Дом Пастернака. ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

ПИСАТЕЛИ О ПЕРМИ: литературные публикации 18-19 вв.


Р.Ф. Уголок Родины. Путевые очерки и заметки // Вестник Европы. 1908. № 6.


I

Как-то летом, прокатившись по Волге и Каме до Перми, мы вздумали навестить наших знакомых, живших в городе Чердыни.

Из Перми в Чердынь ежедневно ходят пароходы. Всего часов сорок пути вверх по Каме, Вишере и Колве, на которой и стоит Чердынь. Пароходная пристань – в трех верстах от города, в селе Серегове, откуда приходится ехать вдоль берега на лошадях.

Чердынь – как о том повествуется в «Пермских летописях» – была некогда главным городом области Биармии, которая занимала все пространство к западу от Урала между реками Печорой, Камой и Вишерой.

В XIII-м веке в грамотах, данных новгородцами князю Ярославу Ярославовичу, в первый раз упоминается о пермском крае, как о подвластном Новгороду.

С этого времени новгородцы начали заводить торговые сношения с зауральскими племенами и вывозили из пермской страны меха, золото и серебро.

Чердынь, или, как она тогда называлась, «Пермь, великая Чердынь», основана (точных данных о времени основания не имеется) новгородскими купцами с коммерческой целью и имела в то время большое значение, так как не только была складочным местом меновой торговли Азии и Европы, но и вела торговые отношения не только с Новгородом, но и с южной Азией. Караваны арабских и персидских купцов ходили из Каспийского моря по Волге и Каме через Чердынь на Печору. Это доказывают находимые при раскопках близ Чердыни на Колве древнейшие арабские и персидские монеты. В первые года после завоевания Сибири сообщение ее с Европейской Россией велось также только через Чердынь: путешественники плыли вверх по Вишере, затем переваливали через Урал к городу Лозьва, который был построен в верховьях реки того же имени. Здесь путешественники отдыхали, запасались новыми судами и плыли к Тобольску вниз по Лозьве, Сосве, Тадве и Тоболу. Этот чрезвычайно трудный путь существовал не долго, но следы его видны и до сих пор.

Нынешний город Чердынь живописно разбросан на очень высоком берегу Колвы. Подъем с реки чрезвычайно крутой и длинный, и в дождливое время чердынцы в течение сотни лет ежедневно мучились, калечили лошадей и ломали телеги, чтобы привезти бочку воды, а в случае пожара при ветре город мог выгореть дотла. Обыватели прекрасно это понимали, но надеялись на русское «авось» и жалели денег на водопровод. Только лет десять тому назад городскому голове с большим трудом удалось собрать нужную сумму, и в настоящее время водопровод проведен и действует прекрасно.

В Чердыни всего четыре улицы параллельно Колве и несколько переулков. Жителей 4.000: купцы, крестьяне и преимущественно мещане. Интеллигенции очень мало: несколько лесничих, три врача, учителя, земские начальники, судейские, податной инспектор.

В городе семь церквей, из которых самая древняя – Богословская; две приходских школы для мальчиков и девочек, городское четырехклассное училище для мальчиков, низшие ремесленное училище с общежитием, женская гимназия, земская больница, недурная земская библиотека, археологический музей, общественный сад и клуб, где довольно часто устраиваются любительские спектакли.

В общем о Чердыни можно сказать, что это городок довольно культурный, но слишком отдаленный: за ним только еще верст на триста существует почтовый тракт, а дальше уже нет путей сообщения, кроме жалких тропинок, протоптанных звероловами и обозами кулаков, скупающих за бесценок у жителей Печоры пушнину и дорогую рыбу.

Небольшое общество чердынских интеллигентов живет довольно дружно; квартиры без всяких удобств, но зато и не дороги (пять комнат рублей 12), провизия дешевая, особенно рыба и дичь. Осенью рябчики привозятся возами и до наступления холодов продаются обывателям по 10 и 15 коп. пара; но как только начнутся морозы, купцы тотчас же скупают весь товар, годный для вывоза, и подымают цену до 45 и даже 60 коп. за пару.

В Чердыни до 50-ти лавок, в которых можно достать все необходимое, но обыватели предпочитают покупать в общественной лавке, открытой лет пятнадцать тому назад несколькими чиновниками по инициативе одного сосланного в Чердынь польского ксендза. Собрав тысячи две, основатели общественной лавки выписали из Москвы разного товара и открыли сначала маленькую лавочку. При добросовестном управлении дело пошло прекрасно, и в настоящее время общественная лавка ведет оборота на сотни тысяч. Снабжая всевозможным товаром не только жителей окрестных сел, но – пермяков и вогулов отдаленных волостей уезда, эта лавка поддерживает цены и умеряет аппетиты купцов, которые ее ненавидят.

В былое время они продавали все, что хотели, назначая цены по произволу, и случалось, что купец, рассердившись на кого-нибудь из чиновников, совсем отказывался продавать ему самое необходимое, - например, бутылку вина для больного.

В Чердыни много богатых купцов, между которыми есть даже миллионеры. В старейших фирмах встречаются типы комедий Островского: гнет над домашними, алчность, самодурство и скупость, а в то же время добродушие и широкое гостеприимство; пожалеет купец дать рубль в долг бедняку или пожертвовать сотню на какое-нибудь общественное дело и не поскупится по случаю именин или свадьбы устроить гостям лукулловское угощение с разливанным морем шампанского, а для простого народа выкатит бочки пива. Обрадовавшись даровщине, бедные люди напиваются до бесчувствия; а полиция подбирает их на улицах и отвозит в больницу на попечение медицинского персонала.

Наиболее состоятельные из купцов не особенно стремятся дать детям высшее образование и находят вполне достаточным курс четырехклассного училища, а тем более гимназии.

Нельзя того же сказать о чердынских мещанах; они готовы вынести всевозможные лишения, чтобы дать детям высшее образование, а уездное земство – нужно отдать ему справедливость – никогда не отказывает в стипендиях беднейшим из обывателей.

Говоря о чердынских купцах, нельзя не упомянуть о Печоре, с которой тесно связано благосостояние не только торгового люда, но и всего края. Река эта течет на протяжении двух тысяч верст между высокими, утесистыми берегами, мелководна, порожиста и несудоходна почти до Яшкинской пристани. Отсюда Печора течет спокойнее и судоходна все 400 верст до ее впадения в Северный Ледовитый океан. Якша, первый жилой пункт на Печоре, не может быть названа деревней, потому что домов здесь почти нет, а стоят только сараи и амбары, охраняемые сторожами.

Вниз по Печоре везется хлеб, соль, одежда, обувь, колониальные и мануфактурные товары; вверх по реке – пушнина, пух, перья, порвань, а преимущественно рыба: прекрасная печорская семга, сельди, омули, пельма и друг.

При таком рыбном богатстве Печора могла бы иметь огромное торговое значение и снабжать рыбой не только Сибирь, но и Европейскую Россию.

Для этого нужно соединить Печорский бассейн с Камой. Был когда-то проект прорыть канал в волоке или перешейке длиною почти четыре версты между реками Волосницей и Вогулкой. Волосница – приток Печоры, а Вогулка – приток Еловки, впадающей в Березовку, приток Вишерки, которая впадает в Колву. Тогда восстановилось бы прямое сообщение между Ледовитым океаном и Каспийским морем. Этот грандиозный проект не приведен в исполнение, так как требует огромных затрат.

Одно время предполагалось провести железную дорогу от Якши до Усть-Еловки и расчистить реку Березовку, но и этот проект не осуществлен; печорские грузы провозились зимою, когда замерзнут болота с Якши на Усть-Еловку шестьдесят верст сухим путем.

Много лет чердынцы ведут торговлю с Печорой через Якшу, но не далее, как восемь лет тому назад, между Чердынью и Яшкинской пристанью не было даже колесной дороги. Грузы шли от села Ныроба, где кончался земский тракт по протоптанной тропе, по замерзшим болотам, через такие высокие и крутые горы, что при спуске возы привязывали к стволам деревьев и осторожно спускали их вниз на веревках, как по блоку. Таким образом, грузов от Чердыни на Якшу проходило каждую зиму до полумиллиона пудов.

Только семь лет назад, чердынскому уездному земству удалось, наконец, добиться разрешения губернского собрания на проведение колесного пути от Ныроба до Якши. В настоящее время дорога эта в 139 верст уже проведена, и благодаря этому край несколько оживился.

Из-за отсутствия путей сообщения в уезде и население не увеличивается: в среднем, на квадратную версту приходится 2,1 человека, а в северно-восточной части, с более суровым климатом, - всего только 0,4 человека.

В восточной части уезда живут вогулы и зыряне, а пермяки и русские – повсюду. При суровости климата земледелие не составляет главного занятия крестьян; травосеяние уже кое-где начинается, огороды разводят только для себя. Главный заработок населению доставляют охота, рыбная ловля, выжигание угля для заводов, сплав лесных материалов на Волгу и дров на солеварни и работа на чугуноплавильных заводах. Имея столько заработка, чердынцы не только никогда не голодают, но даже не терпят нужды. Безлошадных дворов менее пяти процентов на весь уезд.

Чердынский край мало исследован, но и по тому, что о нем известно, можно с уверенностью сказать, что это богатый край: нефть на Печоре, о которой жители знали еще в начале прошлого столетия; рыбы, птицы, звери, золото, богатая железная руда и миллионы десятин леса представляют немалую ценность, а какие богатства еще хранятся в недрах земли – останется неизвестным до тех пор, пока не обратят внимания на этот край, не проведут в нем дорог, не наследуют его и не заселят удобные для заселения места.

Теперь следует сказать о том, что осталось в Чердыни от ее далекого прошлого. Время сохранило нам на восточной стороне города вал, с которого, как говорит предание, чердынцы скатывали на неприятеля бревна; остатки Бабиновской дороги, проложенной при Федоре Иоанновиче от Соликамска до Верхотурья через Чердынь крестьянином Бабиным и (самую древнюю в Пермской губернии) Богословскую церковь. Церковь эта строилась шведскими пленниками по обету сибирского губернатора, Матвея Петровича Гагарина, в продолжение двенадцати лет. В 1718 году постройка окончена, и во вновь выстроенный храм перенесли все церковные принадлежности из старой деревянной церкви, которая осталась от Богословского монастыря, основанного в XV-м веке вскоре после того, как пермяки приняли крещение.

Богословская церковь имеет два придела: внизу предел во имя Иоанна Богослова, вверху – во имя Вознесения. Нижняя Богословская церковь разделена на две половины поперечной каменной стеной с тремя проходами соответственно трем вратам иконостаса. Стены выбелены и не имеют никаких украшений. Лики святых на образах давно выцвели; в алтаре хранится Евангелие, печатанное при Алексее Михайловиче. В задней половине храма еще недавно стояли лавки для сиденья и трапезы. Устройство верхней церкви Вознесения – такое же, как и в Богословской.

В настоящее время в Богословской церкви служат пять раз в год; она не имеет причта и приписана к Богоявленскому приходу.

Кроме упомянутых выше памятников, о былом значении Чердыни свидетельствуют монеты X и XI веков и разные серебряные и медные вещи с изображением зверей, птиц и змей, находимые при раскопках в городищах Покчи, Вильгорода, Искора и на Колве. Однажды близ Чердыни найден был клад на 6.000 руб. азиатскими монетами, в другой раз – кольчуга из чистого серебра.

II.

Как только мы познакомились кое с кем из общества, то сейчас же стали расспрашивать, нет ли в окрестностях Чердыни каких-нибудь достопримечательностей.

– О, конечно, есть и даже несколько! – был ответ. – Первая достопримечательность – у вас перед глазами. Это гора Полюд или как ее обыкновенно называют – «Полюдов камень».

Мы взглянули по указанному направлению: по горизонту шла невысокая цепь гор; вершина одной из них, самой высокой, напоминала своей формой скалу памятника Петра I; это и есть Полюдов камень.

– С Полюда, – говорили нам чердынцы, – открывается чудный вид на десятки верст. Кроме Полюда, стоит еще посмотреть историческое село Ныроб и реку Вишеру с ее величественными камнями и быстрым течением.

Любопытство туриста не давало нам покоя, и мы с нетерпением ждали удобного случая предпринять поездку для осмотра чердынских красот.

Скоро два знакомых земца предложили нам и одной молоденькой, жизнерадостной учительнице поехать с ними 5-го июля в Ныроб и в деревню Бахари, находящуюся на берегу Вишеры, у подножия Полюда.

Пропустить такой случай было бы преступлением, и в назначенный день, рано утром, несмотря на проливной дождь и безнадежно серое небо, мы вчетвером в двух тарантасах выехали из Чердыни. В уезде мало земских дорог, но те, которые проведены, содержатся в образцовом порядке. Экипаж наш катился как по аллее парка. Мы подняли верх, застегнули фартук и чувствовали себя вполне комфортабельно.

В пяти верстах от Чердыни находится большое селение Покча – в древности крепость и резиденция воевод, а в настоящее время резиденция богачей Чердынского уезда, ведущих торговлю с печорским краем. Всю зиму в Покче идет постройка барж, которые, по вскрытии реки, спускаются в Колву и направляются вниз на Каму и Волгу. Обыкновенно строители из страха, как бы кто не сглазил, скрывают день спуска в виду готовой баржи, и только когда она уже спущена, начинают праздновать событие выпивкой хозяев и рабочих.

В Покче два начальных училища для мальчиков и для девочек, иконостасная мастерская, из которой образа развозятся в соседние губернии, и церковь с очень дорогими церковными принадлежностями. От Чердыни до первой станции Вильгорода – 17 верст; еще 17 верст – и мы выезжаем в Искор – в древние времена большой город, ныне – ничем не замечательное село.

В десяти верстах от Искора находится село Ныроб. Здесь решено было остановиться. На земской почтовой станции мы с удовольствием напились чаю и отдохнули, а затем пошли осматривать достопримечательности Ныроба: часовню в память Михаила Никитича Романова и две древние церкви – зимнюю Никольскую и летнюю Богоявленскую.

Ныроб – село историческое. Сюда, по приказанию Бориса Годунова, в 1601 году, сослан был боярин Михаил Никитич Романов, брат митрополита Филарета и родной дядя царя Михаила Федоровича.

Предание говорит, что Михаил Никитич был красавец, огромного роста и необыкновенный силач. Скованного по рукам и ногам, его привезли в Ныроб в глухой кибитке со стражей, под начальством Романа Андреевича Тушина, и посадили на железной цепи в яму, куда подавали ему хлеб и воду.

Ныробцы жалели несчастного пленника и, чтобы как-нибудь облегчить его участь, посылали к тому месту, где была яма, играть детей, которым давали провизию для заключенного; дети, бегая и играя, спускали незаметно в яму то, что получали от родителей. Наконец, кто-то из ныробцев донес об этом Тушину, который застал детей на месте преступления, узнал, что они это делали по приказанию родителей, и сообщил Борису Годунову. Годунов приказал отвезти пять ныробцев в Казань и пытать.

Михаил Никитич прожил в яме около года и умер с голода.

Григорий Отрепьев приказал перевезти его тело в Москву и похоронить в монастыре у Спаса-на-Новом.

Ныробцы чтут Михаила Никитича, как святого, и богомольцы надевают на себя его оковы и простаивают в них всю длинную великопостную службу.

За сердечное отношение к Михаилу Никитичу ныробцы пользовались разными царскими милостями: Михаил Федорович сложил с ныробских крестьян все подати и пожаловал селу церковные принадлежности, т. е. иконы, ризы и книги; Алексей Михайлович наделил причт землей. Петр Великий отнял льготы у крестьян, но ныробское духовенство до 1852 года оставалось в привилегированном положении.

5-го июля, в день нашего приезда, в Ныробе было уже много богомольцев, ожидавших крестного хода в Чердынь с иконой Николая Чудотворца. В церквах весь день горели свечи, и трудовые народные копейки, как из рога изобилия, сыпались в церковные кружки.

Шествие с иконой начинается 6-го утром, при колокольном звоне с обеих церквей. К этому времени в село собирается до шести тысяч богомольцев.

Из Ныроба мы поехали обратно в Искор, так как другого проездного пути до Бахарей нет.

Дождь перестал. Незаметно сплошные серые покрывала обратились в группы густых, причудливых облаков и в небольшой просвет показался клочок голубого неба; он стал быстро оттеснять полчища своих воздушных врагов, развертываться шире и шире, и наконец солнце залило всю окрестность ярким светом. Дорога и мокрый лес блестели как покрытые лаком. Капли дождя сверкали на высокой траве и на множестве цветов, окаймлявших дорогу.

От Искора мы проехали семнадцать верст на юг, до села Оралова, где остановились на час, чтобы осмотреть земскую школу. Школа произвела хорошее впечатление. Помещается она в двух-этажном деревянном доме; вверху – три светлых, довольно больших комнаты для трех отделений; внизу – квартира учителя. При школе есть маленькая библиотека с книгами для детей и для народа. Учеников обоего пола в ораловской школе бывает до пятидесяти человек, преимущественно местные жители, но есть несколько и из соседней деревни; учатся дети охотно.

Нужно сказать в похвалу чердынскому земству, что оно старается обставить школы как следует и никогда не отказывает в присылке нужных учебников и школьных принадлежностей. Учителя получают тридцать рублей жалованья и даже более, при готовой квартире, и хотя пенсий им не давалось, а только пособия, но в принципе земство признает необходимость обеспечить учительский персонал на старости, и теперь, быть может, этот вопрос уже решен в положительном смысле. В Чердынском уезде есть несколько церковно-приходских школ, но жители предпочитают земские, потому что священники часто пропускают уроки, тогда как на земских учителей почти никогда не бывает жалоб. В таком уезде, как Чердынский, где много раскольников, церковно-приходские школы – только помеха грамотности и обременение земского бюджета. Так, напр., в северной части уезда, в одном селе, где много сектантов, по желанию архиерея открыта была церковно-приходская школа, но население не пожелало посылать в нее своих детей, и учеников оказалось всего человека четыре. Земство сочло невозможным расходовать четыреста рублей для такого количества учащихся, и на эти деньги открыло в соседней деревне земскую школу; тогда желающих учиться оказалось больше, чем можно было принять.

III.

От Оралова до Бахарей – всего десять верст. Было три часа, когда мы въезжали в эту небольшую, заурядную деревеньку, разбросанную по берегу Вишеры у подножия Полюда. Остановились мы на земской квартире, в ветхом домишке.

Есть предание, что Полюд получил свое название от силача Полюда, жившего когда-то недалеко от этой горы. Верность предание подтверждается тем, что в новгородских летописях 1268 года в числе новгородских граждан упоминается Полюд, а потому можно предположить, что близ Полюда было какое-нибудь новгородское поселение, во главе которого стоял один из упомянутых граждан.

Пока наши спутники хлопотали о найме лошадей для поднятия на Полюд, мы с учительницей вышли на балкон полюбоваться Вишерой. Боже! Какой чудный воздух вдохнули мы! Какая-то особенная свежесть и в то же время удивительная мягкость! Внизу струилась Вишера; на противоположном берегу между двумя зелеными холмами ютилась деревенька.

Скоро вернулись наши спутники, а минут через десять у ворот стояли уже две телеги, запряженные в пары. Закусив наскоро для подкрепления сил, мы покатили на Полюд. Широкая дорога шла по смешанному лесу, подымаясь совершенно для нас незаметно. Мы беседовали с нашим возницей, забавляясь его своеобразной речью. В Чердынском уезде говорят чрезвычайно оригинально: довольно вяло, уснащая речь маленькими частичками, как-то: де, ка, ну, то, и удивительно своеобразно протягивая концы фраз. Это распевание концов придает речи некоторую музыкальность, особенно когда несколько чердынцев соберутся вместе побеседовать и каждый кончает фразу, разнообразя подпевание на все лады. Наш возница, к тому же, «цокал», т. е., употреблял ц вместо ч, что делало речь его еще забавнее.

Сначала дорога была хорошая, потом – сносная, так что лошади могли трусить мелкой рысцой, но через четверть часа деревья стали сдвигаться все ближе и ближе, чаще попадались корни и упавшие лесины и, наконец, езда сделалась мученьем. Мы стоически подпрыгивали чуть не на пол-аршина, стараясь легче упасть в кузов телеги и цепляясь за что попало, чтобы не ушибиться. Наконец, терпение наше истощилось; мы вышли из телеги и заявили, что пойдем пешком. Тотчас же распрягли и спутали лошадей, одного возницу оставили сторожить, так как поблизости попадаются медведи, другого взяли с собой и пошли дальше. Скоро дорога превратилась в узкую тропинку, которая круто подымалась вверх между двумя стенами высокого, густого леса. Такой запущенный, сырой лес на местном наречии называется «парма». Мы шли молча и поднимались все выше и выше по извивавшейся лесной тропинке.

Мы ощущали какой-то трепет ожидания; казалось, что нам предстоит увидеть что-то необыкновенно величественное и красивое, и мы поминутно обращались к своим спутникам с вопросом: скоро ли вершина? Над нашим нетерпеньем подсмеивались и говорили, что уже недолго осталось идти. На одном из поворотом высокий бесконечный лес пресекся, и мы увидели внизу что-то чудное, широкое, особенно заманчивое сквозь блестящую дымку, но минута – и за поворотом видение исчезло.

Мы шли уже среди приземистых берез и сосен, среди начинавшей желтеть травы; характер растительности указывал на то, что мы близки к вершине. Тут часто попадались деревья с отрезанными бурей верхушками; вместо зеленой травы рос мох и истрепанный желтый кустарник.

Еще несколько сот шагов, и мы – на вершине Полюда, на высоте 1.720 футов.

Прежде всего нам бросились в глаза раскиданные по всей вершине, точно нарочно высеченные из камня, огромные кубы и параллелепипеды.

Среди них возвышается скала, на которой лежит большой камень; в одном месте он отстает от скалы и образует как бы навес.

Нам сказали, что под этим навесом жил какой-то геолог, занимавшийся исследованиями на Полюде.

Как только мы оглядывались вокруг себя, в нашей памяти почему-то ясно встала картина из Мильтоновского рая; какая – уже не помним, но общий характер грозного величия был налицо: кругом – угрюмые, серые скалы, а внизу – море темного соснового леса; вблизи различаются отдельные кедры и сосны; дальше – темно-зеленая масса. Глаз обнимает далекое пространство, и кажется, что перед вами лежит огромная географическая карта; синими пятнами представляются озера; зелеными кучками – леса; белесоватыми линиями извиваются Колва и красавица-Вишера. Можно было прекрасно ориентироваться с высоты Полюда. Мы отыскали Чердынь, от нее – окрестные деревни, озера и места, которые только что проехали. Села и реки, знакомые нам и учительнице только по имени, нам указывали наши спутники. Насмотревшись вдоволь, мы сели на краю обрыва, чтобы насладиться ощущением высоты. Недолго пришлось отдыхать. Солнце стояло уже низко, и пора было спускаться с Полюда. Сошли мы быстро и, среди разговора, незаметно; лошадей нашли целыми и невредимыми, хотя по близости виднелись свежие следы медведя. Очевидно, он бродил здесь поутру. Когда мы въезжали в Бахари, то уже вечерело. На Вишере угасал последний отблеск зари.

На берегу уже были приготовлены для нас две лодки – очень длинные и узкие, – называемые «душегубками» (выдолбленные толстые бревна с набитыми маленькими бортиками, отесанные на концах так, чтобы образовались нос и корма). Дно лодки было устлано соломой, по середине сделаны соломенные горки, к которым мы прислонили подушки и, устроив таким образом комфортабельные ложа, расположились по два человека в лодке, головами вместе, а ногами врозь. Стоймя поставленные подушки служили спинками, и сидеть было удобно. Хотя видеть своего соседа нельзя, так так двигаться в такой узкой и валкой лодке не позволяется, но разговаривать никто не мешает.

Вишера так быстра, что грести против течения невозможно, и потому приходится идти на шестах около берега, упираясь в дно реки. Вишерцы отталкиваются так искусно, что лодка идет прямо как стрела и очень плавно. Толчки чувствуются только на камнях, где вода пенится и вздувается. Мы плыли против течения; коренастый, загорелый старик стоял на носу и равномерно, как маятник, махал шестом.

Между тем, один из наших спутников занимал нас рассказами, и сообщил, что, ночуя как-то в пермятской деревушке, он поражен был неимоверным количеством тараканов в избе, и на вопрос, почему их не выводят, получил такой оригинальный ответ: «Ведь таракан больно чисто обиходит посуду; нéшто может человек так изобиходить горшки, как изобиходят тараканы?»

Таково убеждение хозяек, и потому они никогда не моют посуды, а ставят ее грязной на полку, и ждут, пока тараканы ее очистят.

Другой рассказ еще ужаснее. Как-то на масленице, которую пермяки очень чтят, наш знакомый попал в отдаленную пермятскую деревню. Войдя в какую-то избу, он застал всю семью за столом. В углу, на почетном месте сидела женщина с открытыми глазами, распухшая и посиневшая; оказалось, что это – труп умершей в тот же день роженицы.

- Зачем вы посадили за стол покойницу? – спросил наш знакомый. – Ведь это ужасно!

- А пусть с нами масленицу справлят, – отвечали ему.

Гроб на местном наречии называется «домовищем», и его обыкновенно начинают делать тут же при больном, когда он еще в полном сознании и далек от смерти. В подобных благодатных уголках Чердынского уезда нет телег, а ездят всегда на волокушах (две длинные палки с перекладиной, к которой привязывают груз), и не далее, как лет пятнадцать тому назад, не знали употребления спичек. И все-таки, несмотря на поразительную некультурность некоторых мест, в Чердынском уезде не слыхать, чтобы люди голодали или даже терпели особую нужду, потому что всюду есть какой-нибудь заработок.

Вишерцы развитее жителей северных волостей. В былое время они отличались честностью и чистотой нравов, занимались земледелием, были неутомимые охотники, искусные рыболовы и имели большие заработки: от сплава лесных материалов, от перевозки грузов и пассажиров в душегубках, а также от продажи кедровых орехов, при сборе которых часто срубались столетние кедры.

В конце пятидесятых годов Чердынский уезд объявили открытым для горной промышленности, и с той поры стали открываться в верховьях Вишеры, по ее притокам, Велсу, Улсу и Кутиму, сначала золотые прииски, а затем чугуноплавильные заводы. В расчете на легкий заработок вишерцы забросили поля, ружья и рыболовные снасти и бросились на заводы. Здесь они научились пить, потеряли честность и нравственность. «Отпетый народ вишерцы!» - говорят теперь о них в уезде.

Вишера течет на протяжении пятисот верст и прежде была судоходна на небольшом расстоянии; но лет десять тому назад ее очистили от камней, углубили в мелких местах, и в настоящее время от Чердыни до Усть-Ульса (последней деревне на Вишере) двести верст ходят пароходы с баржами; благодаря этому, вишерские душегубки потеряли большую часть заработка, так как перевозить приходится только почту, чиновников, да кое-какие пассажиров.

Наш спутник продолжал занимать нас рассказами, и, не замечая времени, мы двигались все дальше между зелеными пушистыми стенами леса, среди безлюдья и тишины. Но вот мы подъезжаем к высокой серой крепостной стене с круглыми выступающими башенками; по хребту ее стоят щеткой темные сосны.

Долго тянулся Ветлан, наконец оборвался – и снова пошли зеленые горки. Изредка попадались деревушки с прилегающими к ним желтоватыми четырехугольниками полей.

Скоро мы опять увидали еще один камень, отвесной скалой спускающийся к реке.

Наш спутник сообщил нам, что этот камень носит название «Говорливого», благодаря его необыкновенному эхо. Мы проплыли под ним, так как он значительно выступает над водой и образует как бы навес. Остановиться, чтобы послушать эхо, было неудобно; это делают обыкновенно плывя по течению.

Скоро мы пристали к селу Говорливому; на берегу Вишеры нам разостлали ковер и принесли самовар. Гребцы ушли на село отдыхать, а мы занялись закуской и чаепитием.

Мы проехали только одну станцию в восемнадцать верст. Этого расстояния достаточно, чтобы познакомиться с характером реки и насладиться ее красотами. Часа через два явились наши гребцы, и, угостив их чаем, мы поехали обратно.

Теперь лодка шла по течению, по середине реки; грести почти не приходилось. Против «Говорливого» камня мы остановились и начали кричать; сначала – отдельные слова: «Здравствуй! Кто ты?» Эхо повторяло их отчетливо, громко, точно передавая тембр голоса. Казалось, что в широкой башне Говорливого заключен кто-то – до того был реален исходивший из нее голос. Попробовали спеть короткую музыкальную фразу, и эхо повторило ее со всеми оттенками голосов.

Когда мы подплывали к Бахарям, уже взошла луна, и из мрачной лесной чащи неслось уханье филина...

Уезжая из Чердыни, мы думали о том, какое будущее у этого заброшенного богатого края. Невольно являлась мысль, во что бы он обратился в руках предприимчивых американцев или трудолюбивых японцев, и чем будет у нас, если судить по тому, как велись здесь наши дела до сих пор. Все это предсказать не трудно: вырубят и выжгут леса, перебьют зверя и птицу, выловят в реках рыбу, а добывать богатства из недр земли предоставят иностранным капиталистам.

Все чугуноплавильные заводы – в устьях притоков Вишеры, – Улса, Велса и Кутима, – прежние владельцы которых вели дело неумело и халатно, – в настоящее время куплены французской компанией, получившей разрешение на эксплуатацию вишерских богатств. Золотое дело, которое начато русскими в конце пятидесятых годов, до сих пор не может наладиться; все время ведутся разведки, но богатых россыпей пока не найдено, и на существующих приисках золота вымывается очень небольшое количество.

Р.Ф.



Материалы подготовлены к публикации при поддержке гранта РГНФ 13-14-59010 «Формирование уральского дискурса в российской периодике XIX века»

вернуться в каталог