суда. За исполнение последних двух обязанностей он получал особое добавочное жалованье.

Должность помощника горного начальника также замещалась горными инженерами, а кандидаты к ним представлялись главным начальником на утверждение министра.

На технические должности смотрителей заводских фабрик и рудников горные инженеры, и на некоторые из последних горные чиновники определялись горным начальником.

Обязанности вторых членов главных контор исполняли горные чиновники и утверждались на этих должностях главным начальником.

Все остальные конторские и заводские должности, за исключением должностей интересных, т.е.таких, при которых на отчете или ответственности чиновника состояли или денежные суммы, или иное заводское имущество, замещались лицами по единоличному распоряжению горных начальников. На должности же интересные все чиновники определялись по выборам и утверждались начальником.

Выборы производились всеми служащими в заводе чиновниками, которые в случае растраты избранным лицом заводского имущества обязывались возместить из своих средств стоимость растраченного. Если же горный начальник определял чиновника на интересную должность личной властью, то лично же за него и ответствовал.

Большая часть дел в главной конторе разрешалась коллегиально, в ее присутствии. Присутствие состояло из двух членов конторы и секретаря под предводительством горного начальника.

Все же дела в заводских конторах разрешались управителями единолично.

Кроме поименованных частей, подведомственных местному управлению, на всех казенных заводах Урала существовали следующие отдельные части: лесная, полицейская, медицинская, благотворительная, учебная и духовная.

Для заведывания лесной частью на заводах в распоряжение главного начальника были откомандированы чины корпуса лесничих, под непосредственным начальством главного лесничего.

Лесная часть в округах состояла в ведении старших лесничих, а лесными дачами каждого отдельного завода заведывали младшие лесничие.

Полицейской частью заведывала горная полиция; она делилась на городскую, заводскую и окружную.

Первая ведала все, относящееся до нее дела в черте города, вторая — в черте завода, а последняя — вне городов и заводов.

В состав городской полиции входили полицмейстер и частные приставы — в г. Екатеринбурге и каждом центральном заводе округа, и только одни частные приставы — в остальных заводах.

Впрочем, на Миасских и Березовских золотых промыслах и Турьинских медных рудниках также полагались полицмейстеры.

В распоряжении полицмейстеров и приставов состояли нижние полицейские чины и разъездные, или казаки.

В главе окружной полиции стояли горные исправники, которые в земских судах того же уезда, где находились заводы, заседали на первом месте после земских исправников.

По делам полицейским земский суд подчинялся горному начальнику, как гражданскому губернатору; а заводским управителям в этом отношении присвоялись права городничих. Само собой, это имело место только в тех случаях, когда в земских судах были на производстве дела, касающихся заводов и заводских служащих или мастеровых.

Медицинской частью на Уральских заводах заведывал особый медицинский инспектор, права которого сравнивались с правами инспекторов по военно-медицинской части.

В каждом горном городе и заводе имелись госпитали, состоявшие под непосредственным управлением: в главном заводе округа — старших, а в остальных — младших лекарей. При госпиталях находилось положенное штатом число фельдшеров, лекарских учеников и служителей. Хозяйственной частью госпиталей заведывали особые комиссары, а содержание больных относительно качества и количества пищи, одежды, посуды и прочего, производилось на основании штатов о полевых полках.

В горных городах имелись аптеки, помещавшиеся в особо устроенных зданиях и состоявшие в ведении заводского аптекаря, с необходимым при нем персоналом провизоров и аптекарских учеников. В отдельных же заводах аптеки помещались, большею частью, в зданиях госпиталей и состояли на ведении младших лекарей. Наблюдение за приготовлением микстур и хранением медикаментов поручалось обыкновенно старшему фельдшеру. Только вещества ядовитые хранились в особом шкафу, за печатью лекаря, и, в случае надобности, выдавались последним лично.

Все лесные, полицейские и медицинские чины округа подчинялись горному начальнику, а чины каждого отдельного завода — управителю.

Как старший лекарь обязан был ежедневно и лично докладываться начальнику о состоянии госпиталя в главном заводе, так в остальных заводах, с этой же целью, являлись к управителям ежедневно комиссары.

Для призрения бедных, неимущих, престарелых и увечных, а также не имеющих пристанища, были учреждены при каждом заводе довольно просторные богадельни. Они состояли из двух отделений: мужского и женского. Кроме взрослых, в них призревались также и дети-сироты, обоего пола, присмотр за которыми поручался обыкновенно наиболее надежным богадельщицам. Мальчики-сироты имели право на призрение до семилетнего, а девочки до восемнадцатилетнего возраста.

Богадельщики и богадельщицы занимались, по желанию, посильными работами или рукоделием. Им выдавались от заводоуправления все необходимые для работы материалы и припасы, а вышедшие из их рук изделия или продавались частным лицам, или принимались в казну, если считались нужными для завода. Половина вырученных за изделия денег шла в пользу богадельни и причислялась к другим суммам, назначавшимися на ее содержание.

Для образования детей среднего и низшего класса заводского населения существовали на заводах разные учебные заведения. Во главе их стояло Уральское горное училище, основанное в Екатеринбурге с целью образования сведущих уставщиков, мастеров и наставников для заводских школ. Училище это подчинялось особому управляющему, с состоящими при нем инспектором, учителями и другими должностными лицами.

В нем преподавались следующие предметы: всеобщая история, один из иностранных языков, основания минералогии, геогнозии, практической и горной механики, химии, геодезии, пробирного и маркшейдерского искусства, черчение и рисование. Кроме того, особенное внимание обращалось на практические упражнения и работы в технических производствах.

В Уральском училище было учреждено шестьдесят штатных вакансий: тридцать для детей нижних и рабочих чинов и тридцать — для детей недостаточных чиновников горного ведомства. Допускался прием детей и сверх штата, но только своекоштных пансионеров, с ежегодной платой 120 рублей. Как казенные, или штатные ученики, так и пансионеры пользовались в училище полным содержанием.

Лучшие окончившие курс училища ученики выпускались урядниками 2-й, а прочие — 3-й статьи и до поступления на штатные должности получали, кроме провианта, от 18 до 36 рублей жалованья и по 9 рублей обмундировочных ежегодно. Прослужив же с отличным усердием на штатных должностях двенадцать лет они без особых испытаний, на основании выданных им аттестатов училища, производились в первый классный чин.

Следующие за Уральским горным училищем места в ряду заводских учебных заведений занимали: окружные училища, по одному в округе, и заводские школы, по одной в каждом отдельном заводе.

Окружные училища состояли из двух классов, курс учения в которых продолжался по два года. В них преподавались: катехизис, священная история, русский язык, арифметика, география, начала алгебры и геометрии, чистописание, черчение, рисование и практические упражнения в письмоводстве и счетоводстве.

Лучшие окончившие курс в окружных училищах ученики переводились в Уральское горное училище, а прочие определялись на вакансии писцов, цеховых учеников и к другим заводским занятиям.

В заводских школах учение продолжалось два года. В них преподавали: закон Божий, чтение и письмо, начала арифметики и линейное рисование.

Лучшие ученики заводских школ поступали в окружные училища.

Контингент учащихся во всех этих учебных заведениях состоял из детей мелких чиновников, нижних чинов и мастеровых.

Если в каком-либо заводе учащихся оказывалось более, чем могли вместить их заводские школы, то местному горному начальству разрешалось открывать начальные и воскресные школы не только для малолеток, но и для взрослых.

Что же касается детей горных инженеров, лесничих и высших горных чиновников, то они воспитывались в высших и средних специальных заведениях Петербурга, а именно: в горном и лесном корпусах, в горной технической школе, при технологическом институте, в пробирном училище, при пробирной палатке, и в Лисинском учебном лесничестве.[6] В каждом из этих заведений имелось постоянно по несколько стипендий горного ведомства.

Успешно окончившие курс в горном и лесном корпусах выпускались на горную и лесную службу с военными чинами: из первого — поручика, подпоручика и прапорщика, а из последнего — только подпоручика и прапорщика; малоуспешные же — с гражданскими чинами XIV и XII класса.

Окончившие курс в горной технической школе и лисинском учебном лесничестве поступали на заводскую службу с званием горных и лесных кондукторов и через двадцать пять лет производились: первые — в первый гражданский, а последние — в первый военный чин корпуса лесничих.

Ученики, с успехом окончившие курс остальных учебных заведений, а также и окружного училища, по прослужении двенадцати лет на штатных заводских или конторских должностях, также имели право на производство их в чин XIV класса, но по предварительном выдержании особо установленного на сей предмет экзамена.

При заводах состояло также положенное штатом число священно- и церковнослужителей.

Чины духовного ведомства определялись епархиальным архиереем по соглашению с горными начальниками и по их же представлению удостаивались наградами за примерную и ревностную службу. Жалованье получали они из сумм горного ведомства. Все требы для заводских людей исполнялись священниками безвозмездно, и на их же обязанности лежало преподавание в учебных заведениях закона Божия, за что полагалось им особое вознаграждение.

VII

Горный начальник, как полный хозяин округа, обязан был периодически объезжать все принадлежащие к нему заводы и промыслы, для личного наблюдения за успешным выполнением заводских работ и своевременным обеспечением каждого завода необходимыми материалами и припасами.

Главнейшие из них, как то: руды, флюсы, бутовой, горновой, точильный и иной камень, глины, кирпич, известь, дрова, уголь и всевозможные лесные припасы заготовлялись в дачах округа и доставлялись оттуда на заводы.

Болты, винты, гвозди, скобы, словом, все вообще железные изделия, необходимые для возведения новых и ремонта старых зданий и механизмов, выделывались в заводских мастерских.

Мука ржаная, которой расходовалось громадное количество, приобреталась провиантскими смотрителями, на ближайших от завода хлебных рынках, по распоряжению местного начальства и по утвержденным им средне-справочным ценам.

Те же, из массы мелочных необходимых как для заводского действия, так и для разных заводских учреждений, припасы и материалы, которых нельзя было приобрести на местных рынках и которых расходовалось ежедневно на десятки тысяч рублей, покупались на Нижегородской ярмарке, куда обыкновенно командировался кто-либо из горных чиновников.

Таким образом из вышеприведенного видно, что обязанности горных начальников были весьма нелегки и крайне разнообразны. Они должны были совмещать в себе одновременно и администратора, и техника, и блюстителя порядка, и судью, и хозяина обширного имения.

Поэтому на долю добросовестного и строго относящегося к исполнению своих обязанностей начальника приходилось немало дела, забот и хлопот, а следовательно и ответственность его была далеко не легкая.

Горный начальник вставал рано, не позднее восьми часов. С девяти у него уже начинался прием должностных лиц.

Первым приезжал полицмейстер и рапортовал о состоянии порядка и благочиния в городе, подробно докладывал о всех бывших в течение минувшего дня крупных и мелких происшествиях.

Вслед за ним являлся старший лекарь с донесением о состоянии госпиталя и количестве больных, в нем находящихся.

Далее приезжал управитель завода с отчетом о ходе работы в фабриках и успешном выполнении казенных заказов.

Кроме того, случалось нередко, что в эти же часы появлялся у начальника и чиновник разных поручений, на которого было возложено какое-либо особое и более серьезное дело или расследование.

Наконец, около часу и более отнимал у него разный рабочий люд, особенно женщины, приходившие со всевозможными просьбами о пособиях, помещении в богадельню, или с жалобами на мужей, угостивших их такими побоями, что следы последних ясно обнаруживались на их заплаканных и покрытых синяками лицах.

Все это нужно было разобрать, сообразить и разрешить по возможности справедливо и согласно с сущностью дела.

Так проходило время до 11 и даже до 12 часов.

Позавтракав, начальник отправлялся в главную контору, где опять разные дела, требующие внимательного рассмотрения и надлежащего распоряжения, отнимали у него время до четырех часов дня.

Более же серьезные дела, подробно вникнуть в которые в главной конторе не представлялось ни времени, ни возможности, обыкновенно отсылались секретарем на квартиру начальника. Им посвящал он целые вечера, занимаясь иногда до глубокой ночи.

Кроме того, ему необходимо было хотя раз или два в неделе заглянуть и в заводские фабрики, и в госпиталь, и в богадельню, и в прочие учреждения округа.

На должности горных начальников назначались большею частью лица вполне достойные. По крайней мере, с начала 30-х и до конца 50-х годов, т. е. более чем за четверть столетия, на всех казенных заводах Урала стояли во главе каждого округа опытные и дельные инженеры.

Конечно, одни из них были дельнее, способнее и энергичнее, другие обладали этими качествами в меньшей степени; одни относились к подчиненным мягче и снисходительнее, другие — строже и требовательнее; одни — менее пристрастно, и, следовательно, более справедливо, а другие — наоборот.

Но, в общем, все они как в отношении службы, так и общественной жизни, действовали почти одинаково. Держали себя не недоступно, гордо и заносчиво, а со спокойным достоинством, внушавшим невольное уважение в сослуживцах и подчиненных, и исключавшем всякую возможность проявления со стороны последних малейшей фамильярности и панибратства. Впрочем, не могла допустить этого и военная дисциплина, в которой все они были воспитаны чуть не с детства. Поэтому все чины заводского управления считали своим долгом не только по службе, но и в общественной жизни оказывать уважение и почтение к старшим, но без унижения, заискивания и подхалимства; хотя, конечно, встречались субъекты, пускавшие в ход и последние два не особенно привлекательные свойства.

Всех лиц, занимавших должности горных начальников в крепостное время, можно подразделить на три главные типа.

К первому принадлежали так называемые чисто заводские служаки, т. е. лица, обращавшие главнейшее внимание на заводские производства. Они аккуратно, по два-три раза на дню, утром и вечером, не менее пяти-шести часов проводили ежедневно в фабриках, где не оставляли не осмотренным ни одного уголка, если только в нем производилась хотя бы самая незначительная и второстепенная работа. Они знали в лицо и по фамилиям не только главных и рядовых мастеров, но и многих из лучших работников. Малейшие неудачи и неполадки в заводском деле принимали близко к сердцу и лично приискивали и указывали меры к их устранению.

Такие начальники нередко знали техническую часть завода гораздо лучше, чем непосредственно заведывавшие ей управители. Зато к делам конторским или канцелярским они относились со значительно меньшим рвением, предоставляя главнейшую заботу о надлежащем их ведении секретарю и другим горным чиновникам. А последние, само собой, пользовались этим, и, влияя на тот или иной исход более интересных дел, играли в заводской администрации довольно видную роль. Если подобное обстоятельство и не правилось другим служащим, то все же волей-неволей они вынуждены были мириться с ним и признать его неизбежным.

К представителям второго типа относились начальники кабинетные, уделявшие, наоборот, больше времени делам чисто канцелярским. Они внимательно пропускали через свои руки всевозможные рапорты, донесения, представления, справки, ведомости, отчеты и т. п. Они, так сказать, всецело погружались в бумажное канцелярское море, а потому аккуратно просиживали по 5-6 часов в конторе и по столько же, если не более, на дому в своем кабинете.

Входя во все мелочи заводского хозяйства и усердно радея о соблюдении экономии и сокращении расходов, они не только не достигали этого, но даже иногда сами способствовали их увеличению.

Они, например, никогда не разрешали сразу управителю испрашиваемую им цену из двух цифр, наименьшей и наибольшей, на заготовку какого-либо материала, а сперва утверждали первую из них. Между тем, по получении разрешения, на что требовалось не менее недели, цена на материал повышалась и уже несколько превышала утвержденную начальником минимальную. Управитель вторично входил с представлением, испрашивая уже более высокие цены, а начальник опять-таки предписывал заготовить по минимальной из них, которая, ко времени получения предписания, снова успевала повыситься.

Последствием подобной процедуры являлась, в конце концов, заготовка материала по цене более высокой противу той, которая испрашивалась управителем первоначально.

В заводские фабрики такие начальники заглядывали редко, не более раза в неделю, предоставив всецело всю техническую часть управителю. Последний поэтому пользовался несравненно большей самостоятельностью в своих действиях, между тем как секретарь уже далеко не имел такого значения, какое доставалось на его долю при начальниках первого типа.

Третий тип начальников занимал как бы середину между двумя первыми. Они одинаково заботливо относились ко всем отраслям управления, обращая главным образом внимание не на мелочи, а на самую суть дела. Они резонно рассуждали, что подробно вникать и входить во все и, так сказать, проверять и контролировать сделанное разными служащими одному человеку не по силам и что для этого у него имеется достаточный штат инженеров и чиновников.

Такие начальники считались наилучшими и наиболее полезными деятелями. Это были настоящие начальники — администраторы, каковыми, в сущности, они и должны быть в действительности. Как не особенно долюбливали заводские служащие начальников первых двух типов, так, наоборот, начальники третьего типа пользовались наибольшими любовью и уважением своих подчиненных.

Только в отношении раз установленного порядка все они поступали одинаково, т. е.довольно строго следили за тем, чтобы подведомственные им лица неуклонно исполняли свои обязанности, аккуратно являлись в присутственные места и просиживали там положенное для занятий время. Но, предъявляя к подчиненным подобные требования, они не возбраняли им в свободное от занятий время пользоваться разными общественными развлечениями, охотно оказывая со своей стороны полное к тому содействие.

В общественной жизни все горные начальники держали себя почти одинаково, охотно и радушно принимая у себя принадлежащих к их кругу заводских чиновников и, в свою очередь, посещая семейные дома последних. В этих случаях они, следуя старинному изречению «служба службой, а дружба дружбой», относились одинаково просто, любезно и приветливо ко всем без различия членам общества.

VII
Некоторой оригинальностью, проявлявшейся в особо бесцеремонном и грубоватом обращении с служащими лицами и с членами своей семьи выделялся среди горных начальников прежнего времени, Карл Федорович Мейснер.[7]

Из многих дошедших до меня рассказов об этой личности, в памяти моей удержались три следующие:

В день своих именин он обыкновенно кроме обеда, на который приглашались исключительно мужчины и притом только инженеры, лесничие, артиллеристы и высшие горные чиновники, он устраивал также и бал.

На последний приглашались, кроме вышеуказанных лиц с их семействами, и несколько более мелких чиновников.

Тщательно одетые в мундиры и изрядно напомаженные, аккуратно к назначенному часу, являлись они в дом начальника, робко и нерешительно входили в зал и, почтительно раскланявшись с хозяином, тотчас же по его указанию направлялись в особо отведенные для них на нижнем этаже комнаты.

Там для этих второстепенных гостей уже были приготовлены ломберные столы и столики с шашками; там же накрывались для них и особые столы для закуски и ужина, одновременно с таковыми же в зале верхнего этажа, предназначавшимися для членов высшего круга общества.

Угощение для маленьких чиновников хотя и отличалось обилием закусок, кушаний, настоек, наливок и дешевых, местного розлива, вин, но, тем не менее, значительно уступало угощению, которое предлагалось гостям верхнего этажа.

Вверху лилось рекой шампанское, а внизу – дешевенькое донское, сидящие за ужином вверху были только в несколько приподнятом и игривом настроении духа, внизу же кое-кто обретался уже в невменяемом состоянии. Только в одном верх и низ мало разнились друг от друга: как там, так и тут было одинаково шумно.

В числе других приглашенных из мелкой канцелярской братии находился также один субъект, недавно занявший должность, дававшую ему право на приглашение, и в первый еще раз попавший на бал к начальнику.

Незнакомый с обычаями дома и не предуведомленный о них сослуживцами, он большую часть вечера торчал на верхнем этаже, с большим удовольствием и любопытством наблюдая, как танцуют и веселятся многочисленные гости хозяина-именинника.

Так шло время до ужина. Вот, наконец, все дамы и кавалеры двинулись из разных приемных комнат и парами направлялись к нескольким сервированным для ужина в большой и просторной зале столам. В числе их, как бы замыкая это шествие, двигался туда же и маленький чиновник. Он уже хотел занять свободное местечко в конце одного из столов, как был замечен случайно Мейснером.

Быстро пробравшись сквозь толпу гостей, Карл Федорович подошел к злополучному чиновнику и, ухватив его за руку, громко и резко спросил:

- Ты куда это залез, любезный?

Чиновник вздрогнул и, вытянувшись, руки по швам, недоумело глядел в глаза начальнику.

- Удостоен… пригласили, ваше превосходительство, - робко и едва слышно нашелся он пробормотать в ответ на вопрос хозяина.

- Пригласили! А ты и обрадовался и лезешь куда не следует, - тем же тоном продолжал говорить Мейснер, - да разве здесь тебе место? Марш туда, вниз! Там для вашей братии особый стол приготовлен, - скомандовал он и, повернув гостя налево кругом, указал ему жестом дорогу.

Страшно переконфуженный и совершенно растерявшийся чиновник, спотыкаясь и задевая за стулья, чуть не бегом устремился из зала по указанному хозяином направлению.

Картина получалась поистине весьма комическая.

Но гости, привыкшие к подобным выходкам Карла Федоровича, отнеслись к ней довольно равнодушно, и только некоторые дамы не выдержали и довольно громко рассмеялись.

Другой казус произошел за официальным, по какому-то торжественному случаю данным Мейсером обедом. На нем, по обыкновению, присутствовали одни мужчины, а из дам находились только жена и сестра хозяина.

Во время застольной беседы зашла, между прочим, речь и о наших военных действиях на Кавказе.

Жена Карла Федоровича, женщина не особенно далекая, малообразованная и отчасти забитая несколько деспотическим и суровым нравом супруга, обыкновенно во время таких обедов молчавшая, на этот раз вздумала принять участие в разговоре и пренаивно спросила у мужа:

- А где этот Кавказ, Карл Федорович?

- В Турции! У, дура! Молчала бы лучше, коли Бог умом обидел, - грубо и резко оборвал Мейснер свою дражайшую половину.

А вот и третья выходка этого господина.

В его доме на Святках устраивался большой костюмированный вечер, приглашения на который был разосланы чуть не за целый месяц.

Все дамы и барышни заблаговременно хлопотали и заботились о нарядах, выбирали и придумывали различные костюмы и, где бы ни встретились, заводили неизменно одни и те же речи все об этом излюбленном их развлечении.

У Карла Федоровича жила постоянно со дня выпуска из пансиона его младшая сестра, девушка уже не первой молодости и собой не особенно красивая, но страстная любительница всевозможных общественных удовольствий. Предстоящий костюмированный вечер озабочивал ее едва ли не более, чем других заводских девушек. Но она была прихотлива и разборчива, а потому долго не могла выбрать для себя такого костюма, который был бы и оригинален, и шел ей к лицу.

А между тем время шло, и до костюмированного вечера оставалось не более недели. Однажды у Мейснера, совершенно случайно, собралось довольно большое общество. Играли в карты и танцевали.

Сестра его, все еще не выбравшая себе костюма, была сильно этим озабочена и уже ко многим из знакомых мужчин и дам обращалась с просьбами указать ей какой-либо подходящий костюм. Ей охотно указывали, но все эти указания, по-видимому, ее не удовлетворяли.

И вот она, в конце концов, решается просить совета у брата, который в это время занять был каким-то серьезным разговором с мужчинами. Около них образовался целый кружок внимательных слушателей.

- Посоветуйте, пожалуйста, братец, кем бы мне замаскироваться? – подбегая к Мейснеру, развязно спросила девушка.

- Ах, отвяжись! Почем я знаю, - сердито пробурчал он.

- Ну нет, все-таки, придумайте что-нибудь, - продолжала она, не обращая внимания на недовольный тон, звучавший в его ответе.

- Говорят, отстань. Не по моей чести. В ваших бабьих делах я ничего не смыслю.

- Неправда. Вы опытнее, вы должны знать. Нет, в самом деле, скажите, какой костюм подойдет мне больше, - не переставала приставать к брату девушка.

- Ну, коли не можешь ничего выбрать, так задери подол на голову. Вот тебе и костюм подходящий будет, - громко отрезал Карл Федорович и отвернулся от надоедливой сестрицы.

Крайне обиженной и сконфуженной таким неделикатным ответом барышне не оставалось ничего более, как поспешно, с невольно выступившими на глазах слезами удалиться от сердитого братца и скрыться на время в свою комнату.

Неудивительны сами по себе подобные грубые и оскорбительные выходки, но удивительно, что человек, их себе позволявший, был далеко не глупый и не злой, а скорее добрый и общительный, но только немножко деспот и самодур.

Помощники горных начальников никакой особенной роли в заводской администрации не играли. Они, как упомянуто выше, участвовали в коллегиальном решении известной части дела, в присутствии главной конторы, в качестве первого ее члена, и, сверх того, исполняли обязанности инспектора заводских школ и презуса военного суда.

Хотя в отсутствие горных начальников, уезжавших куда-либо из завода на более или менее продолжительное время, помощники их и исправляли временно обязанности главы округа; но и в этом случае они действовали не самостоятельно, а на основании заранее полученных инструкций, и, если встречались серьезные дела, не предусмотренные инструкцией, то решение по ним всегда откладывали до возвращения горного начальника.

Все это вместе взятое служило, вероятно, причиной тому, что помощниками горных начальников назначались, большей частью, такие инженеры, которые не обладали достаточными способностями для занятия самостоятельных и ответственных, административных должностей, а между тем, по своему усердию и долголетней службе, заслуживали повышения. Эти же должности давали право на получение при отставке чина полковника с соответствующей ему пенсией…

Большая часть помощников горного начальника очень долго, лет по десяти и по пятнадцати, занимали свои должности и так свыкались с ними, что, по выходе в отставку, начинали скучать. Опускаться, терять постепенно бодрость и силы и сравнительно скоро поканчивать все свои расчеты с земной жизнью.

Привыкнув ежедневно, в течение четырех-пяти часов, просиживать в конторе, на мягком и удобном кресле, перекидываясь время от времени парой-другой фраз со вторым членом или секретарем; привыкнув, покуривая трубку, перебирать лежащую перед ними кучку бумаг и подписывать их, не прочтя предварительно, а удостоверившись только, что они подписаны уже секретарем и столоначальником; привыкнув в известные дни посещать школы, вызывать и спрашивать кого-нибудь из учеников и сделать, если нужно, замечание учителю, или там же, во время годичных испытаний, заседать во главе экзаменационной комиссии и ставить отметки учащимся; привыкнув, наконец, в качестве презуса военного суда вершить подготовленные заранее аудитором уголовные дела; привыкнув ко всему этому и вдруг очутиться не у дел и не знать, как убить, чем заполнить предстоящие впереди целые часы совершенно свободного времени.

Если бы еще питали они страстишку к картам или к чтению, то все же могли бы за этими занятиями скоротать часок-другой своего досуга; но положение не привыкших ни к тому, ни к другому роду занятий становилось действительно безотрадным и тяжелым и легко способствовало упадку их духовных и физических сил. Немудрено, что такие личности, оставшись не у дел, вскоре же сходили в преждевременную могилу.

Привычка большинства помощников горного начальника подписывать дела не читая была известна всем их сослуживцам; но сами они никогда в этом не сознавались, хотя подчас и бывали жестоко уличаемы.

Так, например, один из подобных помощников, Николай Петрович Белов[8] , жаловался однажды своим знакомым на массу подлежащих его подписи деловых бумаг, которые предварительно требовалось прочесть и прочесть внимательно.

- Ну, этого-то вы, положим, не делаете, - заметил ему приятель его, лесничий, - а подмахиваете себе все, что вам ни подсунут, не читая.

- Извините-с, это неправда – какая бы пустая бумажонка не была, я уже не подпишу ее, не прочитавши, - возражал Белов на замечание приятеля.

- А я вам фактически докажу противное, - стоял на своем лесничий.

- Нет-с, не докажете.

- Хотите пари?

- Извольте, на что угодно.

- На полдюжины шампанского?

- Идет.

И они ударили по рукам.

Действительно, впервые вслед за состоявшимся пари дни Белов аккуратно прочитывал каждую бумагу; но вскоре это ему надоело, и он снова вернулся к прежней привычке – подписывать не читая.

Этого только и дожидался лесничий и, недели через две зайдя пораньше в контору, всунул в пачку деловых бумаг, подлежавших подписи Николая Петровича, заранее приготовленную бумагу; затем попросил секретаря, когда эта бумага будет подписана, передать ее к нему в канцелярию.

Секретарь охотно исполнил просьбу лесничего, который, заполучив нужную бумагу, в тот же день отправился вечерком к Белову.

- Ну-с, Николай Петрович, посылайте за шампанским. Вы проиграли пари, - заявил он, здороваясь с хозяином.

- Как? Что? Я проиграл… Не может быть, - протестовал Белов.

- А вот и доказательство. Не угодно ли? – продолжал лесничий, передавая ему лист бумаги.

А на листе было изложено подписанное Николаем Петровичем следующее предписание управителю:

«Главная контора покорнейше просит ваше высокоблагородие возможно внимательнее относиться к своим служебным обязанностям и отнюдь не подписывать деловых бумаг, не прочитавши их предварительно, как это обыкновенно делает помощник горного начальника».

Белов прочел и страшно сконфузился.

- Ну, разве б вы подписали такую бумагу, если бы знали ее содержание? – спросил лесничий.

- Да, действительно… поддели, - должен был, наконец, сознаться Николай Петрович, хотя, конечно, был очень недоволен выходкой приятеля и долго после того на него сердился.

IX

Во главе управления каждого отдельного завода стоял управитель. Он считался более или менее самостоятельным хозяином своего завода. На нем, как и на горном начальнике, хотя и в меньшей степени, лежали почти те же самые разнообразные обязанности.

Он ведал одновременно административную, техническую, хозяйственную, полицейскую и судную части.

Непосредственным помощником его, преимущественно по технической части, считался заводской смотритель. В случае отлучки из завода управителя он временно вступал в отправление его обязанностей.

Управителю были подчинены все остальные чиновники, за исключением артиллерийского приемщика.

Добросовестно исполнявший свои обязанности управитель, подобно горному начальнику, имел не особенно много свободного времени, употребляя большую часть его на служебные занятия.

По свойству характера и в отношении служебной деятельности, всех прежних управителей можно подразделить на несколько категорий.

К первой из них принадлежали инженеры, всецело преданные горнозаводскому делу и внимательно следившие за всеми улучшениями и усовершенствованиями, какие только вносили в него современные техники. Они по мере сил и умения неустанно стремились к одной цели – принести возможно большую пользу, считая это и прямым и священным долгом своим.

Эти инженеры, еще в стенах корпуса, учились не из-под палки, не ради отметок, а с желанием приобрести побольше необходимых научных знаний и возможно всесторонне развить свои духовные силы.

Конечно, таких личностей встречалось сравнительно немного. Да много ли их, строго говоря, найдется и в настоящее время на разных поприщах служебной деятельности? Как преобладала в старину, так и ныне преобладает всюду золотая посредственность.

К следующей категории можно отнести хотя и знающих свое дело инженеров, но апатичных, с ленцой, которые, проживая в отдельном заводе и пользуясь отсутствием над собой высшего начальства, стремились посибаритничать и провести время более приятно и разнообразно, чем высиживать по целым часам в неприглядной и казенной обстановке заводских контор, или таскаться по мрачным мастерским и фабрикам, под неумолчный стук молота и лязг железа. А этот фабричный воздух, наполненный мириадами угольных пылинок, которые набьются вам и в глаза, и в рот, и в уши и за воротник платья!

Да и ради чего, собственно, усердствовать через меру? Работы все не новые, идут себе заведенным порядком, а надзиратели и мастера свое дело знают и присмотрят за всем не хуже его, управителя.

Конечно, можно бы было сделать кое-какие улучшения в технике производства: уменьшить процент угара и брака, сократить некоторые расходы, увеличить производительность, удешевить изделия. Да, разумеется, все это возможно, стоит только побольше и посерьезнее заниматься, пораньше вставать, почаще заглядывать на фабрики. Быть может, и мелькнут порой подобные мысли в уме управителя, но вскоре же и исчезнут. К чему? Из-за чего? Задает он себе вопросы и тотчас же разрешает их: чтобы получить какую-либо награду или повышение по службе; но для этого надо совершить что-либо значительное, видное, что не так-то легко, да еще и не всегда удастся. Очередные же награды и повышения и так придут в свое время.

И дома и в школе такие субъекты выучивали свои уроки лишь из боязни наказания, да чтобы, хоть с грехом пополам, окончить курс и добиться того чина и звания, которые доставят им известное место на служебном поприще.

Представители третьей категории состояли из личностей развитых, способных и больших любителей разных изящных искусств, словом, из натур, так сказать, артистических. Но, не обладая устойчивым характером, они легко поддавались всевозможным увлечениям и большим и малым, людским страстишками и слабостям. Все у них делалось какими-то порывами. От занятий техникой они переходили к литературе, живописи, музыке и ни в чем не находили полного удовлетворения. Прочтя, например, в специальном журнале о каком-нибудь новом усовершенствовании в заводском производстве, примутся они горячо за применение прочитанного к своему заводу и, если оно туго и не скоро осуществляется, теряют терпение и бросают начатое, не доведя его до конца. Иногда таким личностям и удавалось совершить что-либо хорошее и полезное, но большей частью затеи и замыслы их оставались безрезультатными.

От скуки и недостатка интеллигентного общества и полного отсутствия каких-либо общественных развлечений, стремясь так или иначе поразнообразить свою обыденную жизнь, занимались они и охотой, и игрой в карты, и кутежами, и любовными похождениями. Всему этому предавались они с увлечением до тех пор, пока не почувствуют охлаждения, а последнее у таких натур ждать себя долго не заставляло.

При этих условиях большинство инженеров несомненно могло бы сильно опуститься и погрязнуть в тине захолустной заводской жизни, если б не спасала их женитьба. Она оказывала на них большей частью самое благотворное влияние и невольно устанавливала более регулярный образ жизни, а хлопоты и заботы о семье, заполняя часть свободного времени, отвлекали их от пагубных и вредных наклонностей.

По этим уважительным причинам в прежнее время только управители, но и смотрители маленьких заводов женились весьма рано. Из тех же немногих, которые почему-либо остались холостяками, значительный процент погибал нравственно.

От скуки и одиночества они позволяли себе выпивать лишнее, обзаводились метрессами из местных Дульциней, которые, забрав слабохарактерных субъектов в грубые и цепкие руки, постепенно и незаметно низводили их до своего нравственного уровня.

Результатом подобного образа жизни являлись запой, совершенное расстройство здоровья и ранняя, преждевременная смерть.

Упомяну еще кстати об управителях-белоручках. Хотя они представляли редкое исключение, но все же встречались.

Это были люди неглупые, знавшие свое дело и толково его исполнявшие, но крайне чистоплотные, франтоватые и не выносившие ничего грубого и грязного.

Посещая заводские фабрики, они проходили по ним спешно и осторожно, чтобы грязь, сало и угольный мусор не успели оставить каких-либо следов на их лице, руках и одежде. Прежде чем занять свое обычное место в конторе, они внимательно осматривают и кресло и стол – нет ли на них пыли и не рискуют ли они запачкать свое платье.

У таких управителей конторы содержались всегда в безукоризненной чистоте. Сторожа хорошо знали требования начальства и усердно следили за их исполнением.

Бывало, прямо из заводских фабрик заедет такой управитель к кому-либо из знакомых и явится перед ним таким опрятным и чистеньким, в белых, без пятнышка, перчатках, словно только что выехал из своей квартиры.

- Откуда это вы? – спрашивает хозяин.

- А-а прямо из завода, через полчаса надо к начальнику, и вот я завернул к вам на перепутьи.

- Как? Таким чистеньким и прямо из завода? Как это вы ухитрились?

- А-а очень просто. Я аккуратно и скоро по этим фабрикам… Так, знаете, à vol d’oisean.

Для приема мастеровых и рабочих, являвшихся к нему на дом с разными просьбами, у него имелась перед кабинетом особая приемная комната. Прежде чем ввести в нее перепачканных в саже и прокопченных дымом просителей, лакей тщательно их осматривал и предварительно заставлял обтереть обувь и вообще несколько пообчиститься. Затем, попрыскав в комнате одеколоном, докладывал уже о прибывших управителю.

Когда же по окончании приема мастеровые уходили, приемная комната проветривалась и все следы пребывания в ней нечистоплотных посетителей тщательно уничтожались.

Все без исключения прежние управители, а также и высшие горные чиновники держали себя с низшими должностными лицами несколько свысока, но не резко и грубо, а скорее степенно и благодушно; в служебных разговорах обращались к ним неизменно на «ты», несмотря на то, что некоторые из них имели уже классные чины и носили звание личного дворянина.

Впрочем, подобное обращение начальников с подчиненными было в старину обычным явлением не только в горных, но и во всех других ведомствах, и нисколько не шокировало и не унижало служащих.

Вся суть заключалась не в местоимении, а в самом тоне, которым произносилось это местоимение. Иное «ты», сказанное ласково и приветливо, куда как приятнее звучало в ушах подчиненных, чем более вежливое «вы», произнесенное с иронией, сарказмом или явным презрением.

В общем же все прежние управители более или менее удовлетворительно исполняли свои обязанности и если не всегда вносили что-то новое в технику заводских производств, то по крайней мере поддерживали и не запускали уже существующих.

Как единственное исключение, выделялся среди них и оставил по себе не особенно лестную память Сергей Петрович Бергасов.[9] Этот горный инженер стоял далеко не на высоте своего положения. Неглупый и способный, но питавший неудержимую страсть к картам, он посвящал им слишком много времени, а потому, естественно, частенько неглижировал своими служебными обязанностями.

Эта несчастная страсть неблагополучно отражалась не только на успешном ходе заводского дела, но и на некоторых подчиненных служащих и знакомых Бергасова инженерах и чиновниках, проживавших в ближайших заводах. Особенно вредно влияла она на молодежь, обладавшую неустойчивым характером и слабой волей.

У Бергасова процветали преимущественно азартные игры.

На карточные вечера или, вернее, дни, ибо иногда целая компания игроков в течение нескольких суток просиживала за ломберными столами, собирались не только свои, местные партнеры, но довольно часто приезжали таковые и из более дальних заводов смежного округа.

Этот, так сказать, беспросыпный картеж представлял собой следующую картину.

Просторная комната с десятком игроков и зрителей, сидящих и стоящих за ломберными столами, полна клубами дыма от трубок, с табаком Жукова, и рижских или гаванских сигар; весь пол усыпан целыми и изорванными картами, между которыми валялись пробки, окурки, спички и все это было покрыто местами пеплом и пылью; на большом столе у стены стоит громадный поднос с тарелками разных закусок, а рядом – другой, с целой батареей бутылок, окруженных рюмками и стаканами.

Игра идет горячо, азартно. Груда ассигнаций, серебра и золота лежит перед банкометом. Беспрестанно слышатся возгласы играющих: «Уголь! Дана! Бита! На двенадцать кушей! Транспорт! По червонцу очко!» и т.п.

Чем дальше продолжается игра, тем заметнее изменяет свой вид лежащая перед банкометом груда денег. Она то значительно уменьшается, то снова достигает такой же величины и затем начинает расти все более и более, вмещая в себя, помимо денег, и разные ценные вещи. Одна за другой присоединяются к ней и часы, и кольца, и перстни, и табакерки, и портсигары, и даже такие предметы, которые не могли поместиться на ломберном столе и частью лежали в углу комнаты, а частью – вне ее, в каретнике и конюшне, как, например: пистолеты, ружья, экипажи, лошади, словом, все, чем только могли располагать продувшиеся в пух и прах картежники.

И курьезную же картину представляло собой иногда возвращение домой таких игроков за 60, 80, 100 и более верст уехавших из своих заводов отвести душу за картами.

Они ехали в чужом тарантасе без копейки в кармане, без часов, перстней, портсигара и вообще без всех тех вещей, которые были с ними при выезде из дому и перешли в другие руки.

Другие же, наоборот, возвращались домой подобно победителям, сопровождаемые целым обозом из многочисленных трофеев, отнятых у врагов во время жаркой и продолжительной схватки с ними на зеленом поле.

Тут были дорожные и городские экипажи, упряжные и верховые лошади, сбруя, седла, ружья и т.п.

Само собой, страсть Бергасова к картам немало вредила процветанию завода, который сравнительно с другими весьма тихо двигался по пути прогресса, а хозяин его частенько навлекал на себя справедливые нарекания высшего горного начальства.

Уральские заводы занимали громадную территорию и представляли собой как бы отдельную область, совершенно изолированную, во всех служебных отношениях, от окружающих ее городов и местечек, подведомственных губернской администрации.

Занесенные в нее силой обстоятельств, чиновники прочно утверждались в ней, пуская глубоко свои корни и, плодясь и множась, последовательно доставляли ей, этой области, свой кровный контингент кандидатов на многочисленные и разнообразные должности местных учреждений. Удаленные от столицы на две тысячи верст и лишенные удобных путей сообщения, заводские служащие безвыездно, по десяткам лет, проживали в своих горных городках и заводах, не переступая черты, или границы района Уральских заводов. Очень немногие разок-другой в течение всей своей жизни заглядывали в ближайший губернский или уездный город, но прокатиться на свой счет в Петербург представлялось чем-то невероятным, немыслимым, не говоря уже о крайней затруднительности и неудобстве такой поездки, самые расходы, потребные на нее, были бы не по карману большинству чиновников.

Командировки же служебные на казенный счет давались чрезвычайно редко и преимущественно высшим начальствующим лицам. Для остальных же представлялись в этом отношении весьма редкие случаи, а именно – сопровождение так называвшихся золотого и детского караванов.

С первым, под начальством караванного смотрителя и его помощника, доставлялось из Екатеринбурга на петербургский монетный двор добытое с уральских золотых промыслах и сплавленное в лаборатории в слитки золото.

Со вторым, также под начальством караванного и его помощника, доставлялись с Уральских заводов дети горных инженеров и чиновников в столичные корпуса и училища.

Первый караван отправлялся с Урала два раза в год, зимой и летом, а второй – однажды в году, в июле месяце.

Следовательно, в течение года могло съездить на казенный счет в Петербург только шесть чиновников, что из общего их числа составляло процент весьма ничтожный.

Хотя ежегодно контингент заводских служащих несколько и обновлялся прибывавшей из Петербурга молодежью, - горными инженерами, техниками и чиновниками, - но молодежь эта, проведшая 8-10 лет в стенах столичных корпусов и училищ, где жила большей частью замкнуто и изолированно, немного нового и интересного могла привезти с собой заводскому обществу.

Все эти условия делали заводскую жизнь горных чиновников также более или менее замкнутой в известных пределах, с той только разницей, что пределы эти были несравненно обширнее, чем у воспитанников корпусов и училищ.

Большинство из членов высшего учебного заводского общества воспитывалось в корпусах и других закрытых учебных заведениях, а остальная часть их представляла собой лиц с домашним или средним образованием, полученным в разных второстепенных училищах и гимназиях.

Прежние специальные учебные заведения были устроены по образцу военных корпусов, и в них господствовала одна и та же строгая военная дисциплина.

Все учащиеся проводили, почти безвыходно, по несколько лет в этих заведениях, среди товарищей, с постоянным и неослабленным контролем начальства. Только счастливчики, имевшие в городе родных, пользовались правом уходить к ним по праздникам.

Помимо знаний, соответствующих известной специальности, большая часть воспитанников очень мало приобретала других, так сказать, общежитейских сведений, способствовавших к более полному и всестороннему умственному развитию.

Ученические библиотеки были очень скудны; доставать книги для чтения на стороне могли очень немногие, а если кому и удавалось раздобыться каким-нибудь романом, то и его приходилось читать украдкой, остерегаясь зорких глаз дежурного офицера или классного наставника, которые не преминут тотчас секвестровать книгу.

Да и, строго говоря, русская литература в то время, в тридцатых и сороковых годах еще только начинала пробивать дорогу и догонять ушедшую от нее вперед иностранную. Журналов и вообще периодических изданий выходило сравнительно немного, а в учебных заведениях обретались они в крайне ограниченном количестве.

Поэтому для жаждавших духовной пищи ощущался заметный недостаток в необходимых источниках.

Зато большинство воспитанников учебных заведений прежнего типа приобретали и военную выправку, и некоторый светский лоск, и умение держать себя в обществе. Уроки танцев, музыки, пения и фехтования, а равно и ученические спектакли, балы и концерты также немало способствовали к выработке из них приятных и полезных членов общества. А постоянная, совместная в течение нескольких лет, жизнь воспитанников, строго порицавших и преследовавших разные неприглядные свойства, как то: подхалюзничание, ябедничество, фанфаронство и многие другие, оказывала на большинство из них самое благотворное влияние. Благодаря этому обладавшие вышеприведенными свойствами воспитанники успевали со временем нравственно исправиться, а другие тщательно скрывать их и проявлять при случае, по возможности, осторожно и незаметно.

Таким образом, можно сказать, что мужской персонал высшего круга заводского общества состоял, в общем, из лиц, получивших более или менее достаточное, по тогдашнему времени, образование, особенно по специальным предметам.

Что же касается женского персонала, то он в этом отношении значительно уступал мужскому.

Кончивших курс в институтах или частных губернских пансионах насчитывалось весьма немного. Большинство же получало более или менее поверхностное домашнее образование, под руководством гувернанток, - что случалось сравнительно гораздо реже, - или местных учителей и учительниц, услуги которых требовались чаще и которым, в большинстве случаев, родители всецело поручали образование и воспитание своих деток.

Подводя под общий уровень умственного и нравственного развития все элементы высшего заводского общества, мы придем к заключению, что оно представляло собой более или менее образованных, недурно воспитанных и обладавших светскими манерами и кое-какими салонными талантами личностей.

Что же касается до более широкого и всестороннего умственного развития, то им, в строгом смысле, ни одна из них не обладала. Да и откуда, каким образом могли бы они приобрести подобное развитие? Одна-две газетки, неизменный календарь и почти полное отсутствие книг и журналов не давали возможности следить за современным состоянием не только иностранной, но и своей, отечественной жизни, со всеми ее запросами и требованиями. У очень немногих среди книг по их специальности можно было найти десяток-другой романов и повестей современных авторов: Массальского, Кукольника, Зотова, Марлинского, Дюма, Сю, Поля Феваля и т.п. Имена же Канта, Шопенгауэра, Гегеля, Огюста Конта, а позднее – Лассаля, Джона-Стюарта Милля, Дарвина и других мыслителей и ученых были совершенно незнакомы заводскому обществу. Об их трудах и учении не имели там ни малейшего понятия.

О том, что творилось не только за границей настоящей, но и за границей горнозаводского района, до местного заводского общества доходили урывками лишь самые поверхностные, самые скудные сведения. Да и эти сведения воспринимались им как бы случайно без всякого особого интереса, благодаря оброненному в разговоре сообщению или известию, почерпнутому из письма, полученного из Петербурга или какого-нибудь другого города Российской Империи.

Поэтому наши отцы и деды жили большей частью личными и местными интересами, жили просто, не мудрствуя лукаво, без особенных запросов и требований; ретиво или умеренно трудились на служебном поприще и так или иначе, смотря по достаткам, старались разнообразить свои досуги различными общественными развлечениями.

Повседневный образ жизни высших горнозаводских начальников был почти одинаков.

Все члены семьи вставали довольно рано, часов в 8-9 утра, и очень немногие раньше или позже этого времени; обедали в 3-4 часа пополудни, в 7-8 часов пили чай, в 10-11 ужинали и до 12 часов ночи уже отправлялись на боковую.

Каждое воскресенье и в большой церковный праздник высшие чиновники после молебна, прямо из собора (а не бывшие в нем – из дому) отправлялись к горному начальнику.

В воскресенье и обыкновенные, праздничные дни, эти утренние визиты делались в повседневной форме; в царские же дни – в полной парадной.

Они длились приблизительно часа полтора или два; время это визитеры проводили или в играх на биллиарде, или в разговорах, касавшихся разных служебных дел и общественных новостей и событий.

Наговорившись, наигравшись и выпив, между прочим, по стакану кофе или чая, гости расходились по домам. Затем, в четыре часа дня, те же самые лица по приглашению начальника являлись к обеду, а в восемь часов – провести запросто вечер.

Вечером, обыкновенно, все семейные служащие приезжали с женами и взрослыми дочерями.

Обычай принимать у себя по воскресным и праздничным дням своих сослуживцев соблюдался всеми горными начальниками в течение всего крепостного времени и почти совершенно вывелся с уничтожением последнего.

Дни именин хозяина и хозяйки и взрослых дочерей их всюду и в каждой семье праздновался более или менее торжественно.

Кроме больших, именинных вечеров, на которые съезжалось все местное общество и сослуживцы из других заводов округа, устраивались еще в семейных домах маленькие вечеринки. На последние собирались запросто более короткие и более близкие между собой лица и проводили время подобно тому, как и на обычных воскресных и праздничных вечерах горного начальника.

Немало удовольствия и развлечения доставляли заводскому обществу и любительские спектакли.

Любителей драматического искусства в каждом горном городе находилось достаточно. Для устройства сцены всегда представлялась возможность временно занять какое-либо из обширных казенных зданий, недостатка в которых не было. Декораторы, режиссеры и гримеры почти всегда имелись под рукой. Это – бывшие воспитанники корпусов, где, в свое время, они имели не один случай приобрести достаточно сведений по театральной части.

И, действительно, как устройство сцены, так и самая постановка спектаклей в некоторых городах отличались всегда и художественным вкусом и прекрасным ансамблем актеров-любителей. А некоторые из них исполняли свои роли прямо-таки артистически.

Не так давно вспоминали еще заводские старожилы о выдававшейся игре горных инженеров Г. А. Иосса, М. Н. Хирьякова и И. В. Любарского, из которых первый, еще бывши в корпусе, превосходно исполнял роль старухи.

Одним из наиболее любимых развлечений на святках было костюмироваться.

У горного начальника в Новый год или накануне его устраивался обыкновенно грандиозный костюмированный вечер, отличавшийся разнообразием и оригинальностью прекрасно исполненных костюмов.

Не довольствуясь одним этим вечером, молодежь в более простых костюмах небольшими компаниями ездила по вечерам из дома в дом к своим знакомым. При этом соблюдался такой порядок, чтобы, объехав несколько по пути лежащих домов, остаться на остальную часть вечера в заранее намеченном. Обыкновенно избирался такой семейный дом, где имелся просторный зал с фортепиано или органом, чтобы можно было вволю и с удовольствием поплясать и повеселиться.

Святочные гадания также играли не последнюю роль в забавах всех слоев женского общества.

Заводские барышни и девушки гадали разнообразными способами, но все преследовали при этом одну и ту же цель – узнать, что сулит им судьба в будущем и скоро ли и какой именно суженый достанется на их долю.

Таким образом, зимний сезон на Уральских заводах проводился в общем довольно приятно и разнообразно.

XI

Четырехмесячный период, с 1 мая по сентябрь, считался летним сезоном и имел свои особые развлечения.

В течение полутора или двух летних месяцев, когда рабочий люд увольнялся на полевые работы, и заводские фабрики или вовсе прекращали или значительно сокращали свои действия, все служащие пользовались более или менее свободным временем и употребляли его на удовлетворение своих разнородных склонностей.

Одни предавались охоте, другие – рыбной ловле, третьи устраивали катанья в лодках по заводскому пруду или поездки за город пикником, в какое либо живописное местечко, недостатка в которых никогда не было.

Пользовались этим временем и коллекционеры, старательно пополняя свои коллекции новыми или лучшими экземплярами. Некоторые инженеры и чиновники успевали составить за время своей службы весьма полные и тщательно подобранные коллекции минералов, растений и насекомых. Из первых встречались иногда настолько ценные, что желавшие приобрести их предлагали коллекционерам очень крупные суммы, от трех-пяти и до десяти тысяч рублей.

Пикники бывали двух родов: с участием дам и исключительно мужские.

На первых собирали ягоды, грибы, играли в разные игры: в горелки, в жмурки. На разостланных на траве коврах пили чай, а потом, позднее, закусывали. Около ковров горели костры и отгоняли дымом комаров и мошек.

Совсем другую картину представляли собой пикники мужские.

Об одном из них приятель и сослуживец моего отца, Зварковский, рассказал мне однажды следующее:

- Большой компанией, человек из двадцати, отправились мы в просторных лодках версты за три вверх по заводскому пруду. Местечко облюбовали прекрасное, ровное, несколько возвышенное, окруженное деревьями и кустами и всего в каких-нибудь сорока саженях от берега. Всяких закусок и вин захватили с собой в изобилии. День выдался чудный, не особенно жаркий и безветренный. Среди нас добрая половина состояла из бывших кадетов. Нам невольно припомнилась былая кадетская жизнь, и мы задумали поразвлечься не забытыми еще нами прежними юношескими забавами. Играли в городки, лапту, чехарду, свайку; бегали, школьничали, пели, не забывая в то же время подкреплять свои силы. А в источниках этого недостатка не было, уже не говоря о всевозможных закусках и яствах в виде паштетов, кулебяк, дичи и только что сваренной из наловленной неводом рыбы ухи.

Больших охот со сворами гончих, выжлятниками, доезжачими и целым штатом загонщиков и другой охотничьей прислуги, как это водилось в старину среди богатых помещиков, в заводах не было.

Охотились преимущественно за болотной и лесной дичью, или в одиночку, или небольшими компаниями, как, например, на тяге вальдшнепов. В последней охоте принимали иногда участие и дамы, но только в качестве зрительниц.

Устраивались временами и облавы на зайцев, диких коз, лисиц, оленей, волков и других диких животных. Зверей этих выгоняли из леса на охотников целые артели рабочих и подростков, вспугивая их своим криком и трещотками.

Встречались среди служащих и охотники на крупного зверя – медведя.

Его или поднимали в берлоге и убивали по выходе из нее из ружья, или же принимали на рогатину и приканчивали ножом.

Последний способ преимущественно употреблялся мастеровыми-медвежатниками.

Били медведей и с лабаза, т.е. с устроенного на древесных ветвях помоста, недалеко от которого клалась на землю какая-либо падаль. Этот род охоты, как наиболее безопасный, практиковался сравнительно чаще.

Медведей в прежнее время, особенно в дачах Богословского и Гороблагодатского округов, водилось множество. Они бывали иногда настолько нахальны, что появлялись у самых селений и даже забирались в ограды жилых домов, где давили коров, овец и другую домашнюю скотину.

Не раз заводские женщины и девушки, отправляясь в лес за ягодами, особенно за малиной, встречались с косолапым Мишкой. Но почти не было случая, чтобы которая-нибудь из них сделалась его жертвой. Или зверь, завидя людей, уходил прочь, или люди спешили от него скрыться.

Между прочим, я слышал рассказ о таком случае.

Одна из женщин, уединяясь от подруг, забралась в глухой уголок леса и, беспечно напевая песенку, срывала спелую и сочную ягоду с густых и высоких ягод малинника. Вот видит она над собой целую ветку крупных ягод, потянулась за ней и нагибает ее к себе; но ветка вырывается из рук и отклонятся в противоположную сторону. Предположив, что это одна из ее подруг, пробравшись за ней, вздумала ее поддразнивать, женщина снова хватается за ветку, но последняя вторично вырывается.

- Ой, кто это там балует? – проговорила она, - не трожь, это мои ягоды, я первая их заприметила.

Но ответа из-за кустов не последовало.

Желая узнать притаившуюся соперницу, собирательница ягод осторожно раздвинула кусты, заглянула и, громко вскрикнув, без чувств свалилась в траву.

Там, по ту сторону малинника, стоял на задних лапах не кто иной, как сам господин Топтыгин. Он, как известно, большой лакомка и любитель плодов этого кустарника.

Удивленный и даже несколько испуганный криком, а затем наступившим молчанием, Михаил Иванович подошел к женщине, обнюхал ее и, забрав в свои лапы, отнес шагов за двадцать в сторону. Затем положил на траву и, накидав на нее целый ворох разного сухого хвороста, удалился в летнюю трущобу.

Через несколько времени женщина пришла в себя, осмотрелась и, с ужасом припомнив случившееся, начала неистово кричать и звать на помощь.

К этому крику присоединился другой, детский. Оказалось, что одна из собирательниц ягод, девочка-подросток была свидетельницей вышеописанной сцены: она собирала ягоды как раз близко того места, на которое перетащил медведь упавшую в обморок женщину.

Находившиеся не особенно далеко остальные товарки, услыхав призывные крики, прибежали к месту происшествия и, освободив из-под груды хвороста перепуганную подругу, все вместе поспешили скорее выбраться на дорогу и избежать встречи с неприятным конкурентом по сбору ягод.

Одно из развлечений заводского общества не признавало никаких сезонов и во всякое время года одинаково процветало повсеместно. Это карточная игра.

Играли во всевозможные коммерческие и азартные игры. К первым предпочтительно принадлежал бостон, а затем – ералаш и пикет. К последним – банк, цвик, трынка и позднее – стуколка.

Помимо исключительно карточных вечеров, на которых составлялось два-три столика, играли и на балах, и на семейных вечерах, в особо отведенных для того комнатах.

В коммерческие игры играли сравнительно по довольно скромному кушу, а они оканчивались обыкновенно 10-ю, 20-ю рублями и весьма редко более.

В азартные же выигрывались и проигрывались сотни, тысячи и даже десятки тысяч рублей.

Такая особенно крупная игра велась главным образом в Екатеринбурге, среди золотопромышленников и купечества, к которым присоединялись довольно часто и кое-кто из горных инженеров и чиновников.

Когда случалось такой компании азартных игроков сражаться на зеленом поле в семейных домах или даже у главного начальника во время больших, именинных вечеров или балов, то один из постоянных членов ее, купчик Зарезов, являлся туда каждый раз с изрядным запасом вина и шампанского. Он прекрасно знал привычку своих партнеров подкреплять время от времени свои силы живительной влагой.

Корзины и кульки таких запасов лежали в экипаже Зарезова под охраной всем известного кучера его, Митрофана.

Во время кратких антрактов карточной баталии все ее участники с Зарезовым во главе выходили в ограду и вдохновлялись для дальнейших подвигов разнообразным содержимым нещадно опустошаемых корзин и кульков.

В мундирах и фраках, некоторые даже без шляп, окруживши экипаж, стояли картежники и подставляли свои стаканы Митрофану, который, отбив горлышко у бутылки, наполнял их различными винами, сообразуясь с известным ему вкусом каждого. В темные ночи сцена эта освещалась стоявшим на козлах фонарем и представляла собой довольно оригинальную жанровую картинку.

Исключительно карточные вечера устраивались большей частью в квартирах холостяков и не всегда проходили спокойно и миролюбиво. Иногда, хотя и очень редко, из-за каких-нибудь пустяков, а подчас и из-за более или менее крупного и не совсем благовидного поступка, совершенного кем-либо из партнеров, возникали шумные пререкания, горячие споры и даже чувствительные потасовки.

Подобные инциденты проявлялись, впрочем, только в тех случаях, когда в числе партнеров попадались личности с не совсем чистоплотными замашками, личности, не стеснявшиеся под шумок и передернуть карту во время метки банка и припрятать в рукав лишнего туза, в стуколоке или трынке, словом, так или иначе сплутовать и незаконно поживиться на счет ближнего.

Слышал я, между прочим, об одном весьма комичном эпизоде, действующими лицами которого были горный чиновник и заводской священник со своей благополучной супругой, а зрителями – хозяин дома, командир полуроты и денщик его, солдат.

Это было ранним летним утром.

С вечера и всю ночь у ротного командира человек пять-шесть партнеров дулись целую ночь в стуколку; трое из них разошлись по домам почти на рассвете, а двое – чиновник и священник, затеяли еще сыграть вдвоем несколько королей в пикет.

Попику сильно не везло, и вот он вздумал сплутовать и подменить карту, но сделал это так неловко и неудачно, что был накрыт и уличен своим партнером, так сказать, на месте преступления. Оба они в эту минуту, подкрепляя силы в течение ночи живительной влагой, находились уже в заметно возбужденном состоянии.

Не говоря лишних слов, горный чиновник, мужчина плотный и крепко сложенный, схватил за редкую, клинообразную бороденку малорослого и тщедушного отца Ивана, вытащил его из-за стола и стал водить по комнате, хладнокровно приговаривая:

- Батя, не плутуй! Батя, не плутуй!

Попик упирается, кричит, стонет, а хозяин и денщик, глядя на эту сцену, помирают со смеху.

Между тем, незадолго до того отзвонили к обедне, которую, как очередной священник, должен был служить отец Иван. И вот в самый разгар только что приведенной сцены в комнату врывается его жена, шустрая и бойкая попадья. Увидев, в каком унизительном и жалостном положении находится ее супруг, она с визгом и криком кидается ему на помощь. Но чиновник при появлении попадьи выпустил из рук еще более поредевшую бороду отца Ивана, а попадья, ухватив его за рясу, потащила домой, осыпая на прощанье и хозяина и гостя самой изысканной и отборной бранью.

Картина получилась поистине презабавная и грустная.

Но случай этот не пошел впрок отцу Ивану. Он не переставал проводить дни и ночи за картами; не переставал в минуты несчастья передергивать карты; все больше и больше продолжал манкировать своими обязанностями и в конце концов был расстрижен и лишен духовного сана.

В общем, результаты азартной игры были неблагоприятны для большинства картежников. Солидные, переходившие из одного кармана в другой куши никого из них не обогатили, но материальное состояние подорвали многих, особенно семейных.

Зато для лакеев, державших карты в домах хозяев картежников, где чаще всего велись азартные игры, эти последние представляли постоянную и обильную жатву, которую без всяких затрат снимали они с драгоценного зеленого поля.

В течение одного вечера тратилась нередко целая масса карт: чуть кому не повезет, он кидает на пол колоду и берет новую. К утру на пол комнаты валялись они дюжинами. А за каждую дюжину, обходившуюся при покупке в их шесть рублей, игроки уплачивали двенадцать. Следовательно, лакеи выгадывали на картах сто процентов чистого барыша.

Немудрено поэтому, что в течение нескольких лет некоторые долго служившие на одном месте, лакеи имели полную возможность сколотить весьма изрядный капиталец.

В случае безденежья хозяев они охотно снабжали их заимообразно довольно крупными суммами, которые при первом же благоприятном результате игры возвращались им с процентами. Но случалось иногда, что хозяева в конце концов прогорали и оставались неоплатными должниками своих лакеев. Последние, впрочем, безропотно мирились с этим, ибо и помимо пропавших в долгу денег, у них все же оказывались настолько солидные капиталы, что они вскоре же меняли свое низкое лакейское звание на более высокое и видное.

Так, например, один из подобных лакеев открыл большую, прилично обставленную гостиницу с прекрасным буфетом, хористками, отдельными кабинетами и тому подобными удобствами, и управляя ею, до самой смерти жил себе припеваючи.

XII

Мелкое чиновничество также доставляло себе в праздничные и торжественные семейные дни разного рода развлечения, подражая в этом отношении своему начальству. Только именинные празднества и вечеринки его отличались большей простотой и непринужденностью и устраивались, разумеется, в значительно меньших и скромных размерах.

Простой рабочий люд, в свою очередь, тоже не оставался без развлечений.

В осеннее и зимнее время играли среди них первенствующую роль так называемые посиделки. Более или менее значительная компания знакомых между собой девушек и парней собиралась у кого-либо из соседей, имевших лишнюю комнату или горницу. Там, при свете горящей лучины, сидя за прялками, молодые девушки и женщины распевали хоровые песни, балагурили в антрактах с парнями и угощались разным незатейливым лакомством: пряниками, орехами и семечками от подсолнухов.

Угощение это приобреталось обыкновенно любезными кавалерами вскладчину, и радушно предоставлялось в полное распоряжение прекрасного пола.

Среди кавалеров всегда находились и музыканты, развлекавшие собравшееся общество игрой на балалайке или гармонике. При этом более веселые и удалые пускались в пляс и ловко отхватывали трепака.

Во время Святок по вечерам ходили по улицам и заходили в знакомые избы толпы ряженых.

На Масленице устраивались общественные ледяные горы или катушки, с которых мужчины на небольших санках скатывали знакомых женщин и девушек.

Кроме того, любимыми забавами подростков и молодых мастеровых были игры в снежки и города, или крепости.

Последняя состояла в том, что на пруду, на некотором расстоянии одна против другой расчищались две четырехугольные площадки и огораживались со всех сторон довольно высокими и толстыми, сделанными из снега стенами.

Сооружения эти назывались крепостями или городами.

Каждая из них имела свой гарнизон и свои снаряды, состоявшие из плотно скатанных снежных комьев.

Во главе гарнизонов стояли особые начальники-коменданты, которые распоряжались ими во время штурма крепости, занятой противником или при защите от нападения последнего, своей собственной.

Приступая к штурму, толпа мастеровых стремительно, с громким гиканьем и криками «ура!», бросалась на неприятельскую крепость, нещадно осыпая противника снежной картечью и стараясь всеми силами пробить снежные стены и ворваться внутрь крепости.

Само собой, что если по окончании военных действий и не оказывалось убитых, то легко раненных насчитывалось каждый раз весьма немало.

Весною, на Пасхе, в Троицын и Духов день, а летом – в Петровки, устраивались на площадях общественные качели, обыкновенные и вращающиеся.

Большая часть мужского персонала не прибегала в этих случаях к возбуждающим средствам, полштофтам и шкаликам, хотя, конечно, встречались среди него и слегка выпившие; но их сравнительно бывало немного, а совершенно пьяные насчитывались единицами.

А между тем, в прежнее время, когда процветал откуп, не только в горных городках, маленьких заводах, но и в более или менее людных селениях недостатка в питейных заведениях не было. Но или пили умереннее, или вели себя скромнее, или строже был надзор за общественным порядком и благочинием, только такого пьяного разгула, таких безобразий и бесчинств, какие в последние годы наблюдались и наблюдаются в праздничные дни среди заводского и фабричного люда, в прежнее крепостное время, по крайней мере, ну Уральских заводах заметно не было.

Ни о каких хулиганах, ни о какой расправе ножами, ни о беспрестанных увечьях и даже убийствах, совершаемых ныне пьяными ордами, там и не слыхивали. А если и случалось порой что-либо подобное, то уже представляло собой нечто исключительное и чрезвычайное.

Это тем удивительнее, что, во-первых, в крепостное время кабаки, как известно, процветали всюду, а откупщики с их громадным штатом доверенных, целовальников и сидельцев, страшно богатели и благоденствовали, и, во-вторых, уровень умственного развития прежних заводских мастеровых был значительно ниже, чем нынешних, и большинство их не знало даже грамоты.

Казалось бы, что при таких условиях скорее должен был выработаться более грубый элемент горнозаводского населения, чем современное его поколение. И это несомненно имело бы место, если бы каждая семья рабочего люда не стояла в старину на крепких устоях, освященных обычаем и преданием.

Воспитанная в страхе Божием, повиновении родителям и уважении к старшим, прежняя заводская молодежь была, естественно, и сдержаннее, и почтительнее, и скромнее нынешней и не представляла, подобно ей, каких-то особых и подчас несуразных требований.

Познакомив читателя с разнородными развлечениями всех слоев общества, упомяну кстати, еще об одном из них, которое доставлял и чиновникам и рабочему люду сплав заводского весеннего каравана.

Каждый завод устраивался при такой реке, которая удовлетворяла бы следующим условиям: во-первых, чтобы она, при запружении ее плотиной, давала возможность образованию такого скопа воды, которого было бы достаточно для приведения в действие водяных двигателей заводских фабрик в течение целого года. Во-вторых, чтобы река эта или непосредственно, или посредством другой, в которую она впадает, сообщалась с какой-либо значительной и судоходной, если и не в течение всего лета, то хотя в весеннюю пору рекой.

На первой или второй из них, смотря по тому, где оказывалось более удобное и подходящее для стоянки барок местечко, возводилась плотина с шлюзами и устраивался небольшой пруд.

По берегам речки и пруда селились рабочие, занимавшиеся постройкой барок и входившие в состав судовых команд каравана.

Таким образом, возникали поселки, носившие название пристанских селений, или просто заводских пристаней.

В каждом из них имелся приличный заводской дом на случай приезда начальства, и несколько просторных зданий магазинов для склада и хранения доставляемых с завода металлов и изделий.

Заведывание пристанью поручалось особому смотрителю из урядников или мелких чиновников, с небольшим штатом вахтеров, писцов и сторожей.

До пристаней заводские производства доставлялись гужем, на лошадях.

Берега горных речек, по которым сплавлялись барки, состояли местами на довольно значительном протяжении из высоких, самых прихотливых форм скал, то совсем голых, то густо покрытых хвойным лесом, и считались чрезвычайно живописными.

Поэтому некоторые инженеры и чиновники, пользуясь весенним караваном, устраивали нечто вроде пикников, спускаясь целой компанией из мужчин, дам и детей, на главной барке-казенке, верст за шестьдесят и более вниз по реке до какой-либо деревни, связанной с заводом грунтовой дорогой. Отсюда в поданных из домов экипажах, возвращались в завод уже на лошадях.

На палубе казенки всегда имелись каюты для караванных служащих. В более просторных и удобных из них располагались обыкновенно все участвовавшие в пикнике лица. За недостатком помещения в каютах, разбивались на палубе временные холщевые палатки.

Вот настал день, предназначенный для отвала каравана от пристани.

Ряд барок, нагрузка которых заводскими произведениями была окончена еще накануне, со своими лоцманами, рулевыми и прочими судорабочими, стоял уже вдоль берега, ожидая сигнала тронуться в далекий путь.

Ранним утром, один за другим, подкатило к пристани несколько экипажей с участниками пикника, которые тотчас же взошли по сходням на казенку и расположились на ее палубе.

Вслед за тем появился на ней и священник с причтом и начал служить напутственный молебен.

Только что он окончился, как раздались один за другим три залпа из небольшой медной пушки, укрепленной на носу казенки.

Это – сигнал к отвалу каравана.

Вся посторонняя публика спешила сойти с барок и последние одна за другой, во главе с казенкой, стали отходить от пристани и то медленно, то быстро, смотря по скорости течения воды, понеслись вниз по реке, по хорошо известному лоцманам фарватеру.

Пока барки проходили по знакомым еще местам, собравшееся на казенке общество занималось чаепитием. Одна из старших дам принимала на себя обязанность хозяйки и усердно угощала всю компанию. За утренним чаем следовали завтрак, обед, вечерний чай и ужин.

В антрактах велись разговоры, затевались игры и уже непременно составлялась партия в бостон или ералаш.

Во время остановки на ночевку желающие сходили на берег, гуляли, любовались окрестностями, ловили рыбу и вообще времени даром не теряли.

Таким образом, в знакомой дружной компании весело и непринужденно небольшое общество проводило два-три дня, а иногда и более. Последнее зависело от разных непредвиденных и неизбежных порой при всякого рода путешествиях обстоятельствах.

Случалось иногда, что одна из барок, уклонившись от фарватера, становилась на мель и останавливала на время дальнейшее движение остальных барок. Тогда все судовые команды являлись на помощь замелевшей барке и общими усилиями старались как можно скорее снять ее с мели.

Общество, пользуясь подобным обстоятельством, высаживалось на береге и с интересом следило за ходом работ, дружно и толково производившихся рабочими.

Достигнув намеченного пункта, участники пикника, хотя и несколько утомленные непривычным водяным путем-дорогой, но все же довольные, что совершили его, усаживались в поданные им экипажи и кружным путем возвращались домой.

Караван же, с большим или меньшим благополучием, направлялся далее и вступал в Каму. Из Камы, смотр по месту, куда назначена доставка заводских произведений, часть барок шла вниз по Волге, пользуясь попутным течением, или поднималась бечевой, а впоследствии пароходом, вверх по реке до Нижнего Новгорода.

Случалось, что некоторые барки, не доходя до места назначения, разбивались о крутые и скалистые берега горных речек, особенно Ая и Чусовой, довольно частые, под прямым углом изгибы и страшная быстрина течения которых, несмотря на опытность лоцманов, нередко служили главной причиной аварий заводских барок.

Добытые по спаде весенних вод из затонувших барок металлы и изделия складывались на берег и уже значительно позднее, в середине лета, доставлялись к местам их сбыта.

Для этого сооружался особый так называемый дополнительный караван, состоявший из судов значительно меньших размеров, называемых полубарками.

И для пристанских жителей дни, предшествовавшие отвалу каравана, представляли собой особые местные праздники. Их родственники и знакомые, отправляясь на целые пять месяцев в качестве судовой команды в Нижний Новгород и заполучив вперед известную часть довольно высокой рабочей платы, считали долгом доставить на прощание своим односельчанам возможно больше удовольствий предложением обильного угощения водкой, закуской и лакомствами.

У караванных рабочих, подобно рекрутам, было в обычае последние дни перед уходом каравана вволю попировать и повеселиться. Устраивались качели и скакульки, разбивались палатки торговцев; водились хороводы; раздавались звуки балалаек и гармоник, и весь небольшой контингент пристанского населения проводил около недели так же шумно и весело, как и во время праздников Пасхи.

Так текла целые десятки лет ровной и тихой струей общественная жизнь на Уральских заводах.

Только три крупные события, и то на короткий срок, нарушили за все это время ровное и спокойное течение.

Два из них заключались в посещении Уральских заводов высокими гостями, а именно: герцогом Максимилианом Евгеньевичем Лейхтенбергским – в начале 40-х и наследником цесаревичем Александром Николаевичем – в начале 50-х годов.

Герцог, сколько помнится, посетил все главные заводы, за исключением Богословского, а наследник цесаревич – только Екатеринбург и Миасские золотые промыслы.

Из посещений герцогом Кушвинского завода я смутно припоминаю следующий эпизод:

Часть улицы и стоявший на ней дом горного начальника, в котором помещался его величество со своей свитой, были прекрасно иллюминированы. Толпы народа теснились около дома и, по появлении на балконе герцога, приветствовали его дружными и громкими криками «ура!». Его величество выходил на балкон несколько раз и кидал в толпу мелкие серебряные монеты, которые подхватывались ей, причем, разумеется, не обходилось без свалки и неизбежных последствий ее – толчков, тумаков, а порой чувствительных зуботычин.

Третьим событием, случившимся летом 1845 года, было землетрясение. Оно ощущалось в большей или меньшей степени в разных местах Гороблагодатского округа и представляло собой едва ли не единственный случай сейсмического явления на Урале.

Мне было тогда около пяти лет, и случай этот до сих пор прекрасно сохранился в моей памяти.

Отца и матери не было дома. Я играл в зале, а моя бывшая кормилица, продолжавшая жить у нас в качестве няни, сидела в детской у кровати спавшего брата. Вдруг послышался какой-то странный глухой шум. Стены и оконные стекла дома заметно дрогнули, все легкие предметы, как, например, розетки на подсвечниках и на висевших по стенам бра затрепетали и зазвенели, как будто какая-то невидимая рука полегоньку их встряхивала; небольшие столики, стулья и прочая легкая мебель чуть заметно, но все же явственно колебались; даже пол, словно палуба судна во время качки, слегка покачивался.

Не постигая, что все это значит, не столько напуганный, сколько удивленный, я оставил игрушки и стоял среди зала в полнейшем недоумении. Из него меня вывела вбежавшая ко мне няня. Бледная, страшно перепуганная, она схватила меня за руку и, бросившись на колени перед образом. Крикнула:

- Светопреставление? Молись! Молись!

Она истово закрестилась и стала класть земные поклоны. Я последовал ее примеру и, также став на колени, начал усердно молиться.

Землетрясение продолжалось очень недолго, не оставив по себе никаких следов, а потому навеянные им на большинство заводских жителей страхи и ужасы вскоре же рассеялись.

Небезынтересно узнать, какие мизерные оклады получали наши отцы и деды, и каким образом ухищрялись они при этих условиях не только сводить концы с концами, но и жить домовито, на широкую ногу и даже с некоторым комфортом.

Принимая в расчет все суммы, входившие в общий оклад содержания по должности, т.е. жалованья, столовые и квартирные деньги[10], по штату 1847 года инженеры получали в год:

Горные начальники – от 1500 до 1800 р.

Их помощники – 900 р.

Управители заводов - от 540 до 825 р.

Их помощники и смотрители – от 300 до 480 р.

Механики – 420 р.

В настоящее же время горные начальники получают 6000-7000 р., управители – 3000-3600 р., смотрители – 1500-2400 р., высшие конторские служащие – 1200-2400 и низшие 300-600 руб.

По сравнении нынешних окладов с прежними увидим, что первые увеличены более, чем в четыре раза против последних, а жизненные запасы вздорожали, сравнительно с прежними, самое большее в 2,5 или 3 раза, и то собственно местные, а все привозимое издалека, не только не вздорожало, но, благодаря пароходам и железным дорогам, даже несколько подешевело.

А между тем нынешние значительно увеличенные оклады только что обеспечивают семейным служащим более или менее скромную, без особых затей и излишеств, жизнь и возможность дать своим детям высшее образование.

Поэтому и общественная жизнь заводского общества стала ныне совсем иной.

Прежние требования ее постепенно и незаметно суживались, а частые и многолюдные балы и вечера, широкое хлебосольство и гостеприимство давно уже уступили место значительно более скромным, редким и менее людным вечеринкам.

Немало способствовал этому и наплыв в заводскую среду разноведомственных элементов, которые стали держаться особняком и составлять свои отдельные кружки из прямых своих сослуживцев.

Таким образом, если принять в расчет все вышесказанное, то окажется, что нашим дедам и отцам, при их скромных окладах жалованья и широких замашках, было бы немыслимо сводить концы с концами, если бы не имелось у них под рукой добавочных средств из иных побочных источников.

Источники эти действительно существовали и были известны не только главному местному, но и высшему петербургскому горному начальству.

Впрочем, подобные источники, как всем известно, обретались в старину и во всех других ведомствах, чиновники которых, также получавшие весьма скудные жалованья, не упускали случая пользоваться ими самопроизвольно и черпать из них такие суммы, какие оказывались необходимыми для удовлетворения потребностей, приличной известному чину и положению жизни.

Мало того, само высшее начальство нередко предоставляло кому-либо из подчиненных так называемое хлебное местечко, с единственной целью – дать возможность поправить на нем расстроенное состояние или удовлетворить приставших с ножом к горлу кредиторов, которым задалживались порой чиновниками весьма крупные суммы.

Поэтому не ради обличения и обличения, вдобавок, бесполезного, ибо в настоящее время не найдется ни одной служившей при крепостном праве личности, а единственно ради полноты картины былой заводской жизни, я позволю себе указать те источники, которые служили в старину горным инженерам и чиновникам значительным подспорьем к их мизерным окладам.

XIV

Источники эти можно подразделить на постоянные и временные.

К первым относились:

1) Оброк, взимавшийся с мастеровых и работников за освобождение их на годичный срок от заводских работ и увольнения в разные места для частных заработков.

Число мастеровых, конных и пеших работников в каждом округе почти всегда более или менее превышало потребность их для выполнения назначенных по смете заводских работ. Вот этот-то излишек рабочего люда, состоявшего главным образом из разного рода ремесленников, и увольнялся заводским начальством для сторонних заработков.

Эта чисто экономическая операция, не принося особого ущерба делу, доставляла между тем обоюдную выгоду: заводское начальство приобретало более или менее изрядную сумму, а мастеровые и работники зарабатывали на стороне значительно более, чем своей работой на заводе, принимая в расчет и уплату оброка.

2) Все сбережения, какие только удавалось сделать заводоуправлению в материалах и припасах, назначенных по смете на разные заводские производства.

Количество этих сбережений представляло разность между действительными остатками припасов и материалов к концу заводского года, и теми, которые выводились в бухгалтерии по конторским книгам, на основании приходо-расходных документов.

Разность эта считалась экономией или сбережением, и, будучи реализована, поступала в личное бесконтрольное распоряжение начальства. Последнее, само собой, уделяло из нее известный процент в пользу некоторых служащих, так или иначе причастных к хозяйственной части завода.

3) Излишек в выделанных заводом металлах.

Излишек этот происходил от похода, который полагался смотрителю металлического магазина. При ежедневном приеме с весу от рабочих выделанных ими металлов.

На весовую скалку накладывались зараз до 50-ти пудов, из которых один процент, т.е. около 10-ти фунтов вычитался, что к концу года при выделке, например, в 60000 пудов, давало до 600 пудов излишка.

Последний сдавался обыкновенно частным образом караванному смотрителю, который по прибытии в Нижний Новгород сбывал его железоторговцам, а вырученные деньги, за удержанием известного комиссионного процента, вручал, по возвращении домой, или управителю или смотрителю металлического магазина, смотря по тому, какой степенью доверия пользовался последний у первого.

4) Вскрышка пустых пород на золотых промыслах.

Действительная стоимость добычи из недр земли золота главным образом зависела от количества ее, содержащегося в одном пуде пустой породы.

Чем значительнее было это содержание, тем меньше для добычи известного количества его приходилось вскрывать пустой породы, а самая добыча обходилась гораздо дешевле.

При составлении ежегодных смет назначалось вперед, какое именно количество золота должно было быть добыто и сколько кубических сажен пустых пород вскрыто и свезено к местам их свалки. Вместе с тем определялась приблизительно и средняя стоимость золотника золота.

Само собой, что смети составлялись крайне осторожно, с некоторым запасцем и уж конечно, не в ущерб промысловым служащим.

Поэтому вскрышки пустых пород производилось в натуре значительно менее, чем это значилось по сметам.

А между тем работа эта требовала наибольших расходов, в которых, естественно, являлись довольно изрядные сбережения. Последние, как подспорье к скудному содержанию, шли в пользу служащих и делились между ними сообразно с служебным положением каждого, по усмотрению местного управителя, которому, разумеется, доставалась львиная доля.

Хозяйственные и лично во все входившие управители получали в этом случае значительно более, чем менее хозяйственные и слишком доверявшие приисковым смотрителям и надзирателям.

Усчитать же последних, как непосредственно заведываших работами на золотых приисках, было чрезвычайно трудно и даже, пожалуй, совершенно невозможно.

Отвалы пустой породы, сваленные на неровной, с ямами и оврагами, местности имели самые разнообразные и неправильные формы, для вычисления объемов которых даже высшая математика оказалось бы бессильной.

5) Заводские караваны, или доставка водой с заводов их произведений к местам сбыта.

Операция эта представляла свои доходные статьи, которыми пользовались исключительно караванные смотрители и ближайшие их помощники. Разве только небольшие крупицы из этих доходов уделялись ими бухгалтерам, охотно помогавшим составлять надлежащие по форме отчеты в израсходовании сумм, отпущенных авансом на разные караванные потребности.

Главную статью караванных расходов представляли разного рода аварии.

Сядут ли барки на мель, разобьются ли они о подводные камни и погрузятся со всем своим содержимым на дно реки, потерпят ли путем-дорогой какие-либо значительные повреждения, тотчас же вызываются смотрителем целые артели рабочего люда, плотников, кузнецов и чернорабочих из ближайших к месту аварии селений. Дружными усилиями таких артелей или поднимаются замелевшие барки, или разгружаются затонувшие и все их содержимое добывается из воды и складывается поблизости на берегу, или тщательно исправляются и починяются поврежденные части барок.

За все эти работы смотритель расплачивается с артелями наличными деньгами, отбирая от местных сельских властей надлежащие в получении выданных сумм расписки.

Само собой, что каждый смотритель показывал в этих составленных им расписках значительно большее число работавших людей, а недовыданные таким образом суммы оставлял в свою пользу.

Чем больше случалось в пути каравана разных несчастий, тем выгоднее было это для смотрителя.

Поэтому часть из числа всех указанных в отчете его аварий была порой вымышлена, но обставлена и оформлена как следует, с приложением надлежащих расписок и тому подобных документов.

Уличить в таких неправильных и корыстных действиях караванного смотрителя было чрезвычайно трудно и даже, пожалуй, невозможно. Находившиеся в его распоряжении низшие служащие и судорабочие никогда бы его не выдали, ибо также пользовались при этом кое-какими не лишними для них выгодами.

Каждый завод имел своего караванного смотрителя, заведывавшего сплавом судов до того пункта водного пути, где все отдельные заводские караваны соединялись вместе и поступали в ведение и управление одного или двух главных караванных.

Чины окружной и заводской полиции имели также свои доходы. Первые от частных заводоуправлений, которым за это, разумеется, где только можно, мирволили; а последние – от лица торгового и промышленного сословия, а также и от откупа.

Конторские чиновники, игравшие некоторую роль в заводской, судебной и хозяйственной части, получали в свою очередь известную мзду в виде благодарности просителей за советы по разным исковым, тяжебным и иным делам и делишкам.

Словом, не было такого заводского учреждения, в котором не нашлось бы кое-каких хотя самых маленьких источников для извлечения добавочных средств к получавшемуся чинами этих учреждений казенному жалованью.

Временным источником служила только одна ежегодная командировка на Нижегородскую ярмарку для закупки там на весь округ мелочных припасов, которых расходовалось каждый год на десятки тысяч рублей, и которых нельзя было приобрести у местных торговцев.

Командировка эта давалась преимущественно чиновнику для разных поручений, но временно пользовались ей и другие горные чиновники, в тех случаях, когда у них встречалась насущная нужда в особом пособии, как, например, для сооружения приданого к свадьбе дочери, или покрытия других подобных, вызванных житейскими обязательствами, временных и непредвиденных расходов.

Одновременно с официально полученной таким чиновником из главной конторы ведомостью о количестве подлежащих закупке на ярмарке мелочных припасов, уже частно передавался ему смотрителем припасного магазина особый список тех же припасов, оказывавшихся в экономии.

Количества последних включались в число закупленного, а следующие за них по среднесправочным ценам деньги удерживались при расчете с продавцами и аккуратно доставлялись по принадлежности.

Справка о средне-справочных ценах выдавалась особым ярмарочным учреждением, причем благодаря взяткам, цены эти показывались выше действительных.

Таким образом чиновник имел возможность уделить в свою пользу более или менее кругленькую сумму, несмотря на то, что в благодарность за командировку привозил всегда своему начальству, как бы в виде гостинца, изрядные запасы разных хозяйственных продуктов и снадобий.

Все высшие горные чиновники и вообще разные второстепенные начальствующие лица пользовались еще безвозмездно и личным трудом рабочего люда.

Кроме полагавшихся горным инженерам и лесничим денщиков, штабс-офицерам по два и обер-офицерам по одному, предоставлялись еще в полное их и других чиновников распоряжение, по одному или более мастеровых, преимущественно из столяров, портных, сапожников и тому подобных ремесленников, а также и из простых рабочих для исполнения обязанностей кучеров, сторожей, лакеев и прочей домашней прислуги.

На счет заводских же сумм содержался в каждом горном городе довольно многочисленный и весьма недурной струнный оркестр. Музыканты формировались из состава низших чинов, которые номинально числились на разных мелких конторских и заводских должностях и получали присвоенное тем должностям.

Расход на приобретение музыкальных инструментов относился обыкновенно или в счет каких-либо заводских работ, или в счет расходов по ремонту казенных зданий и механизмов.

Кроме казенного жалованья, музыканты получали еще более или менее приличную плату от членов общества за игру на их балах, вечерах и любительских спектаклях.

Из этой платы известная, более значительная доля шла капельмейстеру, а остальная часть распределялась между прочими музыкантами, сообразно искусству каждого.

Но если горные чиновники и пользовались разного рода доходами, то пользовались умеренно и лишь настолько, чтобы иметь возможность вести издавна установившийся на заводах образ жизни. Это подтверждается тем фактом, что по смерти или выходе в отставку большинства инженеров и чиновников не оказывалось у них ни крупных капиталов, ни ценных недвижимых имений.

Между тем, как известно, чиновники, занимавшие доходные должности в других ведомствах, сплошь да рядом наживали в старину солидные состояния и приобретали прекрасные, в сотни душ, поместья.

Не замечалось на казенных заводах и той чрезмерной эксплуатации крепостного люда, какая наблюдалась в имениях помещичьих и районах прежних окружных управлений, где из крепостных и государственных крестьян выжимались подчас последние соки, а сами они доводились нередко до полного разорения.

А если и встречались на казенных заводах случаи притеснения меньшей братии, то это всегда было, есть и будет всюду, где только существуют начальники и подчиненные, сильные и слабые, богатые и неимущие.

В подтверждение умеренного пользования в старину на заводах разными доходами можно привести те благоприятные условия, при которых приходилось служить нашим отцам и дедам.

Все без исключения заводские служащие жили хозяйственно и домовито. Каждый держал лошадей, коров, коз, овец и разную домашнюю птицу; каждый имел и огород, и покос, а порой и пашню, доставлявшие ему и все потребные для домашнего обихода овощи и необходимый для скота корм.

Все это вместе с дешевизной прочих предметов первой необходимости, позволяло им при небольших, сравнительно, денежных затратах, не только вполне прилично содержать семью, но и позволять себе более или менее широкое радушие – хлебосольство и гостеприимство.

Если последние и требовали более дорогих привозных продуктов, каковы вина, десерты и закуски, то и в этом отношении заводское общество действовало расчетливо и экономно. Все эти продукты приобретались из первых рук, с Нижегородской ярмарки, через посредство заводского чиновника-комиссионера, и обходились несравненно дешевле, чем если бы были куплены в лавках местных торговцев, у которых к тому же иных из них и вовсе не было.

Да и относительно вин можно сказать, что кроме шампанского, часто и при каждом случае употреблявшегося, остальные сорта их подавались очень редко, во время больших вечеров и обедов. Вообще же разные столовые вина с успехом заменяли домашние наливки и запеканки из всевозможных ягод, между которыми особенно выделялась и славилась на Урале княженичная, как более вкусная, ароматная и сравнительно редкая.

Наливки в каждом семейном доме заготовлялись в изобилии и обходились крайне дешево, ибо водка, на которой они и настаивались, отпускалась всем занимавшим более или менее видные должности горным чиновникам бесплатно. Местный откуп, в этот случай, отдавал распоряжение своим доверенным доставлять ежемесячно известное количество ведер или частей их каждому отдельному лицу, сообразно с занимаемым им служебным положением.

По поводу княженичной наливки сохранился на Урале следующий рассказ.

Однажды за обедом в доме управителя Т-ва, Глинка в первый раз попробовал этой наливки и пришел от нее в восторг.

- Что это за прелесть, - выпивая и смакуя ее, проговорил Владимир Андреевич. – Настоящий нектар. Откуда она у тебя, любезнейший? – спросил он хозяина.

- Домашнего приготовления, ваше превосходительство, - отвечал последний. – Лет восемь лежала в подвале. Все приберегал на черный день, вот и пригодилась.

- На черный день? Это к моему-то приезду? Вот так комплимент. Удружил, любезнейший!

И Глинка громко и благодушно расхохотался.

Смеялись и остальные гости, кроме хозяина, который страшно сконфузился и даже струсил; он вообразил, что неудачное выражение его может повредить ему по службе, чего, конечно, не случилось, ибо Глинка прекрасно понимал, что выражение это вырвалось у Т-ва невольно и совершенно неумышленно.

Более значительные расходы, которые приходится ныне затрачивать отцу семейства на среднее и высшее образование сыновей в доброе старое время, можно сказать, почти совсем не существовали.

Сыновья с 10-12-ти летнего отправлялись на казенный счет в горный или лесной корпус, в техническую школу, пробирное и Лисинское училища, где на казенный же счет не только давалось им среднее и высшее образование, но и все они за весь 8-10-ти летний учебный период времени пользовались там и полным содержанием.

Следовательно, родителям оставалось только подготовить мальчиков к поступлению в эти учебные заведения. А как подготовка эта требовала весьма немногого, то обыкновенно поручалась какому-нибудь более подходящему лицу из местного учительского персонала.

Такие учителя получали за свой труд от 2-х до 4-х рублей в месяц, смотря по тому, с одним или большим числом учеников приходилось им заниматься.

Для ознакомления детей с иностранными языками, первоначальные знания которых требовались при поступлении в корпуса, родители прибегали или к помощи молодых инженеров, или гувернанток, всегда почти имевшихся в домах высших начальников.

Последние охотно разрешали своим гувернанткам давать уроки посторонним детям в домах их родителей, и даже у себя на дому, одновременно со своими детьми.

А если еще принять в расчет, что, благодаря даровым ремесленникам, горным чиновникам не приходилось платить за работу платья, обуви, мебели, экипажей и части разной хозяйственной утвари, которые поэтому обходились очень дешево или даже совсем ничего не стоили, то станет понятно, что на удовлетворение всех домашних потребностей, включая в их число и частные приемы гостей, и балы, и прочие общественные развлечения, расходовались каждым их них сравнительно весьма скромные суммы, далеко уступающие тем, которые затрачиваются при гораздо менее широком образе жизни современными заводскими служащими.

XV

Контингент заводского общества в крепостное время в течение полстолетия состоял почти из одних и тех же элементов служилого чиновного люда.

Плодясь и множась, последний доставлял заводам поколение за поколением, так сказать, плоть от плоти и кровь от крови своей. Поколения эти, выросшие при одних и тех же условиях, сохраняли и передавали из рода в род все обычаи и нравы своих предков.

Новых посторонних элементов появлялось в заводах сравнительно так мало, что они естественно, не внося в общественную жизнь ничего нового, вскоре же поглощались ею и невольно подчинялись всем ее издавна установившимся условиям и требованиям.

Поэтому среди заводских служащих не выделялось за все крепостное время никаких чем-либо особенным прославившим себя личностей.

Встречались умные и не особенно далекие, талантливые, бесталанные, способные и не очень способные, но обладавших выдающимися способностями в каких-либо профессиях или искусствах не встречалось ни одного.

И это понятно.

Как и чем человек с артистическими или научными наклонностями имел бы возможность усовершенствовать и развить их в заводах или горных городах, где почти безвыездно приходилось коротать ему целые годы и где не существовало ни театра, ни оперы, ни библиотеки, ни музеев, ни художественных галерей, словом, решительно ничего, что могло бы служить ему необходимыми и желанными источниками.

Положение таких людей было поистине печально и почти всегда влекло за собой крайне неблагоприятные и пагубные для них последствия.

Положим, подобных личностей, благодаря одинаковым условиям воспитания, встречалось весьма немного; но все же они изредка проявлялись и влачили иногда долгие годы в совершенно чуждой им среде и обстановке.

Случалось, что, не находя выхода из своего положения, они предавались разным вредным развлечениям, выкидывали ряд всевозможных эксцентричностей и слыли между сослуживцами какими-то чудаками и оригиналами.

К числу такого рода субъектов принадлежал, между прочим, и горный инженер Семен Иванович Горский.[11]

Способный, развитой, остроумный, страстный любитель литературы, музыки и пения, словом, обладавший разными артистическими наклонностями, но вместе с тем нетерпеливый и легко увлекающийся, он не только не любил, но даже ненавидел свою специальность и манкировал ей при каждом удобном и неудобном случае.

Вместо того, чтобы посвящать свое время служебным занятиям, он употреблял его на свои излюбленные занятия: играл на гитаре и виолончели, распевал романсы и арии, писал разного рода стихи и сатиры, на выдававшиеся общественные и служебные случаи или на кого-нибудь из сослуживцев и знакомых, принимал горячее участие в любительских и всему этому отдавался всецело, но ненадолго и какими-то порывами.

Не встречая в окружавших его лицах должного сочувствия к своим артистическим забавам, он нередко раздражался, хандрил и прибегал к обычному в этих случаях средству, помогающему людям забывать на время из горести и печали. С каждым годом он все более и более пристращался к дарам Бахуса, под влиянием которых характер его делался постепенно еще нетерпеливее и несдержаннее.

К несчастью, в одну из минут увлечения он сделал предложение, женился и, еще не достигший тридцатилетнего возраста, был уже семьянином. К жене, обыкновенной заводской барышне со скудным домашним образованием и ограниченным развитием, он вскоре же охладел, и семейная жизнь их шла очень негладко и оставляла желать многого.

Не любивший горного дела и крайне нерадиво к нему относившийся, Горский естественно не мог преуспевать по службе и постепенно отставал в этом отношении от своих товарищей и сверстников. Это еще более раздражало и настолько озлобляло его, что он спешил скорее излить свою злобу в остроумных сатирах, беспощадно громивших всех без разбора: и товарищей, и начальство.

А сколько всевозможных забавных, нелепых, а подчас и диких выходок и по службе, и в обществе, и дома выкидывал он в своей жизни – трудно представить.

Вот некоторые из них.

Помощником управителя промыслов, где Семен Иванович уже несколько лет занимал должность смотрителя, был назначен Андрей Петрович Карышев[12], который был значительно моложе его по выпуску.

Согласно прежней военной дисциплине и субординации, все смотрители по приезде нового помощника управителя спешили ему представиться. Но Горский не поехал. Это показалось обидным Карышеву, и он пожаловался управителю.

- Вероятно, он не был извещен о вашем приезде, - сказал на это последний.

- Этого я не знаю.

- Наверно. Я распоряжусь.

И вот по приказанию управителя, из заводской конторы было послано Горскому предписание с уведомлением, что вновь назначенный помощник управителя, капитан Андрей Петрович Карышев, прибыл к месту служения и вступил в отправление своих обязанностей.

Семен Иванович, получив это предписание, прочел его, усмехнулся и настрочил следующий рапорт:

«Из предписания конторы от такого-то числа за таким-то номером мне стало известно, что сюда прибыл некий Андрей Петров Карышев, о чем и имею честь донести конторе».

Отослав такой рапорт, сам же все-таки не поехал явиться к Карышеву.

К этой выходке, которая не прошла бы бесследно для всякого другого, ближайшее начальство отнеслось крайне снисходительно и только невольно усмехнулось.

В другой раз, будучи командирован на разведки, несколько недель прожил он в небольшой деревне, занимая горницу при избе промыслового рабочего.

Одолеваемый в часы досуга страшной скукой, он стал чудить там не переставая.

Подкрадется осторожно к какой-нибудь одиноко сидевшей бабе и пугнет ее выстрелом из пистолета; или заберется ночью в огород и закричит диким голосом «караул!» и тем взбаламутит и поднимет на ноги чуть не всю деревню.

А однажды, зайдя в избу к хозяйке, старушке Маремьян, и не застав ее, вздумал от нечего делать произвести у нее нечто вроде ревизии.

Осмотрев все уголки, всю домашнюю утварь, подошел он, наконец, к русской печи, открыл заслонку и заглянул в ее внутренность. Печь оказалась уже истопленной, оставшиеся и частью еще раскаленные угли – загребенными к сторонке, а на поду печи стояли пирог, горшок с щами и латка с курицей, которые готовились хозяйкой к обеду своего постояльца.

«Постой-ка, - подумал Горский, - я тебе сюрприз устрою», и, быстро сбегав в горницу, вернулся с небольшой картонной коробкой пороха, уложил ее в печь, за горшок, а сам скрылся на полатях.

Ничего не подозревавшая старуха является в избу, подходит к печи, берет ухват и начинает подвигать горшок с щами к жару, т.е. к углям, а вместе с ним к ним де придвигает и коробку с порохом.

Как успела Маремьяна отойти от печи и закрыть заслонку, как вдруг раздался взрыв и все содержимое печи полетело из нее вон, разбивая оконные стекла и рассыпаясь всюду по избе.

Старуха страшно перепугалась, стоит, трясется вся и недоуменно бормочет:

- С нами крестная сила! Мать, Пресвятая Богородица!

А Горский лежит на полатях и заливается хохотом.

А то еще возвращался он темной зимней ночью в крытой кибитке из дальнего прииска домой. Дорога была скверная; лошади шли вяло и терпение Семена Ивановича стало истощаться.

Вынув часы, чтобы рассчитать, долго ли еще придется ехать, он в темноте, кроме чуть белевшегося циферблата, конечно, ничего не увидел. Уж он вертел часы и так и этак, усиленно напрягая зрение, но все напрасно: стрелок на часах различить не было никакой возможности. Сильно раздраженный и без того скверной дорогой и медленной ездой, тут уже Горский не выдержал и страшно раскипятился.

- На кой же вы черт, проклятые, коли времени указать не можете! – крикнул он и швырнул часы вместе с цепочкой в лежавшие по краям дороги сугробы снега.

Хотя на другой день и послано было их разыскивать, но напрасно – так они и пропали.

Немало проделывал Семен Иванович подобных эксцентричностей; немало выпустил на свет Божий прекрасных и остроумных стихов и сатир, метких словечек и эпитетов, награждая ими кого придется – и знакомых, и родных, и ближайших начальников.

Немудрено, что такие наклонности и свойства характера мало способствовали служебным успехам Горского.

Из этой артистической, крайне способной и даже, можно сказать, талантливой натуры мог бы выработаться при иных условиях недурной поэт, сатирик, музыкант, актер, словом, все, кто угодно, но только не горный инженер, которым сделала его судьба совершенно случайно.

Прослужив двадцать лет и не достигнув за это время даже капитанского чина, Семен Иванович вынужден был уйти в отставку и распроститься навсегда с горнозаводской службой.

Конечно, как в семье встречаются порой уроды, так и среди заводского общества встречались разные чудаки и оригиналы, но таких, как Горский, не было никого.

Но вот наступила знаменитая эпоха – освобождение крестьян от крепостной зависимости.

Большая часть разных отдельных частей управления, которые в крепостное время были подчинены одному только горному начальству, распределились уже между другими ведомствами. Стали появляться на заводах новые лица с новыми взглядами, привычками, требованиями, а одновременно с этим стала постепенно видоизменяться и заводская общественная жизнь, которая в конце концов сделалась неузнаваемой и почти во всем одинаковой с общественной жизнью всех вообще больших и малых городов Российской Империи.

Ал. Горельский.

2 марта 1905 г.

Г. Пермь



[1] В десятке и сотне могло заключаться и несколько более десяти, или ста человек.

[2] От 36 до 48 рублей

[3] Батальонные командиры были только в трех пунктах: в г. Екатеринбурге, Златоустовском и Кушвинском заводах.

[4] Звание, соответствующее канцелярскому служителю.

[5] Официальное название должности.

[6] При нем в прежнее время существовало среднее лесное учебное заведение, а ныне лисинское лесничество служит местом практических занятий студентам Лесного института

[7] Фамилия вымышлена

[8] Фамилия вымышлена

[9] Фамилия вымышлена.

[10] Квартирные деньги не полагались имевшим квартиры в натуре

[11] Фамилия вымышлена.

[12] Фамилия вымышлена.



Материалы подготовлены к публикации при поддержке гранта РГНФ 13-14-59010 «Формирование уральского дискурса в российской периодике XIX века»

вернуться в каталог